Жанр: Классика
ПАЖ ГЕРЦОГА САВОЙСКОГО
..., повис на поводьях его
лошади, крича:
- Монморанси! Монморанси! Возвещаю тебе, что через три дня твоя слава
будет развеяна в прах!
- Пусть так, - ответил коннетабль, - но я возвещаю тебе, что твоя
челюсть будет сломана раньше!
И он нанес ему такой сильный удар кулаком, что несчастный провидец
рухнул без сознания и с раздробленной челюстью. [Мемуары Мелвила. (Примеч.
автора.)]
А коннетабль, как и адмирал, продолжил свой путь; каждый из них увозил
с собой дурное предсказание.
Адмирал прибыл в Ам около пяти часов вечера.
Он хотел ехать без остановок до Сен-Кантена. А потому он дал солдатам
час отдохнуть и снова двинулся в путь со своей конницей и двумя ротами
пехоты.
В Аме господа Жарнак и Люзарш сделали все возможное, чтобы его
задержать, уговаривая его сражаться в открытом поле и предлагая вместо него
укрепиться в Сен-Кантене.
- Лучше мне отказаться от самого дорогого, чем не оказать помощи,
которую я обещал этим отважным людям, решившим защищать свой город до
конца, - заявил он.
И, как уже было сказано, он снова двинулся в путь, не задержавшись ни
на минуту, точно в назначенное время.
У ворот Ама он встретил аббата Сен-При. Это был достойный
священнослужитель по имени Жак де Ла Мотт (он был каноником одновременно
Сен-Кантена, Шартра, Парижа и Ле-Мана и, кроме того, настоятелем двух
монастырей; умер он, побывав каноником при пяти королях, начиная с Франциска
I).
Колиньи, полагая, что именитый путешественник едет из Сен-Кантена,
подъехал к нему; адмирал и церковник представились друг другу.
При первых пушечных залпах, раздавшихся у Ильских ворот, аббат через
предместье Понтуаль покинул город и поспешно отправился к королю сообщить
ему о положении Сен-Кантена и просить помощи. Значит, как и предвидел
адмирал, дорога, которой он следовал, оставалась единственно свободной.
- Господин аббат, - сказал адмирал священнику, - поскольку вы едете к
королю, прошу вас, соблаговолите сказать его величеству, что вы встретили
меня во главе значительного отряда и что я рассчитываю с Божьей помощью
сегодня же ночью быть в Сен-Кантене, где надеюсь сослужить ему хорошую
службу.
И, поклонившись аббату, Колиньи продолжил путь.
Проехав еще одно льё, он стал встречать беглецов из Ориньи-Сент-Бенуата
и других ближних к Сен-Кантену деревень, не успевших попасть в город и
вынужденных бежать дальше. Несчастные изнемогали от усталости: одни еще
как-то двигались, другие просто лежали под деревьями при дороге, умирая от
голода и утомления.
Адмирал помог им тем, что было в его силах, и продолжал путь.
В двух льё от Сен-Кантена их застигла ночь. Но Мальдан был готов
отвечать за всех, кто последует за ним, и, надеясь на хорошее вознаграждение
в конце пути, предложил в качестве доказательства своей честности идти с
веревкой на шее впереди лошади адмирала.
Отряд капитана Рамбуйе пошел указанной дорогой; но капитан Сент-Андре
считал, что у него есть свой хороший проводник, и попросил разрешения пойти
другим путем.
Поскольку каждый из командиров был самостоятелен, адмирал не осмелился
требовать, чтобы все полагались, как он, на Мальдана.
Итак, г-н Сент-Андре двинулся одним путем, а адмирал - другим.
На дороге в Сен-Кантен адмирал не встретил никаких препятствий. Город
был окружен не полностью: одна из сторон, у предместья Понтуаль, была
оставлена для английской армии, которая должна была прибыть со дня на день,
и именно тут и собирался адмирал проникнуть в город.
На холме Сави, то есть в трех четвертях льё перед Сен-Кантеном, была
сделана предварительная разведка: огни неприятельской армии простирались от
часовни Эпарнь-май до лугов Гайар; оставался проход, как будто нарочно
устроенный для небольшой армии адмирала.
Колиньи даже забеспокоился, опасаясь засады.
Прокоп, усвоивший пикардийский диалект из частого общения с Мальданом,
вызвался пойти на разведку.
Адмирал согласился и приказал до его возвращения остановиться.
