Жанр: Классика
ПАЖ ГЕРЦОГА САВОЙСКОГО
...ь, несомненно, не столько
о сделанном, сколько о том, что еще остается сделать, в сопровождении всего
нескольких офицеров ехал по дороге из Эсиньи в Сен-Лазар, когда восемь или
десять человек, кто пешком, а кто верхом, показались из ворот мельницы Гоши
и незаметно присоединились к дворянам герцогской свиты. Еще несколько
мгновений все ехали молча, но вдруг, когда группа проезжала мимо лесочка,
тень которого еще более сгустила темноту, лошадь герцога Савойского жалобно
заржала, прянула в сторону и рухнула.
Послышался скрежет железа, и из темноты низкий голос крикнул:
- Смерть! Смерть герцогу Эммануилу!
Но не успел раздаться этот крик, а офицеры - понять, что лошадь упала
не случайно и всаднику угрожает какая-то опасность, как какой-то человек
бросился в темноту на место невидимого происшествия, сбивая всех на своем
пути, нанося налево и направо удары своей палицей и крича:
- Держись, брат Эммануил! Я здесь!
Эммануилу не нужно было ободрение Шанка-Ферро; он держался, потому что,
упав навзничь, схватил одного из нападавших, опрокинул его на себя и, крепко
сжимая его руками, прикрылся им как щитом.
Лошадь же, у которой были перерезаны подколенные связки на одной ноге,
как бы чувствуя, что ее хозяин нуждается в защите, лягалась тремя здоровыми
ногами и опрокинула одного из незнакомцев, неожиданно напавших на героя дня.
Шанка-Ферро, продолжая наносить яростные удары, кричал:
- На помощь герцогу, господа, на помощь!
Его старания были напрасны. Все дворяне, сопровождавшие герцога,
обнажили шпаги, однако сумятица царила полная, все наносили удары наудачу,
слышался лишь жуткий вопль "Бей их! Бей!", но было совершенно непонятно ни
кто убивает, ни кого убивают.
Наконец стало слышно, что к месту происшествия галопом приближаются
двадцать всадников, и по отблеску пламени в листве деревьев сражавшиеся
поняли, что в руках у них факелы.
При виде их двое из нападавших всадников отделились от общей драки и
ускакали напрямик через поле, причем их никто и не думал преследовать.
Двое пеших нападавших тоже кинулись в лес; их догонять тоже не стали.
Сопротивление прекратилось.
Через несколько минут двадцать факелов осветили место новой битвы.
Первой заботой Шанка-Ферро было заняться герцогом.
Если герцог и был ранен, то ранения его были легкими: человек, которым
он прикрылся как щитом, получил большую часть ударов, предназначавшихся
Эммануилу.
Он, казалось, был без сознания.
Шанка-Ферро для надежности ударил его палицей по затылку.
Еще трое лежали на земле, то ли мертвые, то ли тяжело раненные; их
никто не знал.
Тот, кого герцог, обхватив руками, опрокинул на себя,; был в шлеме с
забралом, и забрало было опущено.
Шлем сняли, и все увидели бледное лицо молодого человека лет двадцати
четырех-двадцати пяти.
Его рыжие волосы и рыжая борода были в пятнах крови, сочившейся изо рта
и носа и раны на затылке.
Но, несмотря на его бледность и покрывавшие его пятна крови, Эммануил
Филиберт и Шанка-Ферро одновременно и сразу узнали раненого и обменялись
быстрым взглядом.
- А-а! Так это ты, змея! - прошептал Шанка-Ферро. Потом, повернувшись
к герцогу, он добавил:
- Ты видишь, Эммануил, он в обмороке... Может, прикончить его?
Но Эммануил поднял руку, повелительным жестом призывая к молчанию,
отнял у Шанка-Ферро бесчувственное тело молодого человека, перетащил его
через канаву, прилегавшую к дороге, прислонил к дереву и положил рядом с ним
шлем.
