Жанр: Классика
ПАЖ ГЕРЦОГА САВОЙСКОГО
...ак мы уже говорили, на помощь своему тестю Генриху II.
XV
ФЛОРЕНТИЙСКАЯ ПОЛИТИКА
Андреас Везалий подошел к раненому, осмотрел его, выслушал отчет
Амбруаза Паре о проделанном лечении, все одобрил и, получив эти разъяснения,
попросил показать ему обломок копья, извлеченный из глаза опытным хирургом.
Амбруаз Паре еще до этого отметил на обломке, до какого места он вошел
в череп.
Везалий спросил, в каком направлении он вошел - горизонтально, по
диагонали или наискось.
Амбруаз Паре ответил, что наискось, и, взяв отрубленную голову, которую
он изучал до прихода Везалия, воткнул в глаз обломок в том самом
направлении, в каком он вошел в голову Генриха II.
- Посмотрите, - сказал Амбруаз Паре, - вот голова... Я хотел ее
вскрыть, чтобы увидеть еще раз, какие повреждения в мозгу вызвала эта рана.
Уже четыре приговоренных к смерти были обезглавлены, чтобы хирурги
произвели на их головах опыт, который Амбруаз Паре предлагал Везалию
повторить вместе с ним.
Но Везалий прервал собрата:
- Это не нужно, - сказал он, - по длине обломка и по направлению, в
каком он вошел, я могу сказать, что он повредил... Сломана правая надбровная
дуга и верхний свод глазной впадины... повреждены твердая, мягкая и
паутинные оболочки мозга, а также нижняя часть правой передней доли; дальше
обломок проник в верхнюю часть той же доли... а отсюда воспаление, а затем
кровоизлияние, по всей вероятности, в обеих передних долях.
- Все так и есть! - воскликнул восхищенный Амбруаз Паре. - Именно это
я и установил при вскрытии голов казненных!
- Да, - улыбаясь, ответил Везалий, - только без кровоизлияния, его
просто не могло быть, потому что головы были мертвы...
- Ну хорошо, - сказал Амбруаз Паре, - а что вы думаете о ране?
- Я утверждаю, - ответил Везалий, - что она смертельна.
Позади анатома раздался слабый крик.
Врачи, поглощенные своими научными изысканиями, не заметили, как во
время анатомических разъяснений Ве-залия в спальню вошла Екатерина Медичи
(ее привел граф де Вьейвиль) и услышала последние слова - они-то и заставили
ее вскрикнуть.
- Смертельна! - прошептала Екатерина. - Вы говорите, сударь, что рана
смертельна?
- Я считаю своим долгом, сударыня, повторить вашему величеству то, что
я сказал моему ученому собрату Амбру-азу Паре, - ответил Везалий. - Смерть
короля не обычное событие, и те, кто унаследует власть, должны знать точный
час, когда она выскользнет из рук умершего, чтобы перейти к ним... Сколь бы
ни было горестным это заключение, я повторяю, сударыня: по сути рана короля
смертельна.
Королева отерла платком пот со лба.
- Но скажите, - спросила она, - король умрет, не приходя в сознание?
Везалий подошел к раненому, взял его руку и сосчитал пульс.
Немного погодя, он сказал Амбруазу Паре:
- Девяносто ударов.
- Значит, лихорадка уменьшилась, - ответил тот. - Первые два дня пульс
доходил до ста десяти.
- Сударыня, - сказал Везалий, - если пульс и дальше будет
успокаиваться и произойдет кратковременное рассасывание кровоизлияния,
возможно, что перед кончиной король один или два раза обретет дар речи.
- А когда? - с беспокойством спросила Екатерина.
- Ах, сударыня, - сказал Везалий, - вы слишком многого требуете от
человеческой науки! Но с некоторой долей вероятности я скажу, что, если
королю суждено выйти из бессознательного состояния, это произойдет к
середине завтрашнего дня.
- Вы слышите, Вьейвиль? - спросила королева. - Предупредите меня при
первых признаках возвращения короля к жизни. Я должна быть здесь, именно я,
и никто другой, должна слышать, что скажет король.
