Жанр: Классика
Прусский террор
.... Наконец он совсем встал на
ноги, и в этот самый момент последний оставшийся в живых прусский артиллерист
выстрелил ему прямо в лоб, и эта пуля сразила Эйнема. Не имея возможности его
спасти, слишком занятый тем, что происходило рядом со мной, я все же за него
отомстил!
Затем, показав свой набросок принцу, с тем же спокойствием, с каким он
разговаривал в мастерской Каульбаха, Бенедикт спросил:
- Как, по-вашему, ничего?
* XXIV. ГЛАВА, В КОТОРОЙ ПРЕДСКАЗАНИЕ БЕНЕДИКТА НАЧИНАЕТ СБЫВАТЬСЯ
Проехав по полю боя, король продолжил путь по мощеной дороге и въехал в
город Лангензальцу.
Он устроил свою главную ставку в доме, где находились вольные стрелки.
Начальник штаба отдал приказания, обеспечивающие в течение ночи
спокойствие.
Первой заботой было тремя разными дорогами направить сообщения королеве,
чтобы известить ее о победе этого дня, о положении армии и просить о помощи,
если не на следующий день, то, по крайней мере, на послезавтрашний.
И в самом деле, на следующий день нечего было опасаться со стороны
пруссаков, которые были слишком основательно разбиты, чтобы не дать себе
однодневного отдыха.
Ночь прошла весело. Солдатам раздали деньги, приказав им за все платить.
Музыка играла "God save the King! " [Боже, храни короля! (англ.)], и
солдаты хором пели песенку, сочиненную одним ганноверским добровольцем на
польский мотив:
И тысяча солдат, колени преклонив, присягу приносили...
Следующий день прошел в ожидании новостей от баварской армии и в
отправлении курьеров. От баварцев прибыли сообщения с обещаниями помощи, но эти
обещания не претворялись в жизнь.
С самого утра пруссакам было предложено объявить перемирие, чтобы
похоронить мертвых.
Пруссаки отказали.
Таким образом, только одни ганноверцы занялись этой богоугодной
церемонией.
Вооружившись заступами, солдаты вырыли большие рвы в двадцать пять футов
длины и восемь ширины. В них в два ряда положили мертвых.
Четыре тысячи вооруженных людей во главе с королем и наследным принцем
стояли с непокрытыми головами, пока музыка играла похоронный марш Бетховена.
Над каждым рвом проходило отделение и стреляло залпом в знак военного
траура.
Все время пока продолжалась церемония, на ней присутствовали представители
городского муниципалитета, которые прибыли поблагодарить короля за те приказы,
что были отданы солдатам, точно следовавшим им.
В одиннадцать часов вечера северная сторожевая застава сообщила, что
значительные силы прусских войск подходят через Мюльхаузен.
Это был корпус генерала Мантёйфеля.
На третий день после битвы ганноверская армия так еще и не получила
никакого сообщения о местонахождении баварской армии и сама находилась в
окружении тридцати тысяч человек.
К полудню прибыл прусский подполковник и от имени генерала Мантёйфеля
предложил ганноверскому королю сдаться.
Король ответил так: ему превосходно известно, что со всех сторон он
окружен врагом, но что он сам, его сын, его штаб, офицеры и солдаты решили дать
себя убить, от первого до последнего, в случае если им не предложат достойной
капитуляции.
В то же время он созвал военный совет, который единодушно высказался за
капитуляцию и закрепил это письменно, но лишь при условии, что она не будет
унизительной.
Капитуляция была совершенно необходима.
Боеприпасов у армии оставалось только на триста пушечных выстрелов.
Еды у армии оставалось только на один день.
Все придворные, включая и короля, получили на обед по одному куску
вареного мяса с картофелем; суп разделили между ранеными.
Каждый из сотрапезников получил только по одной кружке скверного пива.
Обсуждали каждую статью капитуляции, изо всех сил оттягивая время, ведь
ганноверцы все еще ждали баварскую армию.