Потом, снова садясь на лошадь, он сказал:
- Господа, одному Богу судить о том, что произошло между мной и этим
молодым человеком, и вы видите, что Бог за меня!
И, слыша, как Шанка-Ферро сердито ворчит и поглядывает, покачивая
головой, в сторону раненого, он обратился к нему:
- Брат, прошу тебя!.. Хватит и отца! Потом, повернувшись к остальным,
он сказал:
- Господа, я желаю, чтобы сражение, что мы дали сегодня, десятого
августа, оказавшееся столь славным для испанского и фламандского оружия,
называлось Сен-Ло-ранской битвой, в честь святого, в день памяти которого
оно произошло.
И все поскакали в лагерь, разговаривая о битве, но ни словом не
упоминая о последовавшей за ней стычке.
XV
КАК АДМИРАЛ ПОЛУЧИЛ ИЗВЕСТИЯ О БИТВЕ
Бог опять оказался не на стороне Франции; точнее, если посмотреть на
события глубже, чего не делают заурядные историки, Павией и Сен-Кантеном Бог
подготовил дела Ришелье, как до того Пуатье, Креси и Азенкуром подготовил
дела Людовика XI.
А может быть, он хотел дать великий пример того, как знать погубила
королевство, а народ его спас?
Как бы то ни было, Франции был нанесен жестокий удар прямо в сердце,
чем был весьма обрадован ее злейший враг Филипп II.
Битва разыгралась 10 августа, но только 12-го король
Испании убедился, что французские дворяне, полегшие на равнинах
Жиберкура, не воскреснут, и решился навестить Эммануила Филиберта в лагере.
Герцог Савойский уступил английской армии волнистую низменность между
Соммой и часовней Эпарньмай, а свою палатку приказал поставить против
крепостной стены Ремиркур, где намеревался продолжать осадные работы, если,
конечно, против всякого ожидания при известии о проигранном сражении - и
проигранном столь решительно! - Сен-Кантен не сдастся.
Его второй лагерь, расположенный на небольшом холме, между рекой и
войсками графа де Мега, находился ближе к укреплениям, чем другие, всего в
двух третях полета ядра от города.
Филипп II, взяв в Камбре эскорт в тысячу человек и предупредив
Эммануила Филиберта о своем прибытии, чтобы тот, если сочтет нужным, выслал
ему навстречу еще в два-три раза больше людей, явился в лагерь у
Сен-Кан-тена 12 августа в одиннадцать часов утра.
Эммануил Филиберт ждал его у границ лагеря. Он помог королю Испании
спешиться и, согласно правилам этикета, распространявшимся даже на принцев
по отношению к королям, хотел поцеловать ему руку, но Филипп сказал:
- Нет, нет, кузен, это я должен целовать ваши руки, добывшие мне такую
великую и славную победу и такой малой кровью!
И действительно, согласно свидетельствам летописцев, поведавших об этом
странном сражении, испанцы потеряли в нем шестьдесят пять, а фламандцы -
пятнадцать человек.
Что же касается англичан, то им просто даже не пришлось вмешиваться в
это дело, и они спокойно наблюдали из своего лагеря за поражением французов.
А поражение было ужасным. Вся равнина между Эсиньи, Монтескур-Лизролем
и Жиберкуром была усеяна трупами.
Это было такое душераздирающее зрелище, что одна достойная христианка,
Катрин де Лалье, мать сьёра Луи Вар-ле, сеньора Жиберкура и мэра
Сен-Кантена, приказала освятить поле, именуемое Вьё-Мустье, вырыть на нем
огромные братские могилы и зарыть в них все трупы.
С этих пор это поле стало называться Жалостным кладбищем [Шарль Гомар.
"Осада и битва при Сен-Кантене". (Примеч. автора.)].
Пока эта достойная женщина исполняла благое дело, Эммануил Филиберт
подсчитывал пленных, а число их было весьма значительно.
