Жанр: Классика
ПАЖ ГЕРЦОГА САВОЙСКОГО
...десять тысяч человек, сто тысяч стояли живой
изгородью на всем ее пути, и, наверное, двести тысяч смотрели на процессию
из окон. Те, кто шел за ней, и те, кто стоял вдоль улиц, держали в руках
факелы, и их свет, сливаясь со светом, лившимся из окон, был, правда, если
не ярче, но фантастичнее дневного; люди, стоявшие вдоль пути королевы и
следовавшие за ней, потрясали факелами; люди, стоявшие у окон, махали
платками и бросали цветы.
И все кричали: "Да здравствует король! Да здравствует королева! Да
здравствует дофин!"
Но иногда над толпой как будто веяло дыханием смертельной опасности и
слышался рокот, в котором чудился страшный зов, сопровождаемый лязгом мечей,
блеском мелькающих кинжалов, выстрелами аркебуз.
То был клич, родившийся неведомо где и терявшийся вдали: "Смерть
англичанам и испанцам!"
И самого храброго при этом крике охватывала невольная дрожь, потому что
в нем звучала укоренившаяся всенародная ненависть.
Королева, дофин и их кортеж, выехавшие из Лувра в девять часов, только
в половине одиннадцатого добрались до ратуши; на всем пути им пришлось
буквально продираться сквозь толпу, причем августейших всадников не охраняла
ни конная, ни пешая стража. Напротив, каждый мог дотронуться до лошади,
одежды и даже до рук королевы и наследника короны. Люди жаждали коснуться
лошадей, грозивших раздавить их; роскошных одежд, столь не похожих на их
лохмотья; рук, собиравшихся отнять у них последние гроши, и это
прикосновение заставляло их кричать от радости, хотя они должны были бы
вопить от боли!
Так, среди криков радости и изъявлений преданности, королевский кортеж
вступил на Гревскую площадь, где высилась недавно построенная ратуша, шедевр
Ренессанса, ныне испорченный по приказу Луи Филиппа, чья чуждая артистизму
натура портила все, к чему она прикасалась.
На ее ступенях застыли в ожидании члены городского совета, прево,
синдики, руководители цехов; плотной толпой заполняли они всю лестницу,
выливаясь на площадь и исчезая под темными сводами.
Королеве, дофину, кардиналу Лотарингскому и Дандело понадобилось
четверть часа, чтобы пробраться через площадь.
Площадь была освещена ярче, чем Неронов цирк, когда по ночам там
сжигали христиан, обвалянных в смоле и сере: во всех окнах горели свечи,
повсюду на площади пылали факелы; их огни спускались на набережную,
поднимались на галереи собора Парижской Богоматери вплоть до вершин его
башен, и казалось, что пылает сама река.
Королева и дофин скрылись под портиком ратуши, но почти тут же
появились на балконе.
В толпе с восторгом повторяли слова, которые якобы сказала Екатерина:
"Если отец умрет, защищая вас, добрые парижане, то вот вам его сын!"
И при виде этого сына, кому суждено было стать жалкой памяти несчастным
Франциском II, горожане хлопали в ладоши, кричали от радости, вопили.
Чтобы поддержать воодушевление, королева оставалась на балконе,
предоставив возможность кардиналу Лотарингскому и Дандело самим вершить дела
с членами городского совета.
И она была права: они это сделали, и причем очень успешно.
"Они уверяли, - гласит "История Генриха II" аббата Ламбера, - членов
городского совета и руководителей горожан, что король их любит, испытывает к
ним расположение и готов пожертвовать своей жизнью, чтобы избавить их от
опасностей, которые им, по-видимому, угрожают; они утверждали также, что,
сколь бы ни тяжела была потеря, которую только что понесла Франция, она все
же восполни-ма, если только подданные его величества проявят рвение, им
обычно свойственное, когда речь идет о славе и интересах государства; к
этому они добавляли, что, дабы не возлагать чрезмерное бремя на свой народ,
король не убоялся заложить свой собственный домен, но теперь, лишившись и
этой возможности, его величество вынужден рассчитывать на добровольную
помощь любящих его подданных, и чем тяжелее положение, тем более французский
народ должен напрячься, чтобы его государь смог собрать силы, способные
противостоять врагу".
Речь произвела должное впечатление: городской совет Парижа тут же
проголосовал за выделение трехсот тысяч ливров на неотложные военные
надобности и предложил важнейшим французским городам поступить так же.