Через три четверти часа Прокоп вернулся: дорога была совершенно
свободна и он смог подойти вплотную к крепостной стене, на которой от
Понтуальских ворот до башни, выходившей на Гусиный луг, прогуливался
часовой.
Подойдя к речушке, которая в те времена текла у самого основания стены,
Прокоп свистнул часовому; тот остановился, всматриваясь в ночную тьму.
Прокоп свистнул во второй раз и, поскольку то, что он увидел, придало
ему уверенности, тихонько сообщил часовому о подходе адмирала.
Таким образом, пост у Понтуальских ворот был предупрежден и должен был
впустить адмирала в город без малейших задержек.
Колиньи похвалил Прокопа за сообразительность, одобрил все, что тот
сделал и уже спокойнее двинулся в путь, по-прежнему ведомый Мальданом.
В тридцати шагах от ворот изо рва поднялся человек; в руке он держал
пистолет и был готов стрелять, если приближающийся отряд окажется
неприятельским.
На крепостных стенах виднелась густая тень: сто человек были вызваны
сюда на случай, если сообщение Прокопа часовому окажется уловкой.
Человек с пистолетом, выскочивший изо рва, был лейтенант Телиньи.
Он подошел со словами:
- Франция и Телиньи!
- Франция и Колиньи! - ответил адмирал. Опознавание было произведено.
Это было обещанное подкрепление; ворота открыли.
Адмирал и его сто двадцать солдат вошли в город. В ту же минуту
известие о приходе подкрепления облетело весь город; жители его, полуодетые,
крича от радости, выскакивали на улицу. Многие из них хотели зажечь
праздничные огни, и кое-кто уже успел это сделать.
Адмирал распорядился прекратить крики и погасить огни.
Он опасался, что неприятель проснется и усилит наблюдение за городом. К
тому же Сент-Андре с его отрядом пока еще не пришел.
К трем часам ночи о них еще ничего не было слышно.
Тогда, поскольку вот-вот должен был начаться рассвет и безотлагательным
становилось не дать им выйти прямо на испанцев, Лактанс вызвался их искать в
сопровождении шести или восьми своих якобинцев.
Святые отцы, избавленные в своих рясах от подозрений, собирались обойти
местность радиусом в один-два льё и привести заблудившийся отряд.
Их предложение было принято, и они вышли - кто через Понтуальские
ворота, кто через потерну Святой Екатерины.
Между четырьмя и пятью часами утра появился первый отряд из шестидесяти
человек, ведомый двумя братьями-якобинцами.
Потом, часов около шести, - второй отряд из пятидесяти пяти -
шестидесяти человек, который также привел монах.
Капитан Сент-Андре был с этим вторым отрядом.
Их проводник заблудился, и они вместе с ним.
Другие монахи тоже вернулись один за другим: Господь их хранил, и ни с
кем из них не случилось никакого несчастья.
Как только последний отряд вошел в город, Колиньи сделал перекличку.
Оказалось, что его отряд увеличил гарнизон на двести пятьдесят человек.
Это было численно небольшое подкрепление, но присутствие того, кто их
привел, придавая мужества самым слабым, оказало осажденным огромную
моральную поддержку.
Телиньи, мэр и комендант города дали адмиралу точный отчет о том, что
произошло накануне. Колиньи, уверившись еще больше, чем раньше, что
необходимо до последней возможности защищать предместье Иль, прежде всего
двинулся туда. Произведя осмотр со старой стены, стоя под свистящими пулями,
он решил, что вечером, под покровом темноты, нужно сделать вылазку, чтобы
поджечь соседние дома, из которых испанцы беспрерывно обстреливали солдат,
охранявших крепостные стены. Если бы удалось отбить у осаждающих бульвар,
захваченный ими накануне, то можно было бы вырыть перед старой стеной
траншею, чтобы устроить заслон и прикрыть куртины от неприятельского огня.
[Об осаде Сен-Кантена см. прекрасную работу г-на Шарля Гомара. (Примеч.
автора.)]
А пока, чтобы сосредоточить на этом участке все возможные способы
защиты, адмирал приказал проделать во фланке крепостной стены по амбразуре и
в каждой поместить по две пушки.
Приняв эти первые и неотложные меры, Колиньи подумал, что у него есть
время выяснить количество и качество вражеских войск, с какими ему придется
иметь дело.
Впрочем, к какой нации принадлежали войска и кто ими командовал,
нетрудно было определить по стягам над палатками.
С того места, где он находился, то есть с выступа старой стены, адмирал
видел справа от себя три совершенно различных лагеря, разместившиеся на трех
холмах.
