Жанр: Классика
Прусский террор
...еди пруссаков и австрийских солдат, его можно было
бы легко узнать по серой куртке. Но Бенедикт был слишком уверен, что он видел,
как тот дрался уже за мостом, и не стал терять время там, где его друга не было.
Они спустились к равнине с разбросанными по ней купами деревьев; в глубине
ее тянулся лесок под названием Красивая поросль.
Ночь выдалась темной, луны не было, на небе не светило ни звездочки; можно
было подумать, что дым и пыль от сражения так и остались висеть в воздухе между
небом и землей. Время от времени широкие тихие зарницы приоткрывали горизонт,
будто огромное веко: на секунду вырывался луч белесого света и мертвенно-тускло
освещал пейзаж. Потом все опять погружалось в темноту, еще более густую, чем
раньше.
Когда зарницы угасали, единственный свет по обоим берегам Майна давали два
факела, которые несли прусские солдаты и который образовывал освещенный круг
диаметром в дюжину шагов.
Елена, белая, словно тень, и, словно тень, казавшаяся нечувствительной к
неровностям земли, шли посреди того круга и говорила, протягивая вперед руки:
"Там, вот там, там! ", когда ей казалось, что она видит неподвижно лежавшие
трупы.
Они подходили к указанному ею месту. Там в самом деле были трупы, и по
мундирам их можно было признать скорее за пруссаков или австрийцев.
Время от времени им приходилось видеть тень, скользнувшую среди деревьев,
и слышать быстро удалявшиеся шаги: то был кто-нибудь из тех презренных
мародеров, которые следуют за армиями нашего времени, как когда-то за древними
армиями шли волки, и которым помешали заниматься их омерзительным ремеслом.
Время от времени Бенедикт жестом останавливал шествие; воцарялось глубокое
молчание, и в этом безмолвии он громко кричал: "Карл, Карл! "
Елена, с остановившимся взглядом, с затаенным дыханием, казалась тогда
статуей Ожидания.
Ничто не слышалось в ответ, и маленький отряд вновь отправлялся на
розыски.
Время от времени Елена тоже останавливалась и машинально, едва слышно,
словно боясь собственного голоса, звала в свою очередь:
- Карл! Карл! Карл!
Они подходили к леску, и трупы стали попадаться все реже и реже. Бенедикт
опять сделал одну из тех остановок, вслед за которой наступала тишина, и в пятый
или в шестой раз крикнул:
- Карл!
Но на этот раз мрачный и продолжительный вой ответил ему и затих, заставив
вздрогнуть сердца самых храбрых.
- Что это? - спросил хирург.
- Это собака воет около мертвого, - ответил Фриц.
- Неужели же? .. - прошептал Бенедикт.
А потом тут же крикнул, направляясь на голос собаки:
- Сюда, сюда!
- Боже мой! - произнесла Елена. - У вас появилась какая-то надежда?
- Может быть; идите, идите сюда!
И, не ожидая факелов, он кинулся вперед. Выйдя к опушке леса, он опять
позвал:
- Карл! ..
Раздался тот же самый мрачный, жалостливый вой, но теперь он был уже
ближе.
- Идите сюда, - крикнул Бенедикт, - это здесь! Елена прыгнула через ров,
вошла в лес и, не обращая внимания на то, что на ходу она рвала в клочья свое
муслиновое платье, пошла вперед сквозь кустарник и колючие заросли.
Солдаты с факелами намеревались последовать за нею.
Там, в лесу, в нескольких местах послышался шум, который производили
убегавшие мародеры.
Бенедикт сделал знак остановиться, чтобы дать время этим людям убежать.
Потом, когда тишина восстановилась, он опять позвал:
- Карл! ..
И на этот раз, как и раньше, ему ответил мрачный и жалостливый вой, но так
близко, что у всех сжалось сердце. Солдаты отступили на шаг. Лодочник протянул
руку.
- Волк! - сказал он.
- Где? - спросил Бенедикт.
- Вот, вот, там, - сказал Фриц, показывая рукой. - Не видите разве, вон в
темноте глаза блестят как два угля.
