Жанр: Классика
ПАЖ ГЕРЦОГА САВОЙСКОГО
...а господину де Гизу.
- Значит, государь, господин де Гиз приехал без отпуска, вот и все.
- Вы с ума сошли, коннетабль! Господин де Гиз слишком хорошо знает,
чем он мне обязан, чтобы покинуть лагерь без моего разрешения.
- Да, конечно, государь, герцог вам многим обязан, Даже очень многим,
но он забыл об этом.
- Коннетабль, - сказала Диана, вставляя свое слово, - вы уверены, что
господин де Гиз совершил, как бы это сказать... Я не знаю, как называют
нарушение дисциплины... ну, неподобающий поступок?
- Простите, - сказал коннетабль, - но я его видел.
- Когда? - спросил король.
- Только что.
- Где?
- У ворот Лувра; мы с ним столкнулись.
- Почему же тогда я его еще не видел?
- Черт побери, вместо того чтобы повернуть налево, он повернул направо
и, вместо того чтобы оказаться у короля, оказался у королевы.
- Вы говорите, что господин де Гиз у королевы?
- О, ваше величество, вы можете быть спокойны, - сказал коннетабль, -
я уверен, что он там не один, там присутствует еще господин кардинал в
качестве третьего лица.
- Ах так, - воскликнул король, - сейчас посмотрим!.. Подождите меня
здесь, коннетабль, я прошу у вас всего одну минуту.
Король в ярости вышел. Коннетабль и Диана де Пуатье обменялись пылавшим
местью взглядом, а дофин Франции и юная королева Мария Стюарт, ничего не
видевшие и не слышавшие, - нежным поцелуем.
Вот почему король Генрих II появился у королевы Екатерины Медичи
мрачный и нахмуренный.
V
ГЛАВА, В КОТОРОЙ, ПОСЛЕ ТОГО КОГДА С ПОБЕЖДЕННЫМ ОБРАЩАЛИСЬ КАК
С ПОБЕДИТЕЛЕМ, С ПОБЕДИТЕЛЕМ ОБРАЩАЮТСЯ КАК С ПОБЕЖДЕННЫМ
Все три находившиеся в комнате лица стояли в разных позах, отражавших
их душевное состояние.
Королева Екатерина все еще стояла у потайной двери рядом с портьерой и
держала за спиной руку с ключом; она была немного бледна и вздрагивала всем
телом - честолюбие может вызывать чувства, очень похожие на те, что вызывает
любовь.
Кардинал, в малом епископском облачении, полусвященническом,
полувоенном, опирался сжатой в кулак рукой на стол, заваленный бумагами и
женскими безделушками.
Герцог Франсуа стоял один напротив двери; он казался борцом, готовым к
схватке на ристалище с любым и принимающим на себя все удары; одет он был
по-военному, не хватало только шлема и панциря; высокие сапоги были покрыты
грязью, длинная шпага тесно прижималась к бедру, как твердый и преданный
друг, - такой вид был у него на поле битвы, когда ряды неприятеля
разбивались о грудь его коня, подобно бурным волнам моря, дробящимся об
утес. Он стоял перед королем с непокрытой головой, держа в руке фетровую
шляпу с пером вишневого цвета, но от этого его высокая фигура, твердая и
прямая, словно из дуба, ничуть не потеряла в своем величии.
Генрих как бы натолкнулся на всепобеждающее чувство внутреннего
достоинства, по поводу которого одна знатная дама того времени - уж не помню
кто - сказала, что рядом с герцогом де Гизом все остальные дворяне кажутся
простолюдинами.
И король остановился, как останавливается камень, который ударился о
стену, или пуля, которая отскочила от железа.
- Ах, это вы, кузен! - сказал он. - Удивлен тем, что вижу вас здесь: я
думал, вы командуете в лагере в Компьене.