Наконец, среди ночи остановились на следующих условиях, на которые дали
согласие и генерал Мантёйфель от имени прусского короля, и генерал Арентшильд от
имени ганноверского короля:
ганноверская армия распускалась и отправлялась по домам;
все офицеры оставались свободны, так же как и унтер-офицеры;
те и другие оставляли за собою оружие и обмундирование;
король Пруссии гарантировал им пожизненное жалованье;
король Ганновера, наследный принц и их свита свободны были отправляться
куда им заблагорассудится;
имущество короля объявлялось неприкосновенным.
Как только капитуляция была подписана, генерал Мантёйфель прибыл в главную
ставку ганноверского короля.
Входя в кабинет его величества, Мантёйфель сказал:
- Государь, я в полном отчаянии предстаю перед вашим величеством в столь
тягостную минуту. Мы можем понять все то, что пришлось выстрадать вашему
величеству, ведь мы, пруссаки, пережили Йену. Прошу ваше величество сказать мне,
куда вы желаете направиться, и дать мне приказания. Я же побеспокоюсь о том,
чтобы вы в вашем путешествии не испытывали ни в чем недостатка.
- Сударь, - холодно ответил король, - я еще не знаю, куда отправлюсь, и
жду, когда конгресс решит, должен ли я оставаться королем или стать отныне
простым английским принцем; но, вероятнее всего, я поеду к моему тестю, герцогу
Саксен-Альтенбургскому, или к его величеству императору Австрийскому. В том и в
другом случае мне ни в коей мере не потребуется ваше покровительство, за
предложение которого я вас благодарю.
В тот же день первый адъютант короля отправился в Вену, чтобы там
испросить для своего государя разрешения удалиться в австрийское государство.
Тотчас же после того как в Вену прибыла эта просьба, адъютант императора
отправился к ганноверскому королю, чтобы служить ему сопровождающим и привезти
его с собою.
Адъютант вез для короля орден Марии Терезии, а для принца - грамоту о
возведении его в рыцарское достоинство.
В тот же день король Ганновера направил его величеству императору Австрии
извещение о споем прибытии с посыльными - советником регентства г-ном Медингом,
своим министром иностранных дел г-ном фон Платеном и своим военным министром гном
фон Брандисом.
Принц Эрнст предложил Бенедикту отправиться с ним в австрийскую столицу.
Бенедикт никогда прежде не был в Вене и согласился.
Но он поставил свои условия.
Как и в Ганновере, его жизнь будет полностью независима от двора.
Оставалось расплатиться с Ленгартом за его труды, оценить которые, как мы
знаем, было предоставлено Бенедикту.
Бенедикт держал при себе Ленгарта семнадцать дней; он дал ему четыреста
франков и прибавил еще сто франков чаевых.
В ответ на эту неожиданную щедрость Ленгарт заявил о своей величайшей
приверженности к Ганноверскому дому, а вследствие этого о своем нежелании
возвращаться в Брауншвейг с того момента, как Брауншвейг стал прусским.
Подобное заявление дало ему еще две сотни франков от имени ганноверского
короля и сотню франков от имени наследного принца.
Итак, Ленгарт принял решение.
Он намеревался продать сам или через доверенное лицо все кареты и всех
лошадей, что были у него в Брауншвейге, и с теми деньгами, что у него уже
имелись, собирался обосноваться и сдавать внаем кареты во Франкфурте, вольном
городе, где ему никогда не придется больше видеть пруссаков.
Там жил его брат Ганс, состоявший на службе в одном из лучших домов в
городе - у Шандрозов. Дочь г-жи де Шандроз, баронесса фон Белов, была крестной
самого бургомистра. С такими знакомствами можно было добиться процветания во
Франкфурте.
Бенедикт обещал ему клиентов, если судьба забросит его самого во
Франкфурт.
Прощание Бенедикта с Ленгартом получилось крайне трогательным, но еще
трогательнее было прощание Ленгарта с Резвуном.
Надо было расставаться.
Ленгарт отправился во Франкфурт. Король, наследный принц и Бенедикт с
Резвуном, перед тем как уехать в Вену, расположились в маленьком замке Фрёлихе
Видеркер, что означает "Счастливое возвращение".