На следующий день около двух часов пополудни пульс упал до семидесяти
двух ударов; раненый чуть-чуть пошевелился и слабо вздохнул.
- Господин де Вьейвиль, - сказал Везалий, - предупредите ее величество
королеву-мать: король, по всей видимости, сейчас придет в себя и сможет
что-то сказать.
Великий камергер выбежал из спальни, а когда через несколько минут он
возвратился с королевой, Генрих начал приходить в себя и едва слышно
прошептал:
- Королева... Пошлите за королевой!
- Я здесь, монсеньер! - воскликнула Екатерина, падая на колени перед
постелью Генриха II.
Амбруаз Паре с восторгом смотрел на Везалия: если этот человек и не мог
распоряжаться жизнью и смертью, то, по-видимому, был посвящен во все их
тайны.
- Сударыня, - обратился Везалий к королеве, - ваше величество прикажет
нам остаться в спальне или удалиться?
Королева вопросительно посмотрела на раненого.
- Путь останутся, - прошептал Генрих, - я так слаб, что боюсь в любую
минуту потерять сознание...
Тогда Везалий вытащил из кармана маленькую склянку с красной как кровь
жидкостью, отсчитал несколько капель в ложечку из позолоченного серебра и
влил в рот короля.
Генрих облегченно вздохнул, и его щеки чуть порозовели.
- Ах, - сказал он, - мне лучше! Потом он огляделся.
- А, это ты, Вьейвиль, - сказал он, - ты меня не покинул?
- Нет, что вы, государь, - ответил, рыдая, граф, - ни на минуту!
- Ты же говорил мне... ты же говорил мне, - прошептал Генрих, - а я не
хотел тебе верить! Я был не прав... И вас, сударыня, я тоже не послушал...
Не забудьте, что господин де Колиньи - мой самый настоящий друг, он сказал
мне больше, чем любой из вас: он сказал, что Монтгомери - человек, который
должен меня убить.
- Он вам назвал Монтгомери?! - воскликнула Екатерина. - Но откуда он
знал?
- Из одного предсказания, сделанного императору Карлу Пятому. Кстати,
я надеюсь, что господин Монтгомери свободен?
Екатерина не ответила.
- Я надеюсь, что он свободен? - повторил Генрих. - Я прошу и, если
угодно, требую, чтобы ему не причиняли никакого зла!
- Да, государь, - ответил Вьейвиль, - господин де Монтгомери свободен;
он ежечасно, и днем и ночью, присылает справиться о здоровье вашего
величества... Он в отчаянии!
- Пусть он утешится... Бедный де Лорж... он всегда мне верно служил, и
последний раз тоже, когда я его послал к регентше Шотландии.
- Увы, - прошептала Екатерина, - отчего он там не остался?
- Сударыня, он вернулся из Шотландии не по своей воле, а по моему
приказу... Он отказывался выйти на поединок со мной, это я его заставил...
Во всем виновата моя злая судьба, а не он; не будем же роптать на Господа и
воспользуемся той минутой жизни, что он чудесным образом подарил мне, чтобы
уладить самые неотложные дела.
- О монсеньер! - прошептала Екатерина.
- И прежде всего, - продолжал Генрих, - подумаем об обещаниях, которые
мы дали нашим друзьям, потом займемся договорами, которые мы подписали с
нашими врагами... Вы знаете, что я обещал Вьейвилю, сударыня?
- Да, государь.
- Я как раз собирался подписать его маршальский патент, когда со мной
случилось это несчастье: он должен быть готов.
- Да, государь, - ответил Вьейвиль. - Ваше величество приказали мне
взять его у господина канцлера, чтобы я дал вам его подписать при первом
удобном случае... и вот он... В тот роковой день, тридцатого июня он был при
мне, и поскольку с тех пор я ни разу не переодевался и не покидал ваше
величество, то он при мне и сейчас.
И с этими словами Вьейвиль подал патент Генриху.