- Совсем как я, государь, - ответил герцог де Гиз, - был чрезвычайно
удивлен, встретив коннетабля в воротах Лувра: я думал, он в плену в
Антверпене.
При этом резком ответе Генрих прикусил губу.
- Это так, сударь, - сказал он, - я заплатил за него выкуп и за двести
тысяч экю теперь имею удовольствие видеть верного друга и старого слугу.
- Ваше величество оценивает всего в двести тысяч экю города, которые
вы возвращаете, как уверяют, Испании, Англии и Пьемонту? Поскольку этих
городов как раз почти двести, то каждый город идет за тысячу экю!
- Я возвращаю эти города, - ответил Генрих, - не для того, чтобы
выкупить Монморанси, а чтобы купить мир.
- Я до сих пор полагал, что - во Франции, по крайней мере, - мир
покупают победами.
- Поскольку вы лотарингский принц, сударь, вам плохо известна история
Франции... Разве вы забыли о Бре-тиньиском договоре или, скажем, Мадридском?
- Нет, государь, но мне кажется, что обстоятельства не только не
одинаковые, но и не схожие. После битвы при Пуатье король Иоанн был
пленником в Лондоне; после битвы при Павии король Франциск Первый был
пленником в Толедо; король же Генрих Второй находится в Лувре, У него
прекрасная армия, и он здесь всемогущ! Зачем же среди полного благополучия
поступать как в роковые для Франции времена?
- Господин де Гиз, - высокомерно произнес король, - вы хорошо уяснили
себе, какие права я вам дал, назначив вас главным наместником королевства?
- Да, государь! После сокрушительного поражения в Сен-Лоранской битве,
после героической защиты Сен-Кантена, когда враг был уже в Нуайоне, когда у
господина де Невера было всего две-три сотни дворян, когда парижане в панике
покидали город, сокрушая заставы, когда король, стоя на самой высокой башне
Компьенской крепости, всматривался в пикардийскую дорогу, чтобы последним
отступить перед врагом - не как король, который не должен подставлять себя
под удар, а как генерал, как военачальник, как солдат, прикрывающий
отступление, - вы меня призвали, государь, и назначили главным наместником
королевства. И с этой минуты моим правом стало спасти Францию, которую
погубил господин Монморанси. Что же я сделал, государь? Я вернул во Францию
армию из Италии, освободил Бурк и вырвал ключи от вашего королевства,
висевшие на поясе у королевы Марии Тюдор, отобрав у нее Кале; я вернул
Франции Гин, Ам и Тьонвиль, захватил Арлон, искупил поражение под Гравелином
и, после года ожесточенных военных действий, собрал в лагере в Компье-не
армию в два раза более сильную, чем она была на момент моего назначения. Это
входило в мои права, государь?
- Безусловно, безусловно, - в замешательстве пробормотал Генрих.
- Тогда, ваше величество, позвольте вам сказать, что я не понимаю
вашего вопроса "Вы хорошо уяснили себе, какие права я вам дал, назначив вас
главным наместником королевства?"
- Я хотел сказать, господин герцог, что, наделяя своих подданных теми
или иными правами, государь редко включает в их число право делать ему
выговоры.
- Прежде всего, - ответил герцог Франсуа, кланяясь королю с такой
преувеличенной учтивостью, что это граничило с дерзостью, - осмелюсь
заметить вашему величеству, что, если быть точным, я не имею чести быть
вашим подданным: после смерти герцога Альберта император Генрих Третий отдал
Верхнюю Лотарингию Герхарду Эльзасскому, первому наследственному герцогу и
основателю нашего дома; я получил герцогство от своего отца, а он - от
своего... И, даст Бог, как я сам получил его от отца, так и я завещаю его
сыну. Точно так же, как от отца к сыну вы, государь, передаете французское
королевство.
- А знаете ли, кузен, - сказал Генрих, стараясь придать спору
иронический характер, - что ваши слова внушают мне некие опасения?