Король Филипп II произвел им смотр; затем все вернулись в палатку
Эммануила Филиберта; в это время все знамена, взятые у французов,
расставляли вдоль траншеи, а в испанском и английском лагерях в знак радости
палили из пушек.
Филипп II стоял на пороге палатки Эммануила Филиберта и наблюдал за
всеми этими торжествами.
Он обратился к Эммануилу, разговаривавшему с коннетаблем и графом де
Ларошфуко.
- Кузен, - сказал он, - я надеюсь, что вы устроили весь этот шум не
только для того, чтобы повеселиться?
В эту минуту над шатром, где находился Филипп II, взвился королевский
штандарт Испании.
- Да, государь, - ответил Эммануил Филиберт, - я рассчитываю, что
враг, не питая больше надежды на помощь, сдастся, не вынуждая нас идти на
штурм, а это позволит нам немедленно двинуться на Париж и оказаться там
одновременно с известием о Сен-Лоранском поражении, а штандарт мы подымаем
для того, чтобы господин Колиньи и его брат Дандело узнали, что ваше
величество находится в лагере, и возжаждали бы сдаться, полагаясь охотнее на
вашу королевскую милость, чем на всякую иную.
Однако не успел герцог Савойский договорить эти слова, как в ответ на
радостную пальбу, окутавшую город облаком дыма, крепостную стену озарила
вспышка, раздался выстрел и в трех футах над головой Филиппа II с шипеньем
пролетело ядро.
Филипп II страшно побледнел.
- Что это? - спросил он.
- Государь, - смеясь, ответил коннетабль, - это парламентер, которого
вам посылает мой племянник.
Больше Филипп ни о чем не спрашивал: он в ту же минуту приказал, чтобы
палатку для него установили вне пределов досягаемости французских пушек, и,
войдя в эту палатку и увидев, что он в безопасности, дал обет построить в
честь святого Лаврентия за его явное покровительство испанцам 10 августа
самый прекрасный в мире монастырь.
Результатом этого обета стала постройка Эскориала, мрачного и
великолепного сооружения, полностью соответствующего гению своего творца.
Ансамбль имеет форму решетки - орудия мучения святого Лаврентия; огромное
здание, возведенное тремястами рабочими за двадцать два года и стоившее
тридцать три миллиона ливров, что в наше время равняется ста миллионам,
освещается одиннадцатью тысячами окон, имеет четырнадцать тысяч входных и
внутренних дверей, одни ключи от которых весят пятьсот квинталов! [Известно,
что один гасконский дворянин, которому показывали монастырь во всех его
подробностях и спросили его мнение о величественном сооружении, ответил:
"Должно быть, его величество Филипп Второй очень сильно испугался, раз
принес подобный обет!" (Примеч. автора.)]
Пока Филиппу II воздвигают палатку вне досягаемости французских ядер,
посмотрим, что происходит в городе, пока еще не расположенном сдаваться, по
крайней мере судя по "парламентеру" г-на де Колиньи.
Адмирал целый день слышал грохот пушек со стороны Жиберкура, но исхода
битвы он не знал. Поэтому, отходя ко сну, он приказал, чтобы любого, кто
явится с новостями, немедленно провели к нему.
Около часу ночи его разбудили. К потерне Святой Екатерины подошли три
человека, утверждавшие, что они могут сообщить все подробности о сражении.
Адмирал приказал немедленно их впустить. Это были Ивонне и оба
Шарфенштайна.
Шарфенштайны не много могли рассказать: как известно, красноречие не
входило в число их достоинств; но с Ивонне дело обстояло иначе.
Молодой наемник рассказал все, что ему было известно, а именно:
сражение проиграно и французы потеряли большое число пленными и убитыми.
Имен он не знал, но слышал, как испанцы говорили, что коннетабль ранен и
взят в плен.