И в этот миг вспыхнула одна из тех тихих зарниц. Ее свет проник сквозь
верхушки деревьев, и стал отчетливо виден силуэт собаки, сидевшей у неподвижного
тела.
- Сюда, Резвун! - крикнул Бенедикт.
Собаке пришлось сделать только один прыжок, чтобы оказаться рядом, она
мигом бросилась на грудь хозяину и лизнула его. Потом, заняв прежнее место у
трупа, она в четвертый раз завыла и на этот раз еще тоскливее, чем раньше.
- Карл здесь! - сказал Бенедикт. Елена кинулась, так как она все поняла.
- Но он мертв! - продолжал Бенедикт. Елена вскрикнула и упала на тело
Карла.
* XXX. РАНЕНЫЙ
Подошли факельщики, и в свете горевшей смолы вырисовалась живописная
мрачная группа.
Карл не оказался раздетым, как другие трупы, собака сторожила его тело и
сумела его защитить.
Елена распростерлась на нем, приложив губы к его губам, плача и стеная.
Бенедикт стоял на коленях около нее, а вокруг его шеи обвились собачьи лапы.
Хирург стоял, скрестив руки, как человек, который привык к виду смерти и
сопровождающего ее горя. Наконец, Фриц просовывал голову сквозь густую листву
деревьев.
Все участники этой сцены были тихи и неподвижны.
Вдруг у Елены вырвался крик; она выпрямилась и встала, вся в крови Карла,
с блуждающими глазами и рассыпавшимися волосами.
Все посмотрели на нее.
- Ах! - вскрикнула она. - Я схожу с ума. Потом, опять упав на колени, она
крикнула:
- Карл! Карл! Карл!
- Что случилось? - спросил Бенедикт.
- О! Сжальтесь надо мною, - произнесла Елена, - но мне показалось, что я
ощутила на своем лице его дыхание. Словно он дождался меня, чтобы испустить
последний вздох!
- Извините, сударыня, - сказал хирург, - но если тот, кого вы называете
Карлом, не мертв, в чем я очень сомневаюсь, то времени терять нельзя, нужно
оказать ему помощь.
- О, посмотрите, сударь! - сказала Елена, живо отстраняясь.
Хирург тотчас же наклонился к Карлу вместо нее. Солдаты приблизили факелы,
и стало возможным рассмотреть бледное, но по-прежнему красивое лицо Карла.
Рана на голове явилась причиной того, что вся его левая щека покрылась
кровью, и он был бы неузнаваем, если бы собака не вылизывала его, по мере того
как вытекала кровь.
Хирург сначала ослабил галстук, потом приподнял верх тела, чтобы снять
куртку.
Должно быть, рана была ужасна, так как куртка на спине была красна от
крови. Хирург расстегнул одежду и четырьмя ударами скальпеля с привычной
ловкостью разрезал рукав от ворота до обшлага, а куртку по всей длине спины, что
позволило ему, разорвав рубашку, полностью открыть всю правую часть груди
раненого.
Хирург попросил воды.
- Воды! - словно эхо, механически повторила Елена. Река была в пятидесяти
шагах от них. Фриц сбегал туда
и принес полный деревянный башмак, служивший ему для вычерпывания воды из
лодки.
Елена дала свой носовой платок.
Хирург смочил его в воде и принялся обмывать Карлу грудь, а в это время
Бенедикт поддерживал туловище раненого, прислонив его к своим коленям.
Только тогда стало заметно, что у Карла был сгусток крови и на руке.
Значит, у него было три ранения.
Рана на голове была незначительной: процарапана кожа под волосами, но
кости не были задеты.
Рана в груди на первый взгляд казалась самой тяжелой; и действительно,
кирасирская сабля вошла в трех дюймах от ключицы и вышла в спине над лопаткой.
Третья рана - она-то и была самая тяжелая - находилась на правой руке.
Отражая удары, Карл подставил внутреннюю сторону руки под удар лезвия
противника, и артерия была перерезана.