Вот так и сбылось предсказание Бенедикта: победа, падение, изгнание.
Теперь да будет мам позволено посвятить последние страницы этой славы
рассказу о верности одного ганноверского офицера и группы солдат, которые, как и
все в ганноверских воинских частях, получив приказ присоединиться к армии в
Гёттингене, не смогли выполнить его из-за своего стратегического местоположения.
Лейтенант фон Дюринг имел в своем подчинении шестьдесят человек в Эмдене, в
Восточной Фрисландии, на берегах Эмса.
Захват Ганновера прусской армией, совершившийся за несколько часов,
полностью отрезал его от ганноверской армии. Если бы фон Дюринг двинулся по
прямой, ему пришлось бы пересекать всю Западную Пруссию. Поэтому ему нужно было
обогнуть Пруссию, направляясь через Голландию и Бельгию, и вернуться в Германию
через Великое герцогство Люксембург.
Он начал с того, что приказал своим людям оставить оружие в казарме, затем
пойти по домам и сменить военный мундир на крестьянскую одежду и, пройдя всю
Голландию, присоединиться к нему в Роттердаме или в Гааге. Сам же он с одним
лейтенантом уехал в штатской одежде прямо в Гаагу.
Но перед тем как оставить Ганновер, он понял, и очень вовремя, что ему
понадобятся шестьдесят два паспорта для себя и своих людей.
По этому делу он пошел к одному бургомистру - можно понять, почему мы не
упоминаем ни имени бургомистра, ни названия его города, - и попросил выдать ему
шестьдесят два паспорта.
- Вы понимаете, комендант, - ответил ему славный человек, - что я не
сумею, не скомпрометировав себя, выдать вам шестьдесят два паспорта. Но я могу
вам сказать, где я держу бланки паспортов, могу оставить вас одного здесь и
пойти прогуляться по городу. За это время вы злоупотребите моим доверием, моей
печатью и штемпелем с моей подписью. И это будет только ваше дело, а не мое.
После чего он показал коменданту ящик с бланками паспортов, вынул из стола
штемпель и печать, взял трость и шляпу и пошел прогуляться по городу.
Господин фон Дюринг выправил шестьдесят два паспорта, взял еще три-четыре
бланка для особых случаев и вышел из кабинета бургомистра.
В Гааге и в Роттердаме к нему пришли пятьдесят пять его солдат, и он с
ними пустился в дорогу в направлении Брюсселя, Намюра и Люксембурга. Но
Люксембург охраняли пруссаки. Тогда им пришлось пройти через Францию.
Они прибыли в Тьонвиль.
Там полицейский комиссар принял г-на фон Дюринга за вербовщика, набравшего
солдат для пруссаков, и поэтому запретил ему проход через город.
Тогда г-н фон Дюринг все ему рассказал. Но это его признание привело
только ко вторичному отказу, еще более категоричному, чем первый раз.
Господин фон Дюринг отправился в кафе "Военное". В свое время он служил в
Алжире по просьбе ганноверского короля, пожелавшего, чтобы он повоевал вместе с
французской армией, и теперь лейтенант нашел в этом кафе своего товарища по
бивачной жизни, командира батальона; тот узнал его и сам занялся его делом.
И в самом деле, в тот же вечер г-н фон Дюринг и его солдаты пошли дальше и
через Страсбург попали в Великое герцогство Баденское, а оттуда направились во
Франкфурт. Там г-н фон Дюринг обнаружил тех из своих людей, которых он
завербовал по дороге и которые, пройдя весь Ганновер и прусские аванпосты,
пришли к нему сюда на встречу.
Господин фон Дюринг оставил своих людей во Франкфурте, а сам немедленно и
спешно отправился в Мейнинген, столицу одного из тех мельчайших саксонских
герцогств, которые на географических картах нужно разыскивать не иначе как с
лупой. Но у него имелись точные сведения, и поэтому в своих поисках он преуспел.