- Я не могу пошевелиться, мне очень больно: сударыня, - обратился
раненый к Екатерине, - будьте добры подписать патент вместо меня, поставить
сегодняшнее число, обозначить причину, по которой вы его подписываете вместо
меня, и отдать его моему старому другу...
Граф де Вьейвиль, рыдая, упал на колени у постели короля и приложился к
его руке, лежавшей неподвижно на простынях и по цвету не отличавшейся от
них.
В это время Екатерина написала внизу маршальского патента:
"За раненого короля, по его приказу, у его постели.
Екатерина, королева. 4 июля 1559 года".
Она прочла и показала королю то, что написала.
- Так, государь? - спросила она.
- Да, сударыня, - ответил Генрих, - а теперь отдайте патент Вьейвилю.
Екатерина отдала патент Вьейвилю и тихо сказала:
- Теперь патент у вас, но все же сдержите обещание, мой добрый друг,
потому что всегда остается возможность его отобрать.
- Будьте спокойны, ваше величество, - ответил Вьей-виль, - я дал слово
и обратно его не возьму.
Заботливо сложив патент, он положил его в карман.
- А теперь, - сказал король, - обвенчались ли герцог Савойский и моя
сестра?
- Нет, государь, - ответила Екатерина, - время для свадьбы было
выбрано неудачно.
- Напротив, напротив, - возразил король, - я желаю, чтобы они
обвенчались как можно скорее... Вьейвиль, позовите ко мне герцога Савойского
и мою сестру.
Екатерина улыбнулась королю в знак согласия и, провожая Вьейвиля до
двери, сказала:
- Граф, не ходите за герцогом Савойским и мадам Маргаритой до тех пор,
пока я снова не отворю дверь и не прикажу вам это сама. Подождите здесь, в
прихожей, и заклинаю вас вашей свободой, вашей жизнью и вашей душой - никому
ни слова о том, что король пришел в себя, особенно госпоже де Валантинуа!
- Не беспокойтесь, сударыня, - ответил Вьейвиль.
Он действительно остался в соседней комнате, и Екатерина услышала, как
новоиспеченный маршал начал от волнения большими шагами ходить взад и
вперед.
- Где вы, сударыня, и что вы делаете? - спросил король. - Я не хотел
бы терять время.
- Я здесь, сударь. Я просто сказала господину де Вьейвилю, где найти
герцога Савойского, если он не у себя.
- То есть как это не у себя?
- Он у себя... Герцог Савойский покидает замок только вечером, но к
утру всегда возвращается.
- Ах, - вздохнул король с завистью, - было время, когда и я на добром
коне в ясную ночь скакал по дорогам... Per arnica silentia lunae [Под
защитой луны молчаливой (лат.). - Вергилий "Энеида", II, 225], как говорит
моя дочь Мария Стюарт... Ах, как это было хорошо! Меня обдувал свежий
ветерок, и листва дрожала в бледном свете луны... Да, тогда меня не сжигала
лихорадка, как сейчас! Боже мой, Боже мой, сжалься надо мною, я страдаю
ужасно!
За это время Екатерина подошла к постели и сделала знак врачам
удалиться на некоторое расстояние.
Амбруаз Паре и Андреас Везалий почтительно наклонили головы и, понимая,
что этим двум земным властителям в минуту, когда один должен покинуть
другого, есть о чем поговорить, отошли на такое расстояние, чтобы не слышать
их, и встали у окна.
Екатерина заняла свое место у постели Генриха.
- Так они придут? - спросил король.
- Да, государь, но прежде не позволит ли мне ваше величество сказать
ему несколько слов о государственных делах?
- Говорите, сударыня, - ответил король, - хотя я очень устал, и все
земные дела видятся мне сквозь какой-то туман.
- Это не важно! Бог рассеет этот туман и позволит вам судить о них,
может быть, вернее, чем тогда, когда вы были в добром здравии.
Генрих с трудом повернул голову к Екатерине и проницательно посмотрел
на нее здоровым глазом, блестевшим от лихорадки.