Впрочем, Ивонне полагал, что куда более подробные сведения можно будет
получить от Прокопа и Мальдана, которые должны были ускользнуть.
Адмирал спросил у Ивонне, почему он и его товарищи вмешались в битву,
ведь они входили в гарнизон города; Ивонне на это ответил, что, по его
мнению, это и было то особое право, которое оговорил Прокоп в договоре,
заключенном с адмиралом.
Такой пункт в договоре не только существовал, но адмирал был о нем
предупрежден, следовательно, он задавал этот вопрос из чистого интереса к
Ивонне и его товарищам. Впрочем, и сомнений быть не могло, что они
участвовали в боевых действиях: у Ивонне левая рука, пробитая кинжалом,
висела на перевязи, у Генриха Шарфенштайна лицо было рассечено надвое ударом
сабли, а Франц сильно хромал, потому что получил от лошади удар копытом
пониже колена; этот удар сломал бы ногу слону или носорогу, но у
Шарфенштайна просто был сильный ушиб.
Адмирал просил наемников держать все в тайне; он хо-
тел, чтобы о разгроме коннетабля город узнал как можно позже.
Кое-как Ивонне и Шарфенштайны добрели до своей палатки, где и нашли
Мальмора, пребывавшего в беспрерывном кошмаре: он видел во сне сражение, но,
застряв по пояс в болотной тине, не мог принять в нем участия.
Это, как известно, был не совсем сон, и потому, когда товарищи его
разбудили, он стал стонать еще больше, чем прежде, и при каждой новой
подробности, которая любого заставила бы пожелать оказаться в сотне льё от
подобной схватки, он горестно повторял:
- И меня там не было!..
Вечером, в пять часов, показался Мальдан; он остался без сознания на
месте схватки, его сочли мертвым, но он пришел в себя и, благодаря знанию
пикардийского диалекта, выбрался из переделки.
Его отвели к адмиралу, но он не смог сообщить ему ничего нового, потому
что большую часть дня просидел спрятавшись в камышах Л'Абьетского пруда.
С наступлением ночи явился Пильтрус. Он был одним из тех, кто скрылся в
лесу и кого никто не стал преследовать.
Пильтрус говорил по-испански почти так же, как Мальдан на пикардийском
диалекте. Благодаря своему чистому кастильскому выговору и красно-желтой
перевязи, Пильтрус утром присоединился к отряду, которому Эммануил Филиберт
поручил разыскать среди убитых герцога Невер-ского, столько раз в течение
этого страшного дня подвергавшего свою жизнь опасности, что никто не
надеялся его увидеть живым. Пильтрус и испанский отряд целый день бродили по
полю битвы, переворачивая мертвых в грустной надежде найти среди них герцога
Неверского. Само собой разумеется, все это происходило не без того, чтобы не
обшаривать карманы убитых. Таким образом, Пильтрус совершил не только
богоугодное, но и выгодное дело: он вернулся без единого синяка и с полным
кошельком.
Согласно приказу, он тоже был отведен к адмиралу и дал ему полный отчет
о мертвых и живых, узнав многое от своих товарищей по поискам.
Именно от Пильтруса адмирал узнал о смерти герцога Энгиенского, виконта
де Тюренна, о взятии в плен коннетабля и его сына Габриеля де Монморанси,
графа де Ларошфуко и других благородных господ, перечисленных нами выше.
Адмирал приказал ему молчать, как и другим, и отпустил от себя, сказав,
что четверо из его товарищей вернулись.
На рассвете к отцам-якобинцам явилось двое крестьян из Грюоя и принесли
труп одного из их братии в заколоченном гробу; на гробе лежала железная
власяница, которую достойный монах носил некогда на теле.
Их пять или шесть раз останавливали испанцы, но, когда крестьяне
жестами объясняли, что, исполняя богоугодное дело, они несут в монастырь
якобинцев тело бедного монаха, умершего при исполнении своих религиозных
обязанностей, отпускали их, сотворив крестное знамение.