Что же до неотложных оборонных мер - а все понимали, что время терять
нельзя, - то Дандело предлагал следующее: во-первых, отозвать из Италии г-на
де Гиза и его армию (как известно читателю, это решение было уже принято и
приказ о возвращении давно отослан); затем набрать тридцать тысяч
французских солдат и двадцать тысяч иностранных и, наконец, удвоить число
солдат тяжелой и легкой кавалерии.
Чтобы покрыть эти огромные расходы - при том, что государственная казна
была пуста, а королевский домен заложен, - Дандело предлагал следующее:
попросить духовенство передать в дар королю свой годовой доход, не
исключая никаких бенефиций;
дворянам, хотя они и были освобождены от всех податей, самим обложить
себя налогом, каждому сообразно своим возможностям (сам Дандело, чтобы
подать пример, объявил, что он оставляет на содержание себя и брата только
две тысячи экю, отказываясь от остальных доходов адмирала и своих в пользу
короля);
наконец, кардиналу Лотарингскому, управителю финансов, определить сумму
налога на третье сословие, сообразуясь с его возможностями.
Бедное третье сословие! Ему никто не предложил назначить себе сумму
налога, равной годовому доходу, или самому определить его величину!
За часть этих мер проголосовали с восторгом, а другая часть была
отложена. Само собой разумеется, что отложены были налоги, которые должно
было внести духовенство и дворянство на набор и содержание войск.
Но решение о найме четырнадцати тысяч швейцарцев и восьми тысяч немцев
было принято немедленно, равно как и то, что в каждой провинции королевства
будут сформированы отряды из всех молодых мужчин, способных носить оружие.
Одним словом, за один вечер было решено много дел, и в полночь все было
закончено.
Спустя несколько минут королева спустилась по ступеням крыльца, ведя за
руку дофина; тот спал на ходу, но, тем не менее, изящно приветствовал толпу,
махая своей маленькой бархатной токой.
В половине второго пополуночи королева вернулась в Лувр; она, ровно за
сто лет до своего соотечественника Мазарини, могла бы сказать: "Раз они
кричали, они заплатят!"
О народ, народ! Сама эта слабость твоя была проявлением силы;
расточительность, с которой ты тратил свое золото и свою кровь,
свидетельствовала о твоем богатстве! Те, кто правил тобой, прибегали к твоей
же помощи в ту торжественную минуту, когда самый надменный король и самая
гордая королева вынуждены были просить у тебя подаяния твоей кровью и твоим
золотом, протягивая за милостыней бархатную току наследника престола!
XXII
В ИСПАНСКОМ ЛАГЕРЕ
Мы рассказали читателю, что герцог Неверский делал в Лане; рассказали,
что делал король Генрих в Компьене и, наконец, что королева Екатерина,
дофин, и кардинал Ло-тарингский делали в Париже. Теперь расскажем, что
делали в испанском лагере Филипп II и Эммануил Филиберт, и как они потеряли
время, которое так хорошо использовали французы.
Во-первых, как об этом уже говорилось, городу Сен-Кантену пришлось
испытать на себе последствия своего героизма: он был отдан на пятидневное
разграбление. Этот город, будучи живым, спас Францию, теперь, умирая, он
продолжал ее спасать: обрушившаяся на умирающий город армия забыла о том,
что остальная Франция жива и что страна, придя в отчаяние от зрелища этой
жуткой агонии, готовится к отчаянному сопротивлению.
Избавим читателя от изображения этих пяти дней, дней пожаров, горя и
траура, и, возобновив свой рассказ с 1 сентября, с той же точностью, с какой
мы в предыдущей главе описали город, опишем лагерь.
С утра в лагере почти все пришло в порядок. Каждый подсчитывал пленных,
осматривал награбленное, проводил учет, радуясь захваченному и оплакивая
упущенное.
В одиннадцать часов утра в шатре короля Испании должен был состояться
совет.
Шатер был разбит на краю лагеря, и мы уже объясняли почему: по
собственному признанию Филиппа II, свист французских ядер был ему крайне
неприятен.
Начнем же с высших чинов и посмотрим, что происходило в этом шатре.
Король держал в руке распечатанное письмо, только что врученное ему
пропыленным насквозь гонцом, сидевшим тут же, у входа в шатер, на каменной
скамье; королевский лакей наливал ему в простой стакан золотистое вино, цвет
которого выдавал его южное происхождение.
Это письмо, запечатанное большой красной восковой печатью, которая
изображала герб с митрой наверху и двумя посохами по бокам, казалось, очень
занимало Филиппа II.