Видно было, что он собрал последние силы, чтобы встать вровень с этим
флорентийским умом, извилистые глубины которого он не раз имел случай
оценить.
- Говорите, сударыня, - сказал он.
- Простите меня, государь, - продолжала Екатерина, - но ведь это ваше
собственное мнение, что ваша жизнь в большой опасности, а не мое, и не
врачей, ведь они по-прежнему надеются на хороший исход?
- Я ранен смертельно, сударыня, - сказал король, - и это чудо, что
Господь позволил мне в последний раз побеседовать с вами.
- Хорошо, государь, - сказала королева, - это чудо мы должны
использовать, чтобы не вышло так, что Бог сотворил его напрасно.
- Я слушаю вас, сударыня, - сказал Генрих.
- Государь, вы помните, что господин де Гиз говорил вам у меня в ту
минуту, когда вы собирались подписать этот злосчастный Като-Камбрезийский
договор?
- Да, сударыня.
- Господин де Гиз - большой друг Франции...
- Он лотарингец, - прошептал король.
- Но я, государь, не лотарингка!
- Нет, - сказал Генрих, - но вы... И он замолчал.
- Кончайте, сударь, - сказала королева, - я флорентинка и поэтому
истинная союзница французского дома... Я должна вам сказать, государь, что в
этом случае лотарин-гец и флорентийка оказались более французами, чем
некоторые французы.
- Я этого не отрицаю, - прошептал Генрих.
- Лотарингец и флорентийка говорили вам: "Государь! На такой мир,
который вам предложили, а вернее, который предложили вы, можно было бы с
большим трудом согласиться сразу после Сен-Лоранской битвы или падения
Сен-Кантена; но сегодня, когда господин де Гиз вернулся из Италии, когда мы
отобрали у англичан Кале, когда наша армия насчитывает пятьдесят тысяч
хорошо вооруженных человек в лагерях и тридцать тысяч в горнизонах
крепостей, подобный договор - насмешка!" Вот что вам говорили лотарингец и
флорентийка, а вы не захотели слушать.
- Это так, - сказал Генрих, словно очнувшись от сновидения, - и я был
не прав...
- Значит, вы это признаете? - спросила Екатерина, и глаза ее
заблестели.
- Да, признаю... но сейчас уже слишком поздно!
- Никогда не бывает слишком поздно, государь! - возразила флорентийка.
- Я вас не понимаю, - сказал король.
- Позвольте мне, я все сделаю, - продолжала Екатерина, - положитесь на
меня, и я верну вам все французские города, верну Пьемонт, Ниццу, Брес,
открою дорогу в Миланское герцогство.
- И что для этого нужно сделать, скажите, сударыня?
- Нужно, несмотря на совершеннолетие дофина, сказать, что, ввиду его
слабого здоровья и незнания дел, вы назначаете регентский совет сроком на
один год, а если потребуется, то и дольше; в него войдут господин де Гиз,
кардинал Лотарингский и я, и только этот совет будет весь этот год решать
политические, гражданские, религиозные и другие дела.
- А что скажет Франциск?
- Он будет совершенно счастлив! Он так счастлив быть мужем своей
шотландочки, что ничто другое его не интересует!
- Да, - сказал Генрих, - это в самом деле большое счастье - быть
молодым и быть мужем любимой женщины!..
И он вздохнул.
- Есть только одно обстоятельство, которое этому мешает, - продолжал
он, - он король Франции, а король прежде должен думать о Франции, и лишь
потом о своей любви.
Екатерина искоса взглянула на Генриха; ей очень хотелось сказать ему:
"О король, дающий такие хорошие советы, почему же ты им не следовал?"
Но она побоялась воскресить в памяти короля г-жу де Валантинуа и
промолчала или, точнее, вернула разговор в прежнее русло.
- И тогда, если я буду регентшей, герцог де Гиз - главным наместником,
а кардинал Лотарингский - первым министром королевства, мы берем все на
себя.