Герцогство было занято главной ставкой баварской армии.
Там он узнал о победе при Лангензальце и о последовавшей за ней
капитуляции ганноверской армии.
Он пошел к принцу Карлу Баварскому и попросил у него разрешения составить
ганноверский вольный отряд, чтобы тот участвовал в войне с Пруссией на свой
страх и риск.
Принц Карл - это воин, который встает в десять часов утра, занимается
военными действиями после завтрака и после полуденного сна, то есть между часом
и тремя пополудни, что оставляет ему много времени для теоретических занятий и
позволяет язвительно критиковать операции ганноверской армии.
Господин фон Дюринг и четверти часа не поговорил еще с принцем, как понял,
что ждать от него совершенно нечего, кроме пустых обещаний и хвастливых слов.
Тогда он возвратился во Франкфурт, где обратился к Сейму, и тот дал согласие на
его просьбу.
У его людей не хватало буквально всего, а в особенности одежды.
Франкфуртские горожане собрались в кафе "Голландия" и тут же проголосовали за
сбор денег, чтобы купить им рубашки и ботинки. Что же касается верхней одежды,
то за ней отправились в крепость Майнца, не имевшей отношения ни к одной державе
и подчинявшейся Сейму.
А дело это было тем более похвальное, что начал распространяться слух,
будто г-н фон Бёзеверк, узнав о крайне дурном воспоминании, которое осталось у
жителей Франкфурта о его пребывании в этом городе за пятнадцать лет до того, и о
той неприязни, которую они питали к пруссакам, поклялся сделать Франкфурт козлом
отпущения за всю Германию.
Далее мы увидим из этого рассказа, каким образом г-н фон Бёзеверк сдержал
свое слово.
* XXV. О ТОМ, ЧТО ПРОИЗОШЛО ВО ФРАНКФУРТЕ В ПРОМЕЖУТКЕ МЕЖДУ БИТВОЙ ПРИ
ЛАНГЕНЗАЛЬЦЕ И БИТВОЙ ПРИ САДОВЕ
Жители Франкфурта издали с тревогой наблюдали за борьбой, которая велась в
других частях Германии. Между тем они еще не верили, что эта борьба может
добраться и до их города.
Двадцать девятого июня принц Карл Баварский был назначен командующим войск
Германского союза.
В тот же день Франкфурт узнал о победе при Лангензальце.
И это было великой радостью для всего города, хотя люди не осмеливались
проявить ее открыто.
Тридцатого июня Рудольфштадт и ганзейские города объявили, что выходят из
Союза.
Вюртембергские и баденские войска пересекли город; солдаты группами в
четыре-пять человек весело разъезжали по бульварам и улицам в извозчичьих
колясках.
Первого июля распространилась весть о капитуляции ганноверской армии.
Третьего июля Мекленбург, Гота и Рейс младшей линии объявили о своем
выходе из Союза.
Четвертого июля прусские газеты обвинили Франкфурт в том, что он изгнал из
города всех прусских подданных, даже тех, кто устроился там на жительство вот
уже десять лет тому назад, и к тому же в городе была устроена иллюминация по
случаю победы при Лангензальце.
Всего этого вовсе не было, но, чем лживее были слухи, тем больше страха
они нагоняли на жителей Франкфурта. Становилось очевидным, что пруссаки искали
повода для ссоры с ними.
Пятого июля озабоченность усугубилась тем, что пришла весть о поражении
Австрии между Кёниггрецем и Йозефштадтом.
Восьмого июля во Франкфурт прибыли первые сообщения о битве при Садове.
Все, что говорил о Бенедеке фаталист доктор Шпельц, осуществилось. После
двух поражений Бенедек потерял голову и, если разговаривать на языке г-на
Шпельца, Сатурн увлек его на Марс и на Юпитер.
С другой стороны, то, что Шпельц предвидел насчет вооружения пруссаков - и
соединении с их природной смелостью, - тоже подтвердилось. Ни в одном из
столкновений австрийцы не получили преимущества. Единственная победа над
пруссаками была одержана королем Ганновера.