Однако эта рана спасла раненого. Большая потеря крови привела к обмороку,
а во время обморока кровь перестала течь.
В продолжение всего этого тягостного осмотра Елена не переставала
спрашивать:
- Он умер? Он умер? Он умер?
- Сейчас посмотрим, - ответил хирург.
И, взяв свой ланцет, он открыл вену на левой руке Карла. Сначала
вследствие обморока кровь не потекла, но, нажимая на вену, доктор сумел выдавить
из нее каплю теплой и красной крови.
Карл не был мертв.
- Он жив! - сказал хирург.
Елена вскрикнула и упала на колени.
- Что нужно сделать, чтобы вернуть его к жизни? - спросила она.
- Ему нужно перевязать артерию, - сказал хирург, - хотите, я отправлю его
в полевой госпиталь?
- О нет, нет! - вскричала Елена. - Нет, я с ним не расстанусь. Значит, вы
не думаете, что его можно довезти до Франкфурта?
- По воде можно. Признаюсь вам даже, что, видя интерес, который вы
проявляете к этому молодому человеку, я предпочел бы, чтобы скорее кто-то
другой, а не я, сделал эту трудную операцию. Так вот, если вы располагаете
каким-нибудь быстрым средством перевозки по воде...
- У меня есть лодка, - сказал Фриц, - и я отвечаю, если господин (и он
кивнул на Бенедикта) пожелает мне прийти на подмогу, я отвечаю за то, что мы
будем во Франкфурте через три часа.
- Остается только знать, - сказал врач, - при том, сколько крови он
потерял, проживет ли он эти три часа.
- Боже мой! Боже мой! - вскричала Елена.
- Не смею вас просить посмотреть сюда, сударыня, но вся земля залита
кровью.
Елена горестно закричала и прикрыла рукой глаза.
Разговаривая с Еленой, обнадеживая ее и пугая с ужасным хладнокровием
привыкших играть со смертью людей, хирург накладывал корпию по обе стороны
грудной раны и перевязывал эту рану бинтом.
- Вы опасаетесь, что он потерял слитком много кропи? Сколько же можно
потерять кропи, чтобы при этом не умереть? - спросила Елена.
- Все относительно, сударыня: мужчина такой силы, как тот, которого я
бинтую и данную минуту, может иметь и теле до двадцати четырех, двадцати пяти
фунтов крови. Он может потерять четверть ее. Но это - все.
- Но, наконец, на что же я могу надеяться и чего мне опасаться? - спросила
Елена.
- У вас есть надежда, что раненый доживет до Франкфурта, что он потерял
меньше крови, чем мне кажется, что умелый хирург сделает ему перевязку артерии.
У вас есть опасение, что начнется вторичное кровотечение сегодня или через
восемь - десять дней при потере струпа.
- Но, в конце концов, его ведь можно спасти, правда?
- У природы есть столько возможностей, что надеяться нужно всегда,
сударыня.
- Хорошо, - сказала Елена, - не будем терять ни минуты.
Бенедикт и хирург взялись за факелы, оба солдата подняли раненого и
перенесли его на берег.
Хирург отправился в Ашаффенбург, чтобы купить матрас и одеяло. Фриц их
принес.
Раненого поместили в кормовой части лодки.
- Нужно ли мне пытаться привести его в чувство? - спросила Елена.
- Или я должна оставить его в том состоянии, в каком он находится?
- Ничего не делайте для того, чтобы вывести его из обморока, сударыня. Его
обморок останавливает кровотечение, и, если перевязка артерии будет сделана до
того, как он очнется, его еще можно спасти.
Каждый сел на свое место вокруг раненого.
Оба пруссака стояли в лодке с факелами в руках, Елена стояла на коленях,
хирург поддерживал раненого, Бенедикт с Фрицем сели за весла. Резвун, вовсе не
возгордившийся, хотя он сыграл такую видную роль во всем деле, сел на носу и
горящими глазами изучал местность.
На этот раз проворная лодка, которую вели четыре сильные, умелые и
привычные к веслам руки, ласточкой скользила по поверхности воды.