Самым дальним был лагерь графа Шварцбурга.
Средним - лагерь графа Эгмонта и графа Горна, которых не смогла
разлучить даже сама смерть.
Ближе всего к городу был лагерь Эммануила Филиберта.
Прямо перед собой адмирал видел испанские войска, нападавшие на город
накануне и находившиеся под командованием дона Хулиана Ромерона и капитана
Карондолета.
И наконец, слева от адмирала находилась оконечность главного лагеря.
Этот лагерь, куда позже перенес свою ставку герцог Са-войский, занимал
площадь около полульё и был почти целиком окружен рекой Соммой, описывающей
полукруг от своего истока до того места, где она отделяет предместье Иль от
Сен-Кантена.
Лагерь простирался напротив одного из фасов крепостной стены, от реки
до предместья Сен-Жан.
В этом лагере располагались ставки фельдмаршала Би-ненкура, маркграфа
Берга, маркграфа Балле, герцога де Саймона, графа Шварцбурга, графа
Мансфельда, Бернар-до де Мендосы, Фердинандо де Гонзага, епископа
Аррас-ского, графа Фериа, графа Ринаго, маршала Кархериса, герцога Эрика
Брауншвейгского, герцога Эрнста Браун-швейгского, дона Хуана Манрике,
мессира де Буссю, месси-ра де Берлемона, графа де Мега, сьёра Лазара Швенди,
а также стояли части тяжелой кавалерии, алебардщиков и так называемых
"мятежников".
От башни Сен-Жан до Большой башни, то есть на стороне, противоположной
предместью Иль, простирался фламандский лагерь; там была установлена
батарея, которая вела такой огонь, что с того дня переулок, откуда она вела
обстрел, стал называться Адским.
И наконец, как уже было сказано, от предместья Понту-аль до Туриваля
оставался пустой участок, предназначенный для еще не прибывшей английской
армии.
Сделав такой предварительный осмотр, адмирал отправился в ратушу. Там
он приказал предоставить ему список всех здоровых мужчин; собрать все
оружие, что еще могло оставаться в городе; переписать всех рабочих, мужчин и
женщин, готовых трудиться на земляных работах; собрать все орудия - лопаты,
кирки, мотыги, заступы, кайла и корзины, в том числе заплечные; учесть
зерно, муку, вино, скот, продовольственные запасы всех видов, как на
общественных складах, так и в частных домах, чтобы упорядочить потребление и
избежать грабежей. Кроме того, он потребовал точного отчета как о числе
орудий, так и количестве пороха, ядер и численности орудийной прислуги.
Сделав обход, адмирал увидел всего две мельницы: ветряную,
расположенную в конце улицы Билон, около Красной башни, и водяную на Сомме,
в нижней части предместья Иль. Этого было совершенно недостаточно, чтобы
намолоть из зерна столько муки, что хватило бы для города с населением
двадцать тысяч душ.
Он выразил свои опасения.
Но эшевены его успокоили, сообщив, что в городе найдется
пятнадцать-шестнадцать ручных мельниц - они будут постоянно работать на
конном приводе, и намолотого ими зерна должно хватить на нужды города и
гарнизона.
Потом Колиньи разместил солдат, разбив город на четыре квартала, однако
подразделив их на шестнадцать частей; во главе этих частей он поставил
шестнадцать горожан и шестнадцать офицеров, с тем чтобы все решения
принимались ими согласованно. Войска должны были охранять стены совместно с
городской милицией, каждый отряд - соответственно свой квартал. Эшевены
должны были учредить постоянное дежурство, чтобы безотлагательно решать все
касающиеся их вопросы.
Адмирал также представил городским властям офицеров, составлявших то,
что теперь назвали бы его главным штабом: они должны были осуществлять связь
между ним и магистратами.
Кроме того, суперинтендантом артиллерии был назначен капитан Лангто, не
входивший в число этих офицеров; в его распоряжение было предоставлено
десять солдат, в чьи обязанности входило следить, сколько пороха ежедневно
потрачено канонирами, а особенно наблюдать за тем, чтобы этот столь
драгоценный порох хранился в надежном месте.
Проходя по крепостным стенам около ворот Сен-Жан, Колиньи увидел шагах
в ста от стены фруктовые сады, окруженные высокими и густыми живыми
изгородями, под прикрытием которых враг мог незаметно подойти к стенам.