Но что более всего испугало жителей Франкфурта, так это поступивший от
союзной военной комиссии приказ рыть окопы и устраивать оборонительные
сооружения вокруг города.
На этот раз Сенат вышел из своей неподвижности, поднялся и высказал свой
протест Сейму, утверждая, что Франкфурт - открытый город, что он не может
защищаться и не желает этого.
Однако, несмотря на протесты Сената, во Франкфурте скапливались войска.
Двенадцатого июля было сообщено о прибытии нового войскового соединения.
Это оказался 8-й союзный корпус под командованием принца Александра
Гессенского, состоявший из вюртембержцев, баденцев, гессенцев и австрийской
бригады под командой графа Монте-Нуово.
Едва войдя во Франкфурт, граф Монте-Нуово осведомился о том, где находится
дом Шандрозов, и приказал дать ему ордер на расквартирование к г-же фон Белинг -
вдове, живущей там.
Граф Монте-Нуово, под чьим именем таилось более известное его имя
- Нейперг, был сын Марии Луизы.
Это был красивый, высокий, элегантный генерал сорока восьми - пятидесяти
лет; он предстал перед г-жой фон Белинг со всей изысканностью манер австрийского
двора и, приветствуя Елену, вскользь произнес имя Карла фон Фрейберга.
Елена вздрогнула.
Эмма, будучи женой пруссака, сослалась на недавние роды и осталась у себя
в комнате. Она вовсе не желала оказывать честь своим гостеприимством человеку,
против которого ее муж, может быть, уже завтра будет сражаться.
Это обстоятельство дало графу Монте-Нуово полную возможность остаться
наедине с Еленой.
Не стоит и говорить, что Елена ждала этой минуты в крайнем нетерпении
после того, как она услышала имя, произнесенное графом.
- Господин граф, - сказала она, как только они оказались одни, - вы
произнесли одно имя.
- Имя человека, обожающего вас, мадемуазель.
- Имя моего жениха, - вставая, сказала Елена.
Граф Монте-Нуово поклонился и сделал ей знак сесть на место.
- Я это знаю, мадемуазель, - сказал он, - граф Карл - мой друг, и он
поручил мне передать вам это письмо и рассказать вам на словах о том, что с ним
происходит.
Елена взяла письмо.
- Спасибо, сударь, - сказала она.
И, желая поскорее его прочитать, сказала:
- Вы позволите, не правда ли?
- А как же! - сказал граф, поклонившись.
Он сделал вид, что рассматривает портрет г-на фон Белинга, изображенного в
парадной форме.
... То были любовные клятвы и нежные уверения, какие пишут друг другу
влюбленные. Старые слова и всегда новые, цветы, собранные в день творения, а по
прошествии шести тысяч лет столь же благоуханные, что и в первый день.
Прочтя письмо, Елена тихо окликнула графа Монте-Нуово, все еще
продолжавшего рассматривать портрет:
- Господин граф!
- Да, мадемуазель? - отозвался граф, подходя к ней.
- Карл дает мне надежду, что вы любезно пожелаете рассказать мне некоторые
подробности, и добавляет: "Вероятно, до того как начнется драка с пруссаками, он
будет иметь... вернее, мы будем иметь счастье повидаться".
- Это возможно, мадемуазель, в особенности при условии если мы вступим в
военные действия с пруссаками не раньше чем через три-четыре дня.
- Где вы с ним виделись в последний раз?
- В Вене; он собирал там свой вольный отряд. Мы условились увидеться во
Франкфурте, ибо мой друг Карл фон Фрейберг оказал мне честь, выразив желание
служить под моим началом.
- Он пишет мне, что лейтенантом у него служит француз, которого я знаю.
Вам известно, господин граф, о ком он говорит?
- Да, у ганноверского короля, которому он пожелал выразить снос почтение,
он встретил молодого француза по имени Бенедикт Тюрпен.
- Ах, да! - смеясь, сказала Елена. - Это тот самый, кою мой зять пожелал
женить на мне в благодарность за удар саблей, полученный от этого молодого
человека.