- Все?.. Что вы хотите сказать этим: "Мы берем все на себя"?
- Разорвать договор, государь, и взять обратно сто девяносто восемь
городов, Пьемонт, Брес, Ниццу, Савойю и Миланское герцогство.
- Да, - сказал король, - а я тем временем предстану перед Господом
клятвопреступником, не сдержавшим обещания под тем предлогом, что он
умирает... Это слишком большой грех, сударыня, и я на это не пойду... Если
бы я остался жить, тогда другое дело... У меня было бы время раскаяться.
Потом, повысив голос, он крикнул:
- Господин де Вьейвиль!
- Что вы делаете? - спросила Екатерина.
- Я зову господина де Вьейвиля, ведь он, конечно, не пошел за герцогом
Савойским.
- А зачем?
- Чтобы он за ним пошел. .;. Действительно, Вьейвиль услышал, что его
зовут и вошел в комнату.
- Господин де Вьейвиль, - сказал король, - вы хорошо сделали,
дождавшись второго приказа найти герцога Савойского, поскольку королева
просила вас подождать. Так вот, я даю этот второй приказ... Ступайте
немедленно, и чтобы через пять минут герцог Савойский и мадам Маргарита были
здесь!
Он почувствовал, что слабеет, поискал глазами и увидел врачей: услышав,
как он повысил голос, они подошли опять к постели.
- Вы только что дали мне несколько капель какой-то жидкости, вернувшей
мне силы... Мне необходимо прожить еще час: пусть мне дадут еще несколько
капель.
Везалий взял позолоченную ложку и накапал в нее из склянки пять-шесть
капель алой жидкости, а Амбруаз Паре приподнял голову умирающего, просунув
руки под подушки, и дал ему возможность проглотить их.
Тем временем г-н де Вьейвиль, не осмеливаясь ослушаться короля, пошел
за герцогом Савойским и мадам Маргаритой.
Екатерина осталась стоять около постели; она улыбалась королю, но в
сердце ее кипела ярость.
XVI
У КОРОЛЯ ФРАНЦИИ ТОЛЬКО ОДНО СЛОВО
Через пять минут герцог Савойский вошел в одну дверь, а мадам
Маргарита - в другую.
Лица молодых людей вспыхнули от радости, когда они увидели, что раненый
пришел в себя. И действительно, благодаря почти волшебной жидкости, которую
Генриху дали выпить, состояние его, по сравнению с прежним летаргическим
оцепенением, в котором они его оставили, заметно улучшилось.
Екатерина отступила на шаг, чтобы освободить Эммануилу и Маргарите
место около постели раненого.
Они опустились на колени перед умирающим королем.
- Как хорошо, - сказал Генрих, глядя на них с нежной и грустной
улыбкой, - вы так хороши, дети мои... Побудьте здесь.
- О государь, - прошептал Эммануил, - какая надежда!..
- О брат мой, - сказала Маргарита, - какое счастье!
- Да, - сказал Генрих, - счастье уже и то, что сознание ко мне
вернулось, и я благодарю за это Господа... Но надежды нет, так не будем
рассчитывать на несбыточное и будем действовать со всей возможной
поспешностью... Эммануил, возьмите мою сестру за руку.
Эммануил повиновался; правда, рука Маргариты сама потянулась ему
навстречу.
- Герцог, - продолжал Генрих, - я желал, чтобы вы женились на
Маргарите, еще когда я был здоров... Сегодня, умирая, я не просто желаю
этого, я этого требую.
- Государь... - повторил герцог Савойский.
- Добрый мой брат! - воскликнула Маргарита и поцеловала королю руку.
- Послушайте, - продолжал Генрих, придавая своему голосу величайшую
торжественность, - послушайте,
Эммануил: вы не только владетельный принц благодаря тому, что я вернул
вам ваши провинции; не только благородный дворянин благодаря вашим предкам;
но вы еще и честный человек благодаря вашему прямому духу и великодушному
сердцу... Эммануил, я обращаюсь к честному человеку.