Поскольку сады принадлежали знатным горожанам, адмирал спросил у совета
разрешения срубить их и получил его без малейшего затруднения; тотчас же для
этой работы были мобилизованы все плотники в городе.
Все спиленные деревья и изгороди пошли на изготовлен ние фашин.
Тогда, видя, что все - дворяне, горожане и военные - солидарны во всем
и действуют если и не с воодушевлением, то, во всяком случае, энергично,
Колиньи отправился во дворец коменданта, куда он приказал созвать офицеров
всех отрядов.
Этот дворец был расположен на Монетной улице, между домом храмовников и
монастырем якобинцев.
Офицерам доложили обо всем что сделано. Адмирал рассказал им, что
жители сильны духом и решились защищаться до конца, и попросил их облегчать,
насколько это от них зависит, тяготы положения и поддерживать столь редкое и
столь трудное согласие между армией и горожанами.
Кроме того, каждый капитан должен был доложить, в каком состоянии
находится его отряд, чтобы адмирал знал точное число людей, которыми он
может располагать и которых он должен кормить.
Потом, поднявшись с инженером на галерею коллегиальной церкви, откуда
была видна вся линия обложения города, адмирал указал на углубления, которые
нужно было срочно засыпать, и возвышения, которые нужно было срыть.
Отдав приказания и оставшись наедине с тем офицером, которого он
собирался отправить к коннетаблю с просьбой прислать подкрепление, пока еще
можно было войти в город, он решил, что для этой цели больше всего подходит
дорога в Сави, петлявшая между виноградниками по цепи небольших холмов и
начинавшаяся от часовни Эпар-ньмай.
В самом деле, именно по этой дороге днем и никем не замеченный явился
капитан Сент-Андре.
Потом, отдав все распоряжения и обо всем условившись, Колиньи вспомнил,
что он тоже человек, и решил отдохнуть несколько часов.
VIII
ПАЛАТКА НАЕМНИКОВ
Пока Колиньи принимал меры к защите города, вся ответственность за
оборону которого лежала на нем, и, немного успокоенный, как уже было
сказано, боевым настроем солдат и мужеством горожан, отдыхал во дворце
коменданта, наши знакомые наемники, тоже готовые защищать город, - поскольку
Колиньи, с учетом оговорок, сделанных Прокопом, взял их на жалованье, - так
вот, наши знакомые наемники, ни о чем не заботясь и терпеливо ожидая первого
сигнала трубы или барабана, разбили свою палатку напротив монастыря
кордельеров в сотне шагов от Иль-ских ворот на пустыре, простиравшемся от
конца улицы Важе до откоса стены.
После того как Колиньи прибыл в Сен-Кантен, они снова оказались все
вместе.
Сейчас они считали барыши.
Ивонне только что честно отсчитал в общую кассу половину тех денег,
какими его щедро одарил Генрих II; Прокоп - половину вознаграждения за
составление писем; Мальдан - половину того, что он получил как проводник;
Мальмор - половину награды за то, что он, весь израненный, отправился
предупредить Колиньи о наступлении испанцев; наконец Пильтрус - половину
того, что ему удалось выручить от продажи мяса быка, добытого
Шарфен-штайнами.
Эти последние не вложили в кассу ничего, потому что сражений еще не
было; нисколько не беспокоясь о нехватке продовольствия, которое непременно
должна была вызвать блокада города, они жарили ту четверть быка, что
осталась после продажи остальных трех четвертей Пильтрусом.
Лактанс, ставший капитаном отряда якобинцев, вместо денег принес два
больших мешка зерна и мешок фасоли - это был подарок сообществу от
монастыря.
Фракассо все искал и не находил рифму к глаголу "утешить".
В наспех построенном подобии сарайчика жевали солому и смаковали овес
две лошади: одна - Ивонне, а другая - Мальмора.
В сарайчике находилась и переносная мельница; находилась она там не
ради близости к лошадям, а просто чтобы быть под навесом; вертеть ее взяли
на себя Генрих и Франц Шарфенштайны.
Денежные дела сообщества шли хорошо, и сорок золотых экю, тщательно
сосчитанных Прокопом, пересчитанных Мальданом и сложенных столбиками
Пильтрусом, были готовы поступить в общую кассу.