Карл оставался в обмороке. Врач опасался, как бы ночная свежесть - она
всегда больше на реках, чем на земле, - не привела бы раненого в чувство. Но
этого не приходилось страшиться: Карл все время оставался неподвижен и не
подавал никаких признаков жизни.
Они прибыли в Деттинген. Бенедикт щедро расплатился с обоими пруссаками и
попросил хирурга, которому Елена смогла только протянуть руку и знак
благодарности, во всех подробностях отчитаться и поездке перед Фридрихом.
Бенедикт окликнул Ленгарта, заснувшего на сидении своей кареты.
Он должен был во весь опор вернуться во Франкфурт и позаботиться о том,
чтобы к их приезду слуги с носилками были на берегу Майна во Франкфурте.
Что же касается самого Бенедикта, то он вместе с Еленой и раненым
продолжал путь по воде, ибо вода была наиболее мягким способом передвижения,
какой можно было найти для умирающего.
Ближе к Ханау небо начало светлеть, широкая розовато-серебристая лента
протянулась над горами Баварии.
Легкое дуновение, что кажется дыханием зари, освежило растения, да и
сердца людей, утомившиеся за эту тяжелую и неспокойную ночь. Первые лучи солнца
вспыхнули во всех направлениях еще до того, как появилось само солнце; потом его
сияющий диск взошел из-за горы, и природа проснулась.
Елене показалось, что легкая дрожь пробежала по всему телу раненого.
Она вскрикнула, и это заставило обоих гребцов обернуться.
И тогда Карл, не двигаясь ни одним мускулом, открыл глаза, прошептал имя
Елены и опять закрыл их.
Все это произошло так быстро, что, если бы Бенедикт и Фриц не видели
этого, как и Елена, она стала бы в этом сомневаться!
Эти раскрывшиеся глаза, этот вздох, вытолкнувший одно слово, показались не
возвращением человека к жизни, а сном мертвого.
Иногда восход солнца оказывает такое действие на умирающих. Природа
совершает последнее усилие над ними и, перед тем как навсегда закрыться, их веки
приветствуют солнце.
Эта мысль пришла в голову Елене.
- Боже мой! - прошептала она, разражаясь слезами. Не последним ли был этот
вздох?
Бенедикт оставил на миг весло и приблизился к Карлу.
Он взял его за руку, пощупал пульс - пульс был незаметным. Он послушал
сердце - сердце казалось немым. Он осмотрел артерии - кровь в артериях больше не
пульсировала.
При каждой его попытке Елена шептала:
- Боже мой! Боже мой!
И наконец Бенедикт сам засомневался, как и она. Тогда он отыскал в
маленькой сумке, которую всегда носил при себе, небольшой ланцет и, повторяя
опыт врача, кольнул им раненого в плечо. Раненый, видимо, ничего не почувствовал
и не двинулся, но слабая капелька крови показалась там, куда перед этим вошло
острие ланцета.
- Мужайтесь! - сказал Бенедикт. - Он жив.
И он опять взялся за весло... Елена принялась молиться.
В первый раз молитва целиком пришла ей на память. До сих пор она
разговаривала с Богом только вздохами горя и надежды.
С предыдущего дня никто даже не задумался о еде, кроме фрица. Бенедикт
разломил хлеб и предложил кусок Елене.
Она с улыбкой отказалась, и это означало: "Разве ангелы едят? " Бенедикт,
который отнюдь не был ангелом, поел и принялся грести.
Они подплывали к Оффенбаху и уже видели, как вдали вырисовывались силуэты
Франкфурта. К восьми часам они должны были приплыть. Так и случилось: в восемь
часов лодка причалила у улицы, ведущей к порту.
Уже издали они узнали Ленгарта с его каретой, а рядом с ним находился
предмет, по форме походивший на носилки.
Итак, все данные наспех распоряжения были исполнены с умом.
Раненого приподняли с такими же предосторожностями, как и раньше,
переложили его на носилки и задернули в них занавески.