- Какие именно, государь?
- Не придется ли Франции в один прекрасный день воевать с Лотарингией?
Герцог прикусил губу.
- Государь, - ответил он, - это невероятно, но, если бы подобное все
же произошло и мне бы пришлось в качестве суверенного герцога защищать мои
земли от вашего величества, то клянусь вам, что только на разрушенных стенах
своей последней крепости я бы подписал столь губительный мир, на какой
согласились вы.
- Господин герцог! - воскликнул король на повышенном тоне, поднимая
голову.
- Государь, - промолвил герцог, - позвольте мне сказать вам, что думаю
я и что думаем все мы, знатные дворяне. Власть коннетабля такова, что, как
утверждают, при крайней необходимости он может заложить треть королевства.
Так вот, не имея в том никакой необходимости, кроме как выйти из тюрьмы, где
он скучал, господин коннетабль стоит вам более трети вашего королевства,
государь!.. Да, вашего королевства, государь, так как я считаю
принадлежащими вашему королевству завоеванные земли Пьемонта, стоившие
короне сорок миллионов золотом, а Франции - более ста тысяч ее сыновей. И я
считаю принадлежащими вашему королевству Турин и Шамбери, где покойный
король, ваш отец и государь, равно как и во многих других землях, приказал
учредить парламенты, как это принято во Франции. И я считаю принадлежащими
вашему королевству все те прекрасные города по ту сторону Альп, где
обосновалось и дало потомство такое количество ваших подданных, что
мало-помалу местные жители перестали там говорить на испорченном итальянском
и начали говорить на том же хорошем французском, на каком говорят в Лионе и
Туре!
- Ну хорошо, - сказал Генрих, не зная, что возразить на эти доводы, -
кому я все это отдаю? Дочери моего отца, своей сестре Маргарите!
- Нет, государь, вы отдаете все это герцогу Эммануилу Филиберту, ее
мужу, то есть вашему злейшему врагу, самому яростному вашему противнику!
Вышедшая замуж, ваша сестра Маргарита уже не дочь вашего отца-короля,
принцесса Маргарита уже не ваша сестра, принцесса Маргарита - герцогиня
Савойская. Хотите, государь, я скажу вам, что из всего этого выйдет? Едва
воцарившись на своей земле, герцог Савойский вырвет с корнем все, что
посадили ваш отец и вы, и вся слава, завоеванная Францией в Италии на
протяжении двадцати шести - тридцати лет, погибнет, и вы окончательно
потеряете надежду когда-либо отвоевать Миланское герцогство. Но даже не это
смущает мой ум и разрывает мне душу: ведь все это вы отдаете главному
наместнику короля Филиппа, представителю Испанского дома, нашего рокового
врага! Ведь все перевалы через Альпы окажутся в руках герцога Пьемонтского,
подумайте об этом, государь! И Испания будет уже у ворот Лиона! Лион, до
этого мира центр вашего королевства, сегодня окажется приграничным городом!
- О, по этому поводу, кузен, вы беспокоитесь напрасно! - возразил
Генрих. - Между герцогом Савойским и мною заключено соглашение; согласно
нему он переходит со службы Испании на нашу. В случае смерти коннетабля его
меч обещан герцогу Эммануилу Филиберту.
- Потому, наверное, он и поспешил его взять под Сен-Кантеном! -
заметил с горечью герцог де Гиз.
И увидев, что король сделал нетерпеливое движение, он продолжал:
- Прошу прощения, государь, я виноват: подобные вопросы должны
решаться более серьезно... Значит, герцог Эммануил Филиберт унаследует
должность господина де Монморанси? Значит герцог Савойский будет держать в
руках меч с королевскими лилиями? Хорошо, государь, но только в день, когда
вы вручите ему этот меч, поберегитесь, чтобы он не воспользовался им, как
граф де Сен-Поль, который тоже был иностранцем, поскольку принадлежал к
Люксембургскому дому. Король Людовик Одиннадцатый и герцог Бургундский тоже
однажды заключили мир, как вы хотите заключить или уже заключили мир с
королем Испании; одним из условий этого мира было то, что граф де Сен-Поль
станет коннетаблем Франции, и он им стал; но едва став им, он начал тайно
играть на руку герцогу Бургундскому, своему первому хозяину, и с тех пор,
как это видно из "Мемуаров Филиппа де Коммина", шел от предательства к
предательству.