Если сообщество просуществовало бы на подобных условиях хотя бы год, то
Прокоп предполагал купить должность письмоводителя или прокурора, Мальдан -
приобрести маленькую ферму на дороге из Ла-Фера в Ам, которую он давно
присмотрел, будучи, как уже было сказано, уроженцем этих мест; Ивонне
женился бы на какой-нибудь богатой наследнице, и рядом с ней еще ярче
засверкала бы его элегантность и удача; Пильтрус откупил бы бойню в столице
либо в большом провинциальном городе; Фракассо напечатал бы свои стихи по
примеру Ронсара и Жоделя и, наконец, Мальмор сражался бы для собственного
удовольствия, как ему захочется, избавившись от упреков своих товарищей или
людей, на службу к которым он поступал, ибо и те и другие беспрестанно
укоряли его за то, что он так мало печется о сохранении собственной персоны.
У Шарфенштайнов же на этот счет не было никаких планов и никаких
мыслей.
В ту минуту, когда Мальдан пересчитывал последние экю, а Пильтрус
выравнивал последний столбик, на них упала какая-то тень, давая знать, что
кто-то стоит у входа, загораживая дневной свет.
Прокоп инстинктивно протянул руки к золоту, но Мальдан оказался еще
проворнее и накрыл его шляпой.
Ивонне обернулся.
У входа в палатку стоял тот самый молодой человек, что готов был в
лагере, стоявшем в Ла-Фере, купить его лошадь.
Сколь ни быстро прикрыл Мальдан золото своей шляпой, незнакомец острым
взглядом человека, кому такого рода оценки привычны, определил, что сумма,
которую от него хотят спрятать, достигает пятидесяти золотых экю.
- О-о, - воскликнул он, - кажется, неплохой урожай!.. Неудачно же я
выбрал время, чтобы явиться со своим предложением: вы же будете, мои
любезные, чертовски несговорчивы!
- Смотря насколько серьезно дело, - сказал Прокоп.
- Ведь разные есть дела, - добавил Мальдан.
- А на этом деле можно еще что-нибудь заработать, помимо того, что вы
дадите? - спросил Пильтрус.
- Если там можно подраться, мы будем поуступчи-вее, - заметил Мальмор.
- Если эти действия не направлены против какой-нибудь церкви или
какого-нибудь монастыря, договоримся, - промолвил Лактанс.
- Особенно если все будет происходить при лунном свете, - заявил
Фракассо. - Я стою за ночные вылазки: они поэтичны и живописны.
Ивонне ничего не сказал: он рассматривал незнакомца.
Шарфенштайны сосредоточенно жарили мясо.
Все эти замечания, превосходно характеризовавшие каждого из наемников,
были сделаны почти одновременно.
Молодой человек улыбнулся.
Он сразу ответил на все вопросы, переводя взгляд на того из наемников,
которому предназначалась соответствующая часть ответа.
- Да, дело серьезное, - сказал он, - серьезнее некуда! И хотя есть
шансы заработать кое-что сверх моей платы и подраться случай будет, я сразу
хочу предложить вам такую сумму, какая устроит самых несговорчивых...
Впрочем, люди набожные могут успокоиться, - добавил он, - речь не идет ни о
монастыре, ни о церкви, и весьма возможно, что для большей верности мы будем
действовать только ночью, но должен сказать, что я бы предпочел темную ночь
светлой.
- Тогда, - сказал Прокоп, кому обычно вменялось в обязанность защищать
интересы сообщества, - изложите дело поподробнее, и мы посмотрим, сможем ли
мы его принять.
- Вы должны, - сказал молодой человек, - обязаться следовать за мной
как в ночную экспедицию, так и на вылазку, битву или сражение днем.
- И что мы должны будем делать, следуя за вами в эту ночную
экспедицию, на эту вылазку, эту битву или это сражение?
- Напасть на того, на кого нападу я, окружить его и бить до тех пор,
пока он не умрет.
- А если он сдастся?
- Я заранее предупреждаю, что не дам ему пощады.
- Чума вас побери! - воскликнул Прокоп. - Так это смертельная
ненависть?
- Да, смертельная, вы правильно сказали, мой друг.
- Прекрасно, - проворчал, потирая руки, Мальмор, - вот это разговор!
- Но, - сказал Мальдан, - если он будет готов заплатить хороший выкуп,
мне кажется, нам лучше получить выкуп, чем убивать.
- Поэтому я буду договариваться и о выкупе и об убийстве одновременно,
предвидя оба случая.
- То есть, - продолжал Прокоп, - вы покупаете этого человека мертвым
или живым?
- Да, мертвым или живым.
- И сколько за мертвого? И сколько за живого?
- Одинаково.
- Но, - произнес Мальдан, - мне кажется, что живой человек все же
дороже мертвого?