В ту минуту, когда он в третий или четвертый раз перечитывал важное
послание, послышалось, как у шатра резко остановилась мчавшаяся галопом
лошадь; Филипп поднял голову, уставив тусклые мигающие глаза на вход, как бы
вопрошая, кто это так торопится его увидеть.
Не прошло и нескольких секунд, как занавес у входа приподнялся и один
из его слуг, столь же строго соблюдавший этикет в лагере, как в Бургосском
или Вальядолид-ском дворцах, доложил:
- Его сиятельство дон Луис де Варгас, секретарь его светлости герцога
Альбы.
Филипп II радостно вскрикнул, потом, как бы устыдившись своего порыва,
немного помолчал и произнес бесстрастным голосом, лишенным малейшего
чувства:
- Пригласите дона Луиса де Варгаса. Дон Луис вошел.
Гонец был покрыт потом и пылью; лицо его было бледно от усталости, что
указывало на проделанный им долгий путь; его сапоги с внутренней стороны
промокли от пены, покрывавшей его лошадь, и это свидетельствовало о том,
насколько он спешил. Однако, войдя, он остановился в десяти шагах от короля
Филиппа II и застыл со шляпой в руке, ожидая, прежде чем сообщить
привезенные известия, чтобы тот обратился к нему первый.
Эта покорность законам этикета - первого из всех законов в Испании, -
казалось, доставила удовольствие королю, и с улыбкой, блуждающей, как
солнечный луч, который падает на землю сквозь осенние серые облака, он
произнес:
- Да пребудет с вами Господь, дон Луис де Варгас! Какие новости из
Италии?
- И хорошие и дурные одновременно, государь! - ответил дон Луис. - В
Италии мы хозяева положения. Но господин де Гиз спешно возвращается во
Францию с частью французских войск.
- Вас с этой вестью послал герцог Альба, дон Луис?
- Да, государь, и он приказал мне ехать самым коротким путем и спешить
изо всех сил, чтобы опередить господина де Гиза с приездом во Францию дней
на двенадцать, по крайней мере. Поэтому в Остии я сел на галеру, сошел в
Генуе и поехал через Швейцарию, Страсбург, Мец и Мезьер; я счастлив, что
сумел проделать этот неблизкий путь за четырнадцать дней, поскольку герцогу
Гизу понадобится вдвое больше, чтобы прибыть в Париж.
- В самом деле, вы очень спешили, дон Луис, и я признаю, что скорее вы
приехать не могли. У вас нет личного письма герцога Альбы для меня?
- Опасаясь, что я попаду в плен, его светлость не доверил мне никакого
письменного послания. Он только приказал мне повторить вам вот что: "Пусть
его величество король Испании вспомнит, как царь Тарквиний сбивал стебли
слишком высоких маков, росших в его саду; в саду королей ничто не должно
возноситься высоко, будь то даже принцы!" Он прибавил, что ваше величество
отлично поймет и сами эти слова, и к чьим успехам они относятся.
- Да, - прошептал король Испании, - узнаю осторожность моего верного
Альвареса... Я в самом деле понял, дон Луис, и благодарю его. Что же до вас,
то идите отдыхать и прикажите моим людям подать вам все, в чем вы
нуждаетесь.
Дон Луис де Варгас поклонился, вышел, и занавес опустился за ним.
Оставим короля Филиппа II размышлять над письмом, запечатанным
епископской печатью, и над устным посланием герцога Альбы, и перенесемся в
другую палатку, удаленную от королевской всего на ружейный выстрел.
Это палатка Эммануила Филиберта.
Эммануил Филиберт наклонился над походной кроватью; на ней лежит
раненый; врач снимает повязку с раны на левой стороне груди, скорее похожей
на ушиб, но по бледности и слабости больного видно, что в действительности
дело очень серьезно.
И все же, когда врач исследовал этот устрашающий кровоподтек, как будто
оставленный камнем из древней катапульты, лицо его прояснилось.
Раненый - это не кто иной, как наш старый знакомый Шанка-Ферро; нам не
удалось за ним проследить во время событий штурма, представление о котором
мы попытались дать. Теперь мы видим храброго оруженосца в палатке герцога
Савойского распростертым на ложе страданий, какое, по мнению, обычно
внушаемому солдатам, и есть ложе славы.
- Ну что? - с беспокойством спросил Эммануил Филиберт.
- Лучше, гораздо лучше, ваше высочество, - ответил врач, - теперь уже
раненый вне опасности...