Эммануил Филиберт поднял свою благородную голову, и в его глазах
отразилась вся прямота его души; потом, твердо и нежно, как он это умел,
сказал:
- Говорите, государь.
- Эммануил, - продолжал король, - только что подписан мир, для Франции
этот мир невыгоден...
Герцог сделал какое-то движение, но король заговорил снова:
- Но это не важно, поскольку он подписан. Этот мир сделал вас
союзником и Франции и Испании одновременно; вы двоюродный брат короля
Филиппа, но вы становитесь дядей короля Франциска; ваша шпага теперь много
тянет на весах, на которых Бог взвешивает судьбу держав; эта шпага разметала
мои войска в Сен-Лоранской битве и опрокинула крепостные стены Сен-Кантена.
Так вот, заклинаю вас: пусть эта шпага будет столь же справедливой, сколь ее
владелец верен, и столь же грозной, сколь он мужествен. Если мир, который
подписали король Филипп и я, нарушит Франция, пусть эта шпага обратится
против Франции; если этот мир нарушит Испания, то пусть она обратится против
Испании... Если бы место коннетабля было свободно, то, Бог мне свидетель, я
отдал бы его вам как принцу, женившемуся на моей сестре, как рыцарю,
защищающему подступы к моему королевству; к несчастью, это место занято
человеком, у которого, может быть, я должен был бы его отобрать, но этот
человек, в конце концов, верно мне служил или полагал, что верно служит. Но
дело не в этом, вы и так сочтете себя связанным справедливостью и правом;
так вот, если справедливость и право будут на стороне Франции, пусть ваши
рука и шпага будут за Францию; если справедливость и право будут на стороне
Испании, пусть ваши рука и шпага будут против Франции!.. Вы клянетесь мне в
этом, герцог Савой-ский?
Эммануил Филиберт простер к Генриху руку.
- Верным сердцем, взывающим к моей верности, - произнес он, - я
клянусь в этом!
Генрих облегченно вздохнул.
- Спасибо, - сказал он.
Спустя минуту, в которую он, кажется, мысленно возблагодарил Бога, он
спросил:
- Когда будут выполнены отложенные до сих пор формальности,
необходимые для вашего бракосочетания?
- Девятого июля, государь.
- Хорошо, тогда поклянитесь еще и в том, что буду ли я жив или мертв,
около моей постели или на моей могиле ваша свадьба будет отпразднована
девятого июля.
Маргарита бросила на Эммануила быстрый взгляд, в котором сквозили
остатки тревоги.
Но он, наклонив голову к ней и поцеловав ее в лоб как сестру, сказал:
- Государь, примите же вторую клятву, как вы приняли первую... Я с
равной торжественностью приношу вам их обе, и пусть Бог накажет меня в
равной степени, если я нарушу одну или другую.
Маргарита побледнела и, кажется, была готова упасть в обморок.
В это мгновение кто-то робко и нерешительно приотворил дверь и в щель
просунулась голова дофина.
- Кто там? - спросил король, чьи чувства, как это часто бывает у
больных, обострились до крайности.
- О! Мой отец говорит! - воскликнул дофин; с него сразу слетела
робость, и он бросился в спальню.
Лицо Генриха просветлело.
- Да, сын мой, - ответил он, - и я рад тебе, потому что мне надо тебе
сказать нечто важное.
Потом он обратился к герцогу Савойскому:
- Эммануил, ты поцеловал мою сестру, которая будет твоей женой, а
теперь поцелуй моего сына, который будет твоим племянником.
Герцог обнял мальчика, нежно прижал к груди и поцеловал в обе щеки.
- Ты помнишь обе клятвы, брат? - спросил король.
- Да, государь, одинаково хорошо и одну и другую, клянусь вам!
- Хорошо... теперь пусть меня оставят вдвоем с дофином.
Эммануил и Маргарита вышли из комнаты.
Но Екатерина осталась стоять на прежнем месте.
- Так что же? - сказал король, обращаясь к ней.