Адмирал приказал доставлять к нему живых, а не мертвых, а потому гроб
принесли в монастырь якобинцев и поставили посреди часовни.
Достойные монахи столпились вокруг гроба, пытаясь угадать имя умершего,
но тут изнутри раздался голос:
- Это я, дорогие братья, я, ваш недостойный капитан Лактанс!..
Откройте побыстрее, а то я задохнусь!
Ему не пришлось повторять братьям дважды. Некоторые очень испугались,
но те, кто был похрабрее, поняли, что это была военная хитрость их
почтенного брата Лак-танса, придуманная им, чтобы вернуться в город, и
проворно открыли крышку гроба.
Они не ошиблись: брат Лактанс встал, подошел к алтарю, преклонил
колена, произнес благодарственную молитву, повернулся к братьям и рассказал
им, что после неудачной вылазки, в которой он принимал участие, он нашел
убежище у добрых крестьян, но те боялись обыска испанцев, и тут ему пришла в
голову удачная мысль: попросить заколотить его в гроб и как мертвеца
перенести в город.
Эту уловку было тем более просто исполнить, что он нашел убежище у
столяра.
Все удалось как нельзя лучше.
Добрые отцы, в восторге от того, что они снова видят своего капитана,
не стали торговаться о цене гроба и доставки. Они заплатили одно экю за гроб
и два экю - носильщикам, попросившим брата Лактанса снова обратиться именно
к ним, если ему опять придет охота похоронить себя.
Поскольку брат Лактанс не получал никаких распоряжений от адмирала, то
именно от него по монастырю, а потом и по городу поползли слухи о поражении
коннетабля.
Около одиннадцати часов утра адмиралу, находившемуся на крепостной
стене около Водяной башни, доложили о прибытии метра Прокопа.
Метр Прокоп прибыл последним, но не по своей вине: достойный прокурор
прибыл с письмом коннетабля.
Каким же образом Прокоп его получил от коннетабля?
Сейчас мы это расскажем.
Метр Прокоп просто явился в испанский лагерь как бедолага-рейтар,
чистивший оружие господина коннетабля.
Он попросил разрешения остаться с хозяином; просьба была настолько
непритязательной, что ему не отказали.
Метру Прокопу показали место, куда поселили господина коннетабля, и он
туда отправился.
Подмигнув коннетаблю, он дал ему понять, что хочет что-то ему сообщить.
Коннетабль подмигнул в ответ и с проклятиями, ворчанием и
ругательствами отослал всех, кто там был. Оставшись с Прокопом один на один,
он заявил:
- Ну, негодяй, я понял, что ты хочешь мне что-то сказать: давай живо
выкладывай, да поясней, а то я выдам тебя как шпиона герцогу Савойскому, и
он тебя повесит.
Тогда Прокоп поведал коннетаблю весьма лестную для себя историю.
Якобы господин адмирал, бесконечно доверявший ему, отправил его к
дядюшке за новостями, и Прокоп, чтобы попасть к коннетаблю, изобрел предлог,
о котором мы уже сказали.
Таким образом, господин коннетабль может передать письменный или устный
ответ, а доставить его - дело Прокопа.
Господин коннетабль мог дать племяннику только один совет - держаться
как можно дольше.
- Напишите это, - попросил Прокоп.
- Но, разбойник, - воскликнул коннетабль, - ты знаешь, что случится,
если тебя схватят с таким письмом?
- Да, конечно, меня повесят, - спокойно сказал Прокоп, - но будьте
спокойны, я не попадусь.
Рассудив, что, в конце концов, это дело Прокопа - быть ему повешенным
или не быть, а лучшего случая дать о себе знать адмиралу у него не будет,
коннетабль написал письмо, и Прокоп со всеми предосторожностями спрятал его
под подкладку камзола.