- Ну, говорил же я тебе, Эммануил! - вмешался в разговор Шанка-Ферро.
Он старался говорить бодро, но, несмотря на все усилия, его голос оставался
хрипящим. - Ты просто унижаешь меня, обращаясь со мной как со старухой, и
все из-за какого-то жалкого ушиба!
- Жалкий ушиб сломал тебе одно ребро, два вошли в грудную клетку, и ты
уже шесть дней харкаешь кровью!
- Да, удар был нанесен крепкой рукой! - ответил раненый, пытаясь
улыбнуться. - Подай мне то самое орудие, Эммануил!
Эммануил Филиберт поискал глазами то, что Шанка-Ферро называл "тем
самым орудием", потом пошел в угол палатки и взял там этот предмет. Это было
действительно орудие, причем орудие войны.
Как ни силен был принц, он поднял этот предмет с трудом и перенес его
на постель Шанка-Ферро.
"Орудие" представляло собой двенадцатифунтовое ядро, насаженное на
железную рукоять; все вместе это могло весить двадцать пять - тридцать
фунтов.
- Corpo di Bacco! [Клянусь Вакхом! (ит.)] - весело воскликнул
раненый. - Признаюсь, вот прекрасная игрушка, Эммануил! А что сделали с тем,
кто ею играл?
- По твоему приказу ему не причинили никакого зла. Его попросили дать
слово не бежать; он его дал, а сейчас, должно быть, как всегда, сидит в
нескольких шагах от палатки и, обхватив голову руками, плачет и вздыхает.
- Ох, бедняга!.. По твоим словам, я раскроил череп его племяннику -
это был достойный немец: он прекрасно бранился, а дрался еще лучше!..
Ей-Богу, если бы каждую брешь защищали десять таких молодцов, это было бы
похоже на знаменитую битву титанов с богами - ты мне о ней рассказывал,
когда мы изучали этот разнесчастный греческий язык, из которого я так
никогда ничего и не запомнил, - это было бы все равно, что взбираться на
Пелион или Оссу!
Потом он прислушался и сказал:
- Черт возьми, кто-то затеял ссору с моим достойным tedesco [Немец
(ит.)], Эммануил!.. Я слышу его голос... Должно быть, дело серьезное, ведь
мне говорили, что за все пять дней он и рта не раскрыл.
Действительно, до слуха раненого и тех, кто его окружал, донесся шум
какой-то перебранки, причем ругались сразу на трех языках: по-испански,
по-пикардийски и по-немецки.
Эммануил оставил Шанка-Ферро заботам врача и, желая доставить
удовольствие раненому, вышел на порог палатки, чтобы узнать причину ссоры,
мгновенно переросшей в настоящее побоище.
Вот каков был вид поля битвы в тот момент, когда на нем появился
Эммануил Филиберт, подобный Нептуну
Вергилия, чтобы произнести "quos ego! [Я вас! (лат.)]", которое должно
было успокоить бушующие волны.
Прежде всего (просим прощения у читателя, или, как говорят пикардийские
крестьяне, с которыми мы сейчас столкнемся, "если бы не наше к вам
уважение") отметим, что главным действующим лицом всей этой шумной сцены был
осел.
Правда, осел был великолепен, а нагружен он был капустой, морковью и
латуком и брыкался и ревел изо всех сил, причем овощная кладь летела от него
во все стороны.
Вторым по значимости действующим лицом бесспорно был наш старый друг
Генрих Шарфенштайн, наносивший удары налево и направо вырванным из земли
колом от палатки и уже уложивший семь или восемь фламандских солдат. Лицо
его отражало глубокую грусть, но грусть эта, как видит читатель, ничуть не
уменьшила силу его рук.
Третьим персонажем была красивая молодая крестьянка - крепкая и свежая,
она изо всех сил колотила испанского солдата, вероятно позволившего себе по
отношению к ней какие-то вольности, что ее скромность не могла допустить.
Помимо того, тут присутствовал еще крестьянин - по-видимому хозяин
осла, - он подбирал латук, морковь и капусту, на которые были весьма падки
окружавшие его солдаты.
Появление Эммануила Филиберта произвело на присутствующих такое же
впечатление, как если бы они увидели голову Медузы: солдаты побросали
капусту, морковь и латук, которые они было присвоили; красотка отпустила
испанского солдата, и тот, с выдранными наполовину усами и разбитым в кровь
носом, немедленно убежал; осел перестал брыкаться и реветь.