- Хорошо, - сказал король, - раз вы меня отсылаете к "Мемуарам Филиппа
де Коммина", я вам и отвечу "Мемуарами Филиппа де Коммина". Каков был
результат предательств графа де Сен-Поля? Ему отрубили голову, ведь так? Так
вот, послушайте, кузен: при первом же предательстве герцога Эммануила,
клянусь вам - это я вам говорю, - я поступлю с ним так же, как поступил с
графом де Сен-Полем мой предшественник Людовик Одиннадцатый... Но даст Бог,
так не случится! Герцог Эммануил Филиберт не забудет, чем он нам обязан, у
него всегда будет перед глазами сокровище, какое мы ему отдаем; кроме того,
на его землях мы сохраняем маркизат Салуццо как дань чести французской
короне и напоминание герцогу Савойскому, его детям и потомкам о том, что
некогда наши короли завоевали весь Пьемонт и всю Савойю и владели ими, но
ради французской принцессы, выданной замуж в их дом, вернули им, а точнее,
отдали даром все, чем они владели по ту и по эту сторону гор, дабы они,
благодаря этой непомерной щедрости, были преданы и покорны французской
короне.
А затем, увидев, что герцог де Гиз не оценил по достоинству значение
маркизата Салуццо, который оставляла за собой Франция, король добавил:
- А впрочем, поразмыслив обо всем этом, господин герцог, вы бы, как и
я, признали, что поступок покойного короля, моего отца и господина, по
отношению к несчастному герцогу, отцу теперешнего, был тиранией и
узурпаторством, поскольку у короля не было на это никакого права, и не
по-христиански вот так изгонять сына из владений отца и лишать его всего, и
потому, не имея даже никаких других причин вернуть Эммануилу Филиберту
принадлежащие ему земли, кроме желания снять грех с души моего покойного
отца-короля, я бы хотел это сделать.
Герцог поклонился.
- Вы ничего мне не ответите на это, сударь? - спросил король.
- Отвечу, государь... Но, поскольку под влиянием сиюминутных страстей
ваше величество обвиняет короля, своего отца, в тирании, то я, считая
Франциска Первого великим королем, а не тираном, обязан дать отчет королю
Франциску Первому, а не Генриху Второму. Как вы судите своего отца,
государь, так и он будет судить меня. Я верю, что суд мертвых непогрешимее,
чем суд живых, а потому, осужденный живым, взываю к мертвому.
Герцог подошел к прекрасному портрету Франциска I кисти Тициана -
теперь он служит одним из главных украшений Луврского музея, а тогда был
главным украшением комнаты, где происходила сцена, описанная нами как
доказательство того, что не испанский меч, а прекрасные женские глаза
заставили Францию подписать роковой Като-Камбрезийский мир.
- О король Франциск Первый, - сказал герцог, - ты, кого в рыцари
посвятил Баярд и кого называли королем-рыцарем, желая дать тебе титул,
вобравший в себя все почетные звания твоих предшественников-королей, ты
слишком любил при жизни битвы и осады и был слишком привязан к своему
прекрасному Французскому королевству, чтобы не следить с Небес за тем, что
происходит у нас на земле! Ты знаешь, что я сделал и что собирался еще
сделать; но меня останавливают на полдороге, о мой король, и подписывают
мир, который будет стоить дороже, чем стоили бы нам тридцать лет невзгод!