Потом, старательно начистив шлем, наручи и поножи до-спеха коннетабля,
которые никогда до этого так не блестели, Прокоп стал ждать удобного случая
вернуться в город.
Двенадцатого утром случай представился: как мы уже рассказывали, в
лагерь прибыл Филипп II, и там поднялась такая суматоха, что о столь
ничтожном лице, как чистильщик оружия господина коннетабля, все и думать
забыли.
Итак, чистильщик оружия господина коннетабля сумел убежать, чему немало
способствовал дым пушек, паливших в честь прибытия короля, и спокойно
постучал в Ремикур-ские ворота, которые были ему отперты.
Как мы уже сказали, адмирал был на крепостной стене вблизи Водяной
башни, откуда можно было свободно озирать весь испанский лагерь.
Он прибежал на вал, услышав ликование и шум в стане врага, причину
которых он не знал.
Прокоп ввел его в курс дела, отдал ему письмо коннетабля и показал
палатку Эммануила Филиберта.
К этому он добавил, что ее приготовили для приема короля Филиппа II; в
этом утверждении адмиралу не приходилось сомневаться, поскольку он увидел,
что над этой палаткой взвился испанский королевский штандарт.
Более того, Прокоп, у которого было превосходное зрение, зрение
прокурора, настаивал, что человек в черном, появившийся на пороге палатки, и
есть король Филипп II.
Вот тогда-то Колиньи и пришла в голову мысль ответить на эту пальбу
единственным пушечным выстрелом.
Прокоп попросил разрешения навести пушку. Колиньи подумал, что не может
отказать в таком маленьком удовольствии человеку, привезшему ему письмо от
дяди.
Прокоп прицелился очень тщательно и, если ядро прошло в трех футах над
головой Филиппа, то это по недостатку его глазомера, а не старания.
Как бы там ни было, коннетабль сразу признал в этом выстреле ответ
племянника; тот же, уверенный, что Прокоп сделал все от него зависящее,
приказал отсчитать ему десять экю за труды.
Около часу дня Прокоп вернулся к своим товарищам по сообществу, а
точнее, тому, что от него осталось: к Ивонне, Шарфенштайнам, Мальдану,
Пильтрусу, Лактансу и Маль-мору.
Что же до поэта Фракассо, то товарищи напрасно ждали его: он не
вернулся. Крестьяне, которых расспросил Прокоп, рассказали, что точно на том
месте, где 10-го ночью произошла стычка, на дереве висит труп, и Прокоп
справедливо решил, что это труп Фракассо.
Бедный Фракассо! Его рифма принесла ему несчастье!
XVI
ШТУРМ
После того как победа при Сен-Лоране и прибытие Филиппа II под
Сен-Кантен не повлекли за собой сдачу города; после того как Колиньи, вместо
того чтобы просить пощады, неуважительно заставил его королевское величество
отступить перед невыносимым для его августейшего слуха свистом ядра, стало
очевидно, что Сен-Кантен решил держаться до последней возможности.
Поэтому было решено безотлагательно идти на приступ.
Осада продолжалась уже десять дней. При таких непрочных стенах это было
просто потерянное время. Нужно было немедленно покончить с наглостью
бессовестных горожан, осмелившихся держаться даже тогда, когда всякая
надежда на помощь была потеряна, а впереди оставалось только одно: взятый
штурмом город и все бедствия, обычно сопровождающие такие события.
Как ни старался Колиньи скрыть от сен-кантенцев известие о поражении
коннетабля, слух распространился по городу, но - как это ни странно, и
адмирал признает это сам - больше повлиял на военных, чем на горожан.
Впрочем, самой большой трудностью для адмирала с самого начала
оставались поиски рабочих для восстановления разрушенного артиллерией.