Только Генрих Шарфенштайн, как заведенная машина, никак не мог
остановиться и нанес колом еще два-три удара, уложив двух-трех испанских
солдат.
- Что происходит, - спросил Эммануил Филиберт, - и почему обижают этих
добрых людей?
- Ах, это вы, господин мой? Сейчас я вам все расскажу, - сказал
крестьянин, подходя к герцогу; обе руки у него были заняты капустой,
морковью и латуком, и по этой причине он держал в зубах шляпу за край, как
бы специально для того, чтобы его пикардийский говор стал еще непонятнее.
- Вот черт! - пробормотал Эммануил Филиберт. - Наверное, трудновато
будет понять, что вы мне говорите, Друг мой! Я чисто говорю по-итальянски,
сносно по-испански, вполне прилично по-французски, немного по-немецки, но
совершенно не знаю пикардийского наречия.
- Не важно, я все равно вам расскажу... Жуткое дело случилось со мной,
знаете ли, и с моим осликом, и с моей дочкой тоже.
- Друзья мои, кто-нибудь здесь может перевести мне на французский,
испанский, итальянский или немецкий жалобы этого человека?
- На французский? А вот моя дочь Ивоннетта, она жила в пансионе на
улице Сомм-Руш в Сен-Кантене и говорит по-французски не хуже нашего кюре...
Если дело только в этом, то все в порядке! Говори же, Ивоннетта, говори!
Девушка робко выступила вперед, делая попытки покраснеть.
- Монсеньер, - сказала она, - извините моего отца, но он из деревни
Сави, а там говорят только по-пикардий-ски, и... вы понимаете?...
- Я понимаю, что ничего не понимаю! - улыбаясь, ответил Эммануил
Филиберт.
- Ну, уж нужно быть глупее собаки, чтобы не понимать пикардийского, -
проворчал крестьянин.
- Тише, отец! - сказала девушка.
- Вот что случилось, монсеньер. Вчера мы услышали в деревне, что, так
как поля вокруг лагеря потравлены во время битвы, а крепость Ле-Катле держит
сторону короля Генриха и не пропускает обозы из Камбре, в лагере не хватает
продовольствия, а особенно овощей, даже на столе короля Испании и на вашем,
монсеньер.
- В добрый час, - сказал Эммануил Филиберт, - вот это разговор! Это
правда, красавица: продовольствие у нас есть, но не то, что хотелось бы,
особенно не хватает овощей.
- Да, - снова вмешался крестьянин, по-видимому не хотевший целиком
оставить право слова только за дочерью, - вот и сказал я вчера нашей девке:
"Дочка!"
- Друг мой, - прервал его герцог, - позвольте говорить дочери, если
только вы не возражаете: мы оба от этого лишь выиграем!
- Ну хорошо, говори, дочка, говори.
- Вот вчера отец и говорит: "Возьму-ка я своего осла, нагружу его
капустой, морковью и латуком и свезу все это в лагерь, может быть, король
Испании и принц Савойский с удовольствием поедят свежей зелени.
- Я думаю, черт побери, если наша корова с удовольствием ее ест, а она
не глупее кого другого, так почему королю или принцу свежая зелень не
доставит удовольствия?
- Если вы еще поговорите, друг мой, - улыбаясь, сказал Эммануил
Филиберт, - то, думаю, я вас начну понимать, но все равно, с вашей дочерью
мне дело иметь легче... Продолжайте, милое дитя, продолжайте!
- Ну вот, пошли мы с отцом утром в огород, набрали самых хороших и
свежих овощей, нагрузили осла и приехали... Разве мы плохо сделали,
монсеньер?
- Напротив, дитя мое, это была прекрасная мысль!
- Ну да, мы точно так же думали, монсеньер!.. Но едва мы дошли до
лагеря, как ваши солдаты набросились на бедного нашего осла. Напрасно отец
повторял: "Это для его величества короля Испании! Это для его светлости
герцога Савойского!", они ничего и слушать не хотели. Тогда мы стали
кричать, а осел начал реветь, но, несмотря на наши крики и вопли Малыша, нас
бы сейчас полностью обчистили... уж не говоря о том, что со мной могло
случиться... Но тут этот добрый человек, который там сидел, пришел нам на
помощь и вот что натворил!
- Да, уж натворил немало! - покачал головой Эммануил Филиберт. - Двое
убитых и четверо или пятеро раненых из-за каких-то несчастных овощей!.. Ну
что же, он сделал это из лучших побуждений. Впрочем, он находится под
покровительством моего близкого друга, так что все в порядке.