Значит, шпага главного наместника королевства бесполезна, и, поскольку я не
хочу, чтоб кто-нибудь сказал, что подобный мир был подписан, пока у герцога
Гиза была его шпага, я, Франсуа Лотарингский, никогда никому не отдавший
шпаги, отдаю ее тебе, мой король. Ты был первым, ради кого я ее обнажил, и
ты знаешь, чего она стоит!
И с этими словами, отстегнув шпагу вместе с поясным ремнем, герцог
повесил их на раму портрета как трофей, поклонился и вышел, оставив короля
Франции в ярости, кардинала - в полном расстройстве, а Екатерину - на
вершине торжества.
Во всем этом мстительная флорентийка увидела только одно: герцог де Гиз
нанес оскорбление ее сопернице Диане де Валантинуа и ее врагу коннетаблю.
VI
БРОДЯЧИЕ ТОРГОВЦЫ
Между двумя группировками, противопоставившими друг другу свои
честолюбивые интересы (из них одна прикрывалась необходимостью блюсти
королевское достоинство, а другая - желанием способствовать величию Франции,
и обе старались возвысить свой дом и погубить дом соперников), была и
третья, очень поэтическая, проникнутая артистизмом, устремленная к красоте,
добру и справедливости, - это были: юная принцесса Елизавета, дочь Генриха
II; вдова Орацио Фарнезе Диана Ангулемская, герцогиня де Кастро; молодожены,
которых мы только что видели у г-жи де Валантинуа, и во главе их всех -
изящная и светлая мадам Маргарита Французская, дочь Франциска I, только что
согласно мирному договору ставшая невестой Эммануила Филиберта.
Вокруг этих очаровательных лиц, как бабочки вокруг цветника, роились
все поэты того времени: Ронсар, дю Белле, Жодель, Дора, Реми Белло, и не
менее образованные, чем они, но более серьезные - добрейший Амьо, переводчик
Плутарха и воспитатель принца Карла, и канцлер л'Опиталь, личный секретарь
мадам Маргариты.
Это были завсегдатаи; они имели право на то, что позже, при Людовике
XIV, получило название "большой и малый прием": в любой час дня они могли
попросить доложить о себе своей покровительнице мадам Маргарите, но обычно
она их принимала у себя после обеда, то есть с часа до двух пополудни.
Весть о мире становилась все более определенной; говорили даже, что
предварительный договор уже подписан, и эта весть, летевшая на больших белых
крыльях, навевала на одних из представленных выше читателю лиц улыбки, а на
других - слезы.
Только Мария Стюарт и Франциск II, как догадывается читатель, ничего не
ждали от этой раздачи радостей и печалей; судьба уже оделила их, причем так,
что ни один из них, как мы видели, на свою долю не жаловался.
Прекрасная вдова Орацио Фарнезе тоже не жаловалась; ей предстояло выйти
замуж за красивого и благородного дворянина тридцати-тридцати двух лет,
богатого и носящего знатное имя; в будущем для нее оставалось загадкой
только то, насколько счастлива она будет в браке, что обычно определяется
сходством или несходством вкусов и характеров супругов.
Из рога изобилия прекрасной богини, которую именуют Мир, самые
прекрасные дары, дары надежды, достались принцессе Маргарите. Читатель
знает, какие воспоминания сохранила она о юном принце двенадцати -
четырнадцати лет, который был представлен ей во время ее путешествия в
Ниццу. И вот, после шестнадцати лет разочарований, препятствий и полной
безнадежности, ее самая заветная мечта начинала сбываться, призрак обрел
форму, обещая счастье.
Одним из условий мира, о котором говорили, что он уже подписан или
почти подписан, был ее брак с этим принцем, ставшим под именем Эммануила
Филиберта одним из самых знаменитых полководцев своего времени.
Итак, повторяем, мадам Маргарита была очень счастлива.