Особенному разрушению подверглась крепостная стена Ремикур, а после подхода
английской армии, передавшей испанцам Карондолету и Хулиану Ромерону дюжину
пушек, она была уже непригодна для обороны. И действительно, первая батарея,
как уже говорили, была установлена на террасе аббатства Сен-Кантен-ан-Иль, а
вторая - в два яруса на высотах предместья. Эти две батареи простреливали
крепостную стену Ремикур по всей длине от Ильских ворот до Красной башни;
рабочие были совершенно не защищены от двойного огня английских и испанских
батарей, и они не смели даже подойти к крепостной стене, ибо она могла в
одну прекрасную минуту обрушиться целиком.
Выход из этого положения нашел Дандело.
Он приказал перенести на крепостную стену все старые лодки, какие
только можно было найти на Сомме, и сделать из них траверсы.
Работа началась с наступлением темноты.
Тяжелейший труд выполнили Шарфенштайны. Каждый надевал лодку на голову
как огромную шляпу и укладывал ее поперек стены, а саперы наполняли ее
землей.
Таким образом, за ночь на крепостную стену было уложено пять лодок,
наполненных землей: они могли служить укрытием для рабочих.
На бульваре снова появились солдаты, и рабочие вновь взялись за дело.
А осаждавшие в это время строили новые крытые подходы к стенам - один в
направлении Водяной башни, а другой - напротив мельницы на куртине Ремикур.
Адмирал приказал разместить улицы, перенести мостовой камень на башни и
бросать его оттуда в траншеи на испанских саперов, чтобы помешать работам,
но корзины с землей по большей части защищали саперов от камней, и они
продолжали вести подкоп.
Филипп II, чтобы побудить испанских канониров как можно скорее
установить батареи, иногда навещал их во время работы; но однажды, когда он
присутствовал при установке одной из них, адмирал узнал его, позвал своих
лучших аркебузиров и указал им цель. В ту же минуту вокруг короля засвистел
град пуль; с Филиппом был его духовник, которого король, опасаясь
несчастного случая, всегда возил с собой, чтобы тот, если понадобится, мог
дать ему отпущение грехов in extremis [Перед смертью (лат.)].
Услышав свист пуль, Филипп II обернулся к монаху.
- Отец мой, - спросил он, - что вы скажете об этой музыке?
- Мне она кажется пренеприятной, государь, - ответил монах, качая
головой.
- Я тоже так думаю, - сказал Филипп II, - и никак не могу понять,
почему мой отец император Карл Пятый находил в этом такое удовольствие...
Уйдемте отсюда!
И король Испании вместе с духовником ушли оттуда и никогда больше не
возвращались.
Окончание этих работ потребовало девяти дней, и эти девять дней были
использованы королем Франции - он, без сомнения, не терял напрасно времени,
выигранного для него адмиралом и храбрыми жителями Сен-Кантена.
Наконец 21-го маскировку с батарей сняли, и 22-го они начали обстрел
города. Только тут сен-кантенцы смогли оценить размеры угрожавшей им
опасности.
За эти девять дней по приказу Филиппа II из Камбре привезли всю
артиллерию, которую можно было отвлечь, и теперь все пространство от Водяной
башни до башни Сен-Жан представляло собой сплошную батарею из пятидесяти
орудий, обстреливавшую линию стен на протяжении тысячи метров.
С другой стороны возобновили огонь фламандские батареи, обстреливавшие
куртину Старого рынка и кордегардию Дамёз с Адского переулка.
Английские же батареи, разделенные на две части, с одной стороны
помогали испанским батареям Карондолета и Хулиана Ромерона, а с другой - под
командованием лорда Пемброка обстреливали с высот Сен-При предместье
Понтуаль и башню Святой Екатерины.
Сен-Кантен попал в огненное кольцо.
К несчастью, старые стены, образовывавшие фас укрепления Ремикур, то
есть наиболее обстреливаемое место, имели облицовку лишь из песчаника и не
могли долго противостоять артиллерии. При каждом новом залпе вся стена
вздрагивала и облицовка отв
...Закладка в соц.сетях