- Значит, монсеньер, нам ничего плохого не сделают за то, что мы
приехали в лагерь? - робко спросила та, которую отец назвал Ивоннеттой.
- Нет, красавица, нет, напротив.
- Понимаете, монсеньер, - продолжала молодая крестьянка, - мы устали,
проехав пять льё до лагеря, и хотели бы уехать, когда жара спадет.
- Вы уедете когда захотите, - промолвил принц, - и поскольку за благие
намерения следует платить не меньше, чем за поступки, а может быть, если это
возможно, и больше, то вот вам три золотых за поклажу вашего осла.
Потом, повернувшись к своим людям, собравшимся вокруг из любопытства,
он сказал:
- Гаэтано, свези эту провизию на кухню короля Испании, а потом получше
накорми и напои этих людей и проследи, чтобы их никто не обидел.
Однако уже приближался тот час, на который было назначено собрание
военачальников у короля Испании, и командиры со всех концов лагеря стали
собираться к его шатру, поэтому Эммануил Филиберт вернулся к себе, чтобы
выяснить, закончили ли перевязывать Шанка-Ферро, причем эта мысль настолько
занимала его, что он не заметил, как крестьянин и его дочь обменялись
лукавыми улыбками с каким-то оборванцем, чистившим изо всех сил наручи
доспеха маршала Монморанси.
XXIII
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ИВОННЕ ПОЛУЧАЕТ ВСЕ НУЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ
Предлог, придуманный пикардийским крестьянином и его дочерью, чтобы
проникнуть в испанский лагерь, если предположить, что это все же был
предлог, был превосходным: читатель видел, что даже Эммануил Филиберт оценил
старания огородника снабдить его и короля Испании свежими овощами.
Действительно, если довериться словам г-на де Мержи, дворянина г-на де
Ларошфуко, попавшего в плен в Сен-Лоранской битве и в тот же вечер
доставленного в испанский лагерь, за столом герцога Савойского не было
изобилия; этот дворянин вынужден был, вопреки своим привычкам, пить воду,
что его очень огорчило; правда, и с его хозяином, графом де Ларошфуко,
обращались не лучше:
"Всего из продовольствия у них было - на семерых, сидевших за столом, -
говорит все тот же Мержи, глубоко огорченный тем, что его вынудили пить
воду, - кусок говядины величиной с кулак, и они его варили в воде без соли,
жира и всяких приправ; потом этот бульон разливали по маленьким жестяным
мисочкам и разрезали кусок мяса на столько частей, сколько человек сидело за
столом; к этому им давали каждому по маленькому кусочку хлеба".
Поэтому не стоит удивляться тому, что если уж командиры были принуждены
к такой умеренности, то солдат снабжали еще хуже, вот почему они набросились
на осла, навьюченного провизией, и, наверное, растащили бы ее, несмотря на
сопротивление Генриха Шарфенштайна, крестьянина и его дочери, если бы из
своей палатки не вышел Эммануил Филиберт, привлеченный шумом, и не
утихомирил бы эту драку.
Хотя крестьянин и его дочь попали под особое покровительство Гаэтано,
они, казалось, никак не могли прийти в себя от пережитых треволнений; осел,
видимо, был менее впечатлителен и, получив свободу, весело принялся поедать
овощи, раскиданные по земле в пылу битвы. ч
И только когда Эммануил Филиберт вторично вышел из своей палатки и
направился к королевскому шатру, где и скрылся, крестьянин и его дочь,
казалось, немного приободрились, хотя из происшедшего следовало, что принц -
их спаситель и они должны бы были предпочесть его присутствие его
отсутствию, однако этой странности никто не заметил, кроме человека,
чистившего доспехи коннетабля
и следившего за удаляющимся герцогом с не меньшим интересом, чем
крестьянин и его дочь. Что касается Генриха Шарфенштайна, то он опять сел на
скамью, с которой встал, чтобы прийти на помощь двум жертвам насилия со
стороны испанских солдат; усевшись, он снова погрузился в снедавшую его
безысходную печаль.
Крестьянина и его дочь еще окружали любопытные, казалось сильно их
стеснявшие, но тут их выручил Гаэтано, который пригласил их войти вместе с
ослом в некое подобие загона, примыкавшего к палатке герцога Савойского и
окруженного изгородью.
Нужно было освободить осла от его драгоценной поклажи и получить еду,
которую великодушный принц приказал им дать, несмотря на общее недоедание.
Разгрузив овощи, крестья
...Закладка в соц.сетях