Увы, с бедной Елизаветой все вышло иначе! Помолвленная с юным принцем
доном Карлосом, обменявшимся с ней портретами, она полагала, что ее счастью
ничто не угрожает, но смерть Марии Тюдор разрушила все ее надежды.
Оставшийся вдовцом и отвергнутый Елизаветой Английской, Филипп II решил
удовольствоваться Елизаветой Французской. Для этого в мирном договоре
пришлось изменить всего два слова, и эти два слова составили несчастье двух,
а скорее, трех человек.
Вместо слов: "Принц Карло с берет в жены принцессу Елизавету
Французскую", написали: "Король Филипп берет в жены принцессу Елизавету
Французскую".
Понятно, какой страшный удар нанесли эти два слова сердцу бедной
невесты, которой вот так, не спросив ее мнения, дали другого жениха. В
пятнадцать лет, вместо того чтобы выйти замуж за юного принца шестнадцати
лет - красивого, рыцарственного и влюбленного, она была приговорена стать
супругой короля - пусть еще молодого, но состарившегося раньше времени -
мрачного, подозрительного, фанатичного; он закует ее в цепи испанского
этикета, самого строгого из всех существовавших, и, вместо состязаний,
праздников, балов, спектаклей, турниров, будет предлагать ей время от
времени в качестве развлечения ужасное зрелище - аутодафе!
Действующие лица, которых мы только что перечислили, собрались, по
обыкновению, после обеда, то есть между часом и двумя пополудни, у мадам
Маргариты, причем каждый был погружен в свои горести и радости. Мадам
Маргарита сидела у приоткрытого окна, и бледный луч солнца будто согревался
от золота ее волос; Елизавета лежала у ее ног, положив голову ей на колени;
Диана де Кастро, полулежа в большом кресле, читала стихи метра Ронсара, а
Мария Стюарт наигрывала на эпинете - достопочтенном дедушке клавесина и
предке фортепьяно - итальянскую мелодию, к которой она сама сочинила слова.
Вдруг мадам Маргарита, чьи голубые глаза, казалось, искали на небе
уголок лазури, который напомнил бы им, откуда они родом, очнулась от неясных
мечтаний, в которые она была погружена, соблаговолила опустить свой взор
богини к земле, словно готовая обратить внимание на сцену, происходившую во
внутреннем дворе; двор этот калиткой или, скорее, потерной, соединялся в то
время с косой, отлого спускавшейся к Сене, - мы назовем ее набережной, не
зная, как назвать ее иначе.
- Что там происходит? - спросила мадам Маргарита своим очаровательным
голосом, воспетым всеми поэтами того времени; голос этот становился еще
мягче, когда она говорила с подчиненными, а не с равными себе.
Снизу ей ответили, и она расслышала, потому что высунулась из окна;
другие же четверо находившиеся в комнате, занятые своими делами или чем-то
озабоченные, не уловили ни слова.
Только Мария Стюарт, пропев последнюю ноту, обернулась к принцессе
Маргарите, как бы спрашивая у нее, с кем и о чем она говорит, потому что
сама Мария слышала только последние слова - те, что произнесла принцесса.
- Моя милая маленькая королева, - ответила Маргарита на немой
вопрос, - попросите за меня прощения у моего любимого племянника дофина за
мой неподобающий поступок.
- О прекрасная тетушка, - сказал Франциск, не дав Марии Стюарт время
вставить хоть слово, - мы знаем, что все ваши неподобающие поступки - просто
очаровательные фантазии, а потому заранее извиняем их, хотя, находясь у вас
в гостях, мы вряд ли имеем право прощать или порицать.
- Что же вы такое сделали, мадам? - спросила Диана де Кастро, поднимая
от книги глаза, затуманенные мечтами, что были навеяны в равной степени как
воспоминаниями и надеждами, так и чтением.
- Я позволила впустить к нам двух итальянских бродячих торговцев; они
говорят, что не хотят показывать сокровища из своих коробов никому, кроме
нас. Кажется, один продает драгоценности, а другой - ткани.