Бенедикт хотел уговорить Елену сесть в карету к Ленгарту, ибо у этой милой
девочки весь верх платья был испачкан кровью; но она закуталась в большую шаль и
пожелала идти рядом с носилками. При этом, чтобы не тратить время, она попросила
Бенедикта съездить за доктором Боденмакером - тем же врачом, что лечил барона
фон Белова.
Сама же она прошла весь город, от улицы Саксенхаузен к дому своей бабушки,
следуя за носилками с Карлом.
Люди смотрели на нее с удивлением, тихо переговаривались, подходили и
задавали вопросы Фрицу, который шел сзади, и, так как Фриц отвечал, что это идет
невеста за телом своего возлюбленного, а все знали, что мадемуазель Елена де
Шандроз была невестой графа Карла фон Фрейберга, каждый, узнавая прекрасную и
целомудренную девушку, с уважением отступал, давая дорогу и кланяясь.
Подойдя к дому, Елена увидела, что дверь сама собою открылась.
По обе стороны дверей бабушка и сестра, догадываясь о том, что произошло,
встали, пропуская носилки и за ними Елену. На ходу девушка протянула руки обеим.
При виде глубокого отчаяния, написанного на ее лице, они расплакались и
захотели помочь ей подняться по лестнице. Но Елену поддержи нала та самая сила
нервного напряжения, которая совершает чудеса. За носилками она прошла бы всюду,
куда бы они ни двигались, и прошла бы за ними многие льё. Слушая обеих, она
ограничилась только словами:
- В мою комнату!
Раненого отнесли в комнату Елены и положили на ее кровать.
К этому времени вместе с Бенедиктом пришел доктор Боденмакер. С помощью
Ганса они освободили Карла от остатков его одежды и уложили в кровать.
Врач осмотрел его, и Бенедикт почти с такой же тревогой, как Елена, следил
за осмотром.
- Кто осматривал этого человека до меня? - спросил врач. - Кто его
перевязал?
- Полковой хирург, - ответила Елена.
- Почему он не перевязал артерию?
- Была ночь, при свете факелов и на открытом воздухе он не осмелился
взяться за это и посоветовал обратиться к более опытному врачу, чем он сам. Вот
я и обращаюсь к вам.
Хирург с беспокойством посмотрел на раненого.
- Этот человек потерял больше четверти своей крови, - прошептал он.
- Так что же? - спросила Елена. Врач покачал головой.
- Доктор, - вскричала Елена, - не говорите мне, что нет надежды! Мне
всегда говорили, что кровь очень быстро восстанавливается.
- Да, - ответил врач, - когда тот, кто потерял кровь, может есть, когда
органы, что обновляют кровь, могут действовать. Но у этого молодого человека, -
сказал он, посмотрев на раненого, бледного настолько, как если бы он был уже
мертв, - все не так просто. Но это не имеет значения, врач обязан все
испробовать. Попробуем перевязать ему артерию. Вы можете мне помочь? - обратился
он к Бенедикту.
- Да, - ответил тот, - я имею некоторые понятия о хирургии.
- Вам, наверно, следовало бы уйти? - спросил хирург у Елены.
- О! Ни за что на свете! - вскричала девушка. - Нет, нет, я останусь здесь
до конца.
- Тогда, - сказал хирург, - держите себя в руках, будьте спокойной, не
подходите, ни в чем нас не стесняйте.
- Нужно ли мне подготовить зажим? - спросил Бенедикт.
- Нет надобности, - сказал врач, - теперь артерия не
кровоточит. Я найду ее и мышце. Вы мне только подержите руку.
Бенедикт взял руку Карла и повернул ее внутренней стороной наружу.
Врач порылся в сумке, приготовил нить, положив ее на предплечье Карла, и,
не разрешая обмыть рану, сделал продольный разрез примерно в два дюйма, а затем
открыл артерию. Он быстро зажал ее маленькими щипцами, обернул нитью и затянул.
Операция была проведена так ловко, что это восхитило Бенедикта.
- Уже сделано? - воскликнула Елена.
- Да вроде так, - сказал врач.
- И с восхитительной ловкостью! - сказал Бенедикт.