- Мадемуазель, - сказал граф Монте-Нуово, - это для меня какая-то загадка.
- Да, для меня немножко тоже, - сказала Елена, - я попробую все же вам это
как-нибудь объяснить.
И она рассказала то, что знала о дуэли Фридриха и Бенедикта.
Она едва успела закончить, как в дверь зазвонили и застучали одновременно.
Ганс пошел открывать.
И тогда из-за двери раздался голос, заставивший Елену вздрогнуть.
Спрашивали госпожу фон Белинг.
- Что с вами, мадемуазель? - спросил граф Монте-Нуово. - Вы так
побледнели!
- Мне почудилось, - ответила Елена, - что я узнала этот голос.
В тот же миг дверь открылась. Появился Ганс.
- Мадемуазель, - сказал он, - это господин граф Карл фон Фрейберг.
- Ах! - вскричала Елена. - Я же его сразу узнала! Где он? Что он делает?
- Он внизу, в столовой, и спрашивает у госпожи фон Белинг разрешения
выразить вам свое уважение.
- Ну, узнаете дворянина? .. - сказал граф Монте-Нуово. - Другой бы не стал
расспрашивать вашу бабушку и прибежал бы прямо к вам.
- И я бы его простила, - промолвила Елена. Потом она громко сказала:
- Карл, дорогой Карл! Идите же сюда!
Карл вошел, бросился в объятия Елены и прижал ее к своему сердцу.
Потом, осмотревшись, он заметил графа Монте-Нуово и протянул ему руку.
- Простите, граф, - сказал он, - я не сразу заметил вас. Но вам легко
понять, что мои глаза видели только Елену. Разве Елена не так прекрасна, как я
вам рассказывал, граф?
- Даже более, - ответил тот.
- О! Дорогая, дорогая Елена! - вскричал Карл, упав на колени и целуя ей
руку.
Граф Монте-Нуово рассмеялся.
- Дорогой Карл, - сказал он, - я прибыл сюда частому назад и попросил
расквартировать меня в доме госпожи фон Белинг для того, чтобы иметь возможность
выполнить ваше поручение. Я как раз выполнил ею, когда вы позвонили. Таким
образом, мне больше здесь нечего делать. Если я что-нибудь забыл, вы сами это
исправите. Мадемуазель, могу ли я иметь честь поцеловать вашу руку?
Елена протянула руку, смотря на Карла, словно спрашивала у него
разрешения, и тот утвердительно кивнул в ответ.
Граф поцеловал руку Елене, пожал руку другу и вышел.
Влюбленные вздохнули свободно и полной грудью. Посреди всяческих
политических потрясений тех дней судьба послала им одну из тех редких минут,
какие она дарит своим баловням.
Все слухи, что приходили с Севера, оказывались верными. Но в Вене еще не
потеряли надежды. Сам император, императорская семья, государственная казна
собирались перебраться в Пешт, и все готовились к отчаянному сопротивлению.
С другой стороны, уступить Венецию Италии означало высвободить 160 тысяч
солдат, что могло усилить Северную армию.
Теперь оставалось только ободрить солдат победой, поднять настроение и
армии, и подобного рода ожидания были связаны с верой в то, что принц Александр
Гессенский вскоре одержит такую победу.
По всей вероятности, сражение будет дано где-то в окрестностях Франкфурта.
Вот почему Карл фон Фрейберг избрал для своей службы армию принца Гессенского и
бригаду графа Монте-Нуово.
Этот, по крайней мере, уж конечно будет участвовать в сражении. Двоюродный
брат императора Франца Иосифа, мужественный и смелый солдат, граф имел все
основания рисковать своей жизнью за торжество Австрийского дома, к которому он
принадлежал.
Елена не спускала глаз с Карла. Он был все в том же мундире, в котором она
видела его всякий раз, когда он выезжал на охоту или возвращался после нее.
Между тем что-то неуловимое придавало ему теперь более воинственный вид, а лицу
его - нечто более суровое. Чувствовалось, что он осознавал близившуюся опасность
и, встречая ее по-мужски, относился к ней и как человек, дороживший теперь
жизнью ради будущего счастья.