- Что, и я тоже, государь? - спросила Екатерина.
- Да, и вы тоже, сударыня, - ответил король.
- Когда король захочет меня видеть, он позовет меня, - сказала
флорентийка.
- Когда наша беседа окончится, вы можете вернуться, позову я вас или
нет... Но, - добавил он с грустной улыбкой, - вероятно, не позову, я
чувствую огромную слабость... Но вы все равно возвращайтесь.
Екатерина хотела выйти сразу, но потом, видимо, передумала и, обогнув
постель, наклонилась и поцеловала руку короля.
Потом она вышла, еще раз обведя комнату умирающего долгим обеспокоенным
взглядом.
Хотя король слышал, как за Екатериной затворилась дверь, он выждал
мгновение, а потом спросил у дофина:
- Ваша мать вышла, Франциск?
- Да, государь, - ответил дофин.
- Закройте дверь на засов и быстро возвращайтесь, поскольку я
чувствую, что последние силы покидают меня.
Франциск поспешно повиновался; он задвинул засов и вернулся к постели
короля:
- О государь, Боже мой, вы очень бледны!.. Что я могу для вас сделать?
- Прежде всего позовите врача, - сказал Генрих.
- Господа, быстрее, - крикнул дофин, обращаясь к врачам, - король
зовет вас!
Везалий и Амбруаз Паре подошли к постели.
- Вот видите! - сказал Везалий своему собрату, которого он, видимо,
предупредил, что королю вот-вот станет хуже.
- Господа, - сказал Генрих, - сил мне! Дайте мне сил!
- Государь... - сказал Везалий, колеблясь.
- У вас нет больше этого эликсира? - спросил умирающий.
- Есть, государь.
- Так в чем же дело?
- Государь, эта жидкость дает вашему величеству только кажущиеся силы.
- Не все ли равно, лишь бы это были силы!
- И злоупотребление ей может сократить жизнь вашего величества.
- Сударь, - прервал его король, - речь уже не идет о продлении моей
жизни... Я хочу сказать дофину то, что должен ему сказать, и если с
последним словом я умру, - это все, что я прошу.
- Тогда мне нужен приказ вашего величества: я уже сомневался, давая
вам этот эликсир во второй раз.
- Дайте мне его третий раз, сударь, я так хочу! - сказал король.
Голова его ушла в подушки, глаз закрылся, по лицу разлилась смертельная
бледность: можно было подумать, что он испускает дух.
- Но мой отец умирает, мой отец умирает! - воскликнул дофин.
- Поспешите, Андреас, - сказал Амбруаз, - король очень плох!
- Не бойтесь, король проживет еще три или четыре дня, - ответил
Везалий.
И, не пользуясь на этот раз позолоченной ложечкой, он прямо из склянки
налил несколько капель в рот короля.
Подействовал эликсир на этот раз медленнее, чем прежде, но не менее
разительно.
Не прошло и несколько секунд, как у короля дрогнули лицевые мышцы,
кровь, казалось, снова побежала по жилам, зубы разжались и открылся глаз,
вначале мутный, но постепенно прояснившийся.
Король вдохнул воздух, или, скорее, вздохнул.
- О, - сказал он, - благодарение Богу... И он поискал взглядом дофина.
- Я здесь, отец мой, - сказал юный принц, на коленях подвигаясь к
изголовью постели.
- Паре, - сказал король, - поднимите меня на подушках и положите мою
руку ему на шею, чтоб я мог опереться на него, сходя в могилу.
Врачи все еще стояли около постели. Андреас Везалий с ловкостью,
которую дает знание строения человеческого тела, подсунул под подушки валики
с дивана и поднял Генриха так, чтобы Паре смог уложить вокруг шеи дофина его
парализованную руку, уже холодную и безжизненную.
Потом врачи скромно отошли.
Король сделал усилие и его губы коснулись губ сына.
- Отец, - прошептал мальчик, и из глаз его потекли слезы.
- Сын мой, - сказал ему король, - тебе шестн
...Закладка в соц.сетях