- Теперь можете обмыть кровь, но только не снимайте сгустка на руке.
Под скальпелем вытекло крайне мало крови. Бледно-розовые ткани указывали
на то, что вены были пусты.
- А теперь, - продолжал врач, - нужно непрерывно лить на эту руку ледяную
воду, по капле, по капле.
В одно мгновение Бенедикт соорудил аппарат, при помощи которого через
трубочку от вороньего пера из подвешенного к потолку сосуда стала капать вода.
Принесли льда и через несколько минут аппарат уже действовал.
- Теперь, - сказал врач, - посмотрим.
- Что посмотрим? - спросила Елена, охваченная дрожью.
- Посмотрим, как подействует ледяная вода.
Все трое стояли у кровати, и было бы затруднительно решить, кто из них
более всего был заинтересован в удачной операции: врач из профессионального
самолюбия, Елена из глубокой любви к раненому или Бенедикт из чувства дружбы,
которое он питал к Карлу и Елене.
Когда первые капли ледяной воды стали падать на свежую рану, нанесенную
врачом, раненый явно вздрогнул. Затем несколько раз по его телу пробежал легкий
трепет, у него задрожали веки, глаза раскрылись и в полном удивлении посмотрели
вокруг, потом в конце концов остановились на Елене.
Затем неясная улыбка появилась на губах Карла и в уголках его глаз. Губы
его силились заговорить и словно выдохнули имя Елены.
- Ему не нужно говорить, - живо сказал врач, - по крайней мере, до
завтрашнего дня.
- Молчите, друг мой, - сказала Елена. - Завтра вы скажете мне, что любите
меня.
* XXXI. ПРУССАКИ ВО ФРАНКФУРТЕ
Известие о разгроме в Ашаффенбурге вызвало глубокую и всеобщую печаль во
Франкфурте. Увидев, как действовали пруссаки, жители Франкфурта начали
опасаться, как бы те, кто не посчитал нужным отнестись с уважением к владениям
ганноверского короля, не поступили бы так же в отношении города, где заседал
Сейм.
В тот же вечер, после битвы, как мы уже говорили, известие о бедствии
достигло Франкфурта.
Появившееся на следующий день, 15-го, убеждение, что оккупация Франкфурта
неминуема, наложило на весь город печать траура. Художник, посетивший так
называемый Лес, прогулочную аллею, где летом бывают все жители города
Франкфурта, не встретил там ни души.
Говорили, что пруссаки намереваются войти в город 16-го, во второй
половине дня.
Спустилась ночь, и вместе с нею опустели улицы, а если на них и встречался
какой-нибудь горожанин, то по его быстрому шагу было понятно, что он спешит
устроить свои неотложные дела или же несет в какое-нибудь иностранное
представительство на хранение деньги, драгоценности или ценные бумаги, ибо
полагает, что держать их у себя дома небезопасно.
Окна и двери в домах закрыли рано. Можно было догадаться, что жители
скрытно от других копали тайники и прятали туда столовое серебро и
драгоценности.
Шестнадцатого утром Сенат развесил по всему городу листки, содержавшие
следующее уведомление:
"Сенат - жителям города и сельской местности.
Прусские королевские войска войдут во Франкфурт и его окрестности. Наши
отношения с ними значительно изменятся по сравнению с теми, что установились,
когда войска стояли в нашем городе гарнизоном. Сенат сожалеет об изменениях,
произошедших в этих отношениях, но общие жертвы, которые мы уже принесли,
представятся нам легкими, если сравнивать то, что мы потеряли, с денежными
средствами, которые нам еще предстоит принести. Всем гражданам и жителям города
известно, что у прусских королевских войск образцовая дисциплина. В этот трудный
час Сенат призывает горожан и жителей сельской местности оказать дружеский прием
прусским королевским войскам".
В уведомлении, которое мы только что привели, не указывался срок, когда
пруссаки собирались вступить во Франкфурт, но всем было ясно, что это произойдет
либо в течение дня, либо, самое позднее, на следующий день.