- О милая тетушка, вы хорошо поступили! - воскликнула юная королева
Мария Стюарт, хлопая в ладоши, как ребенок. - Из Флоренции привозят такие
красивые драгоценности, а из Венеции - такие прекрасные ткани!
- Не послать ли за госпожой де Валантинуа? - спросила, вставая, Диана
де Кастро.
Принцесса Маргарита остановила ее.
- Не лучше ли будет, прекрасная Диана, - сказала она, - сделать
сюрприз нашей дорогой герцогине? Выберем сначала две-три вещи ей в подарок,
если выбор у этих торговцев так богат, как они говорят, а потом и самих
торговцев к ней пошлем.
- Вы, как всегда, правы, мадам, - ответила Диана де Кастро, целуя
принцессе руку.
Маргарита повернулась к Елизавете.
- Может быть, и ты хоть чуть-чуть улыбнешься, милое мое дитя? -
сказала она.
- Чему же мне улыбаться? - спросила Елизавета, поднимая на Маргариту
полные слез глаза.
- Улыбаться людям, что любят тебя, дитя мое, - чему же еще?
- Я улыбаюсь, видя, что я пока еще среди людей, что любят меня. Но
плачу при мысли, что мне придется с ними расстаться...
- Ну же, мужайся, сестра! - сказал дофин Франциск. - Какого черта!
Может быть, король Филипп Второй не так страшен, как о нем говорят; потом,
когда ты думаешь о нем, ты представляешь себе старика; но подумай-ка
хорошенько, он же совсем молод, ему всего тридцать два года, как раз
столько, сколько Франсуа Монморанси, который женится на сестрице Диане... и
ты же видишь, сестрица Диана вовсе не жалуется!
Елизавета вздохнула:
- Я бы без жалоб пошла замуж за одного из бродячих торговцев, что
сейчас придут, но с жалобами иду замуж за короля Филиппа Второго.
- Хорошо, - сказала юная королева Мария, - нам покажут сейчас
прекрасные ткани, и ты порадуешься. Только вытри глаза, а то ты ничего не
увидишь.
Она подошла к Елизавете, отерла ей глаза платком, а потом попыталась
осушить их поцелуями.
- Ну вот, - сказала она, - я слышу шаги торговцев. Елизавета
постаралась улыбнуться.
- О, - сказала она, - если среди их тканей есть черная парча,
затканная серебром, для моего подвенечного платья, вы мне ее оставите,
хорошо, сестрицы?
В эту минуту дверь отворилась и все увидели, что в передней стоят двое
мужчин, одетых как разносчики, и на спине у каждого большой ящик - в них
обычно ярмарочные торговцы носят товар, называя их коробами.
- Простите, ваше высочество, - сказал придверник, обращаясь к
принцессе, - но, может быть, там, внизу, плохо расслышали?
- Плохо расслышали? А в чем дело? - спросила принцесса.
- Они говорят, что вы позволили этим двум людям к вам подняться.
- Они говорят правду, - ответила Маргарита.
- Значит, эти люди могут войти?
- Конечно.
- Входите, люди добрые, - сказал придверник, поворачиваясь к
торговцам, - и постарайтесь не забывать, где вы находитесь!
- О, будьте шпокойны, дружище, - ответил тот, кто показался младшим -
красивый розовощекий блондин, рыжебородый и рыжеусый, - не в первый раж нам
приходится бывать у приншев и приншеш.
- Вот и прекрасно, - воскликнул дофин Франциск, - и спрашивать не
надо, откуда они!
А потом, смеясь, вполголоса сказал:
- Тетушка Маргарита, может быть, это переодетые послы, явившиеся
посмотреть, не обманули ли их герцога, утверждая, что вы самая
очаровательная принцесса в мире?
-
...Закладка в соц.сетях