В это время маленькое войско Карла, помощником которого по командованию
стал Бенедикт, стояло биваком в ста шагах от железнодорожного вокзала, как раз
пол окнами бургомистра Фелльнера. Это войско ничего не требовало от местной
власти. Карл продал одно из своих земельных владений, поэтому каждый из его
людей ежедневно получал по полфлорина на питание. Каждый был вооружен добрым
карабином Лефошё с нарезным стволом, способным, как и прусские ружья, делать
восемь - десять выстрелов в минуту. Наконец, каждый из его людей носил при себе
сто патронов и, следовательно, эти сто человек могли сделать десять тысяч
выстрелов.
Оба командира имели при себе по двуствольному карабину.
Возвращаясь из ратуши, бургомистр обнаружил перед своей дверью небольшой
отряд в незнакомых ему мундирах. Он остановился с тем простодушным любопытством
горожанина, которое называют праздношатанием.
Рассмотрев солдат, он стал изучать их командира.
Но здесь он остановился уже не только из простого любопытства, но от
удивления.
Ему показалось, что лицо этого командира было ему немного знакомо.
И в самом деле, этот самый командир, улыбаясь, спросил его на превосходном
немецком языке:
- Не разрешит ли мне господин бургомистр Фелльнер справиться о его
здоровье?
- Ах! Небо и земля! - вскричал бургомистр. - Я не ошибаюсь! Это же
господин Бенедикт Тюрпен!
- Браво! Я же вам правильно сказал, что у вас чрезвычайно развит орган
памяти! Только такой и нужно иметь, чтобы узнать меня в этой одежде.
- Так вы, значит, стали солдатом?
- Офицером.
- Офицером! Извините.
- Да, офицером-охотником.
- Так поднимемся же ко мне, вам, безусловно, необходимо освежиться, да и
людям вашим хочется пить. Не правда ли, друзья?
Егеря принялись посмеиваться.
- Больше ли, меньше ли, но нам всегда хочется пить, - ответил один из них.
- Так что же, вам сейчас спустят двадцать пять бутылок вина и стаканы, -
сказал бургомистр. - А мы с вами поднимемся, господин Бенедикт!
- Помните, я вижу вас из окна, - сказал Бенедикт своим солдатам, - и
будьте благоразумны.
- Будьте спокойны, капитан, - ответил тот, что уже вступал в разговор.
- Госпожа Фелльнер, - сказал, входя, бургомистр, - нот капитан
добровольце", у него к нам ордер на расквартирование. Нужно его хорошо принять.
Госпожа Фелльнер, занимавшаяся вышивкой, подняла голову и посмотрела на
гостя. Чувство, похожее на то, что недавно оживило физиономию ее мужа, появилось
у нее на лице.
- О! Удивительно, друг мой, - воскликнула она, - как этот господин похож
на молодого французского художника...
- Так! - сказал г-н Фелльнер. - Никакой возможности оставаться инкогнито!
Сделайте комплимент моей жене, дорогой Бенедикт: вас узнали.
Бенедикт протянул руку г-же Фелльнер, но та взяла ее только с некоторым
колебанием.
А в это время бургомистр, верный своему обещанию, отыскал в связке ключей
тот, что открывал погреб, и собственной персоной спустился туда за вином,
которым он хотел угостить людей Бенедикта, чтобы те выпили за его здоровье.
Но едва только за ним закрылась дверь, едва только добрая г-жа Фелльнер
оказалась наедине с молодым французом, как она тут же обеими руками схватила его
руку, коснуться которой только что не осмеливалась, и вскричала:
- О сударь, я только после вашего отъезда узнала, что вы предсказали моему
мужу нечто ужасное! Должна ли я относиться к этому как к шутке или мне нужно
опасаться беды?
- Сударыня, - сказал Бенедикт, - мне теперь не вспомнить, что я имел честь
говорить вашему супругу. Для этого
...Закладка в соц.сетях