Франкфуртский батальон получил приказ быть готовым выступить с музыкантами
во главе навстречу пруссакам и этим оказать им почести.
С десяти часов утра все сколько-нибудь возвышенные точки, все колокольни,
все площадки, с высоты которых можно было обозревать окрестности, а в
особенности дорогу из Ханау, то есть из Ашаффенбурга, были заняты любопытными.
К полудню стало видно, что пруссаки высадились в Ханау. Поезд выбрасывал
их тысячами, причем не на вокзал, а прямо на дороге, где с предосторожностями,
свидетельствующими о том, что победители не совсем освобождены от опасений, они
мгновенно занимали стратегические точки.
Между тем ничего нового не произошло вплоть до четырех часов пополудни. В
четыре часа франкфуртцы увидели, как из Ханау один за другим пошли поезда с
победоносной армией, которая стала собираться у ворот города от четверти пятого
до семи часов вечера. Вне всякого сомнения, генерал Фалькенштейн рассчитывал,
что муниципалитет от имени города явится к нему изъявить свою покорность и,
может быть, на серебряном подносе принесет ему ключи от города. Генерал прождал
напрасно.
Авангард прусских войск состоял из тех самых кирасиров, что с таким
напором снова и снова совершали кавалерийские атаки во время ашаффенбургской
битвы; в широких плащах и стальных шлемах они казались призраками.
И каждый в городе мог ожидать у себя к ужину статую Командора.
У Цейля, когда он освещается заходящим солнцем, часто появляются тона,
вызывающие чрезвычайно грустное настроение. В тот вечер, помимо глубокой печали
и полного молчания тех, кто собрался, чтобы посмотреть на вступление в город
победоносной армии, улица местами выглядела (то ли на самом деле, то ли в
воображении напуганных людей) темнее обычного, и на этом фоне, словно эскадрон
призраков, вырисовывались прусские кирасиры.
Их трубы прозвучали погребальными фанфарами.
Люди совершенно забыли, что пруссаки были все же немцы, как и они, ибо
поведение победителей явно указывало на то, что они были только врагами.
В эту минуту послышалась музыка франкфуртского батальона. Он шел навстречу
пруссакам. У Цейля они повстречались, батальон выстроился в боевом порядке и
взял на караул, и то время как барабаны отбивали сигнал приветствия.
Но пруссаки, казалось, даже не заметили эти дружеские шаги.
Подпрыгивая на лафетах, примчались две пушки. Одну поставили и боевую
позицию, чтобы угрожать Цейлю, другую направили на Росс-Маркт.
Головные отряды прусской колонны сгруппировались на площади Шиллера и на
Цейле: с четверть часа или около этого всадники еще оставались верхом и в боевом
строю, затем они спешились и встали рядом со своими неподвижными лошадьми, будто
в ожидании приказов. Такое временное расположение войск, такое страшное ожидание
продолжалось до одиннадцати часов вечера. Внезапно, когда часы пробили
одиннадцать, прусское войско пришло в движение, распределяясь группами по
десять, пятнадцать или двадцать человек, и эти группы принялись стучать в двери
франкфуртских домов и вторгаться в них.
По городу не было отдано никакого приказа насчет суточного рациона
продовольствия и вина для солдат. Результатом такого положения вещей явилось то,
что пруссаки, считая Франкфурт завоеванным городом, выбирали себе для постоя
самые благоустроенные дома.
Франкфуртский батальон в течение четверти часа оставался в положении "на
караул", а по прошествии этого времени командир батальона отдал приказ поставить
ружья к ноге. Оркестр продолжал играть. Ему было приказано прекратить музыку.
Так прошло два часа, и поскольку франкфуртскому батальону не удалось
обменяться ни одним словом с прусской армией, командир батальона отдал приказ
возвратиться в казарму, опустив оружие и ослабив шнуры барабанов, как это
делается во время погребального шествия.
Это и были похороны свободы Франкфурта!
Вся ночь прошла точно в таких страхах, какие бывают, когда город берут
приступом. Если двери открывали с задержкой, то пр
...Закладка в соц.сетях