- Нет, ведь я куплю живого, чтобы сделать из него мертвого.
- Ну, - спросил Прокоп, - и сколько вы даете?
- Минутку, Прокоп! - прервал его Ивонне. - Господин Вальдек должен
соблаговолить назвать имя этого человека.
Молодой человек невольно отступил назад.
- Вы произнесли имя... - сказал он.
- Это ваше имя, сударь, - ответил Ивонне; наемники переглянулись,
поняв, что на этот раз интересы сообщества лучше защищать возлюбленному
Гудулы. Молодой человек нахмурил густые рыжие брови.
- Откуда вы меня знаете? - спросил он.
- Хотите, чтобы я сказал? - ответил Ивонне. Вальдек заколебался.
- Вспомните замок Парк, - продолжал Ивонне. Вальдек побледнел.
- Вспомните лес Сен-ГТоль-сюр-Тернуаз.
- Именно потому, что я помню его, я здесь, - сказал Вальдек, - и
именно поэтому сделал вам предложение, которое вы обсуждаете.
- Значит, речь идет о том, чтобы убить герцога Эммануила Филиберта, -
спокойно произнес Ивонне.
- Дьявольщина! - воскликнул Прокоп. - Герцога Са-войского?!
- Видите, как полезно объясниться, - сказал Ивонне, искоса взглянув на
товарищей.
- А почему же нельзя убить герцога Савойского?! - воскликнул Мальмор.
- Я не говорю, что его нельзя убить, - вмешался снова Прокоп.
- И прекрасно! - сказал Мальмор. - Раз нас нанял господин адмирал,
герцог Савойский - наш враг и я не вижу, почему нам не убить его как любого
другого?
- Ты совершенно прав, Мальмор, - ответил Прокоп, - и герцога
Савойского можно убить как любого другого... только стоит это дороже!
Мальдан кивнул в знак согласия.
- Намного дороже! - подтвердил он.
- Уж не говоря о том, - добавил Лактанс, - что в этом случае мы
рискуем спасением своей души.
- Ба! - воскликнул Вальдек с мерзкой усмешкой. - Ты думаешь, что
Бенвенуто Челлини проклят за то, что он убил коннетабля де Бурбона, если,
конечно, он не попал в ад за другие грехи?
- Коннетабль де Бурбон был мятежник, distinguo [в этом отличие
(лат.).], - сказал Прокоп.
- И, поскольку он сражался против папы Климента Седьмого, он был
отлучен от Церкви, - добавил Лактанс, - и убить его было благочестивым
делом!
- А ваш герцог Савойский - друг папы Павла Четвертого, ну так что? -
спросил Вальдек, пожимая плечами.
- Да ведь дело не в этом, а в цене, - сказал Пильтрус.
- Ну, - произнес Вальдек, - вот мы и вернулись к делу... Что вы
скажете о пятистах золотых экю? Сто в качестве задатка, а четыреста - когда
дело будет сделано? Прокоп покачал головой:
- Я скажу, что это стоит дороже.
- Очень жаль, - ответил Вальдек, - потому что я, чтобы не терять
время, назвал последнюю цену... У меня есть пятьсот золотых экю и ни
каролуса больше. Если вы отказываетесь, я буду вынужден искать кого-нибудь
другого.
Наемники переглянулись: пятеро из семерых отрицательно покачали
головами. Мальмор один готов был согласиться, потому что видел в этом повод
для драки; Фракассо впал в свои поэтические мечты.
- Впрочем, - сказал Вальдек, - время терпит... Подумайте. Вы знаете
меня, а я - вас, мы находимся в одном городе, и нам будет легко найти друг
друга.
И, простившись с собеседниками легким поклоном, он повернулся и вышел.
- Вернуть его? - спросил Прокоп.
- Черт! - воскликнул Мальдан. - Пятьсот золотых экю на дороге не
валяются!
- И потом, - добавил Ивонне, - если это все, чем он владеет, так и
самая красивая девушка в мире может дать только то, что у нее есть.
- Братья мои, - сказал Лактанс, - Небо хранит жизнь великих мира сего,
и, покушаясь на них, рискуешь спасением души. А потому покушаться на их
жизнь следует только за такую сумму, которая позволит купить индульгенцию
как в случае удачи, так и в случае неудачи. Ибо намерение - мне еще вчера об
этом толковал достойный приор якобинцев - равнозначно деянию.
- Нам и в самом деле, - сказал Пильтрус, - предлагают меньше, чем оно
стоит... А если мы осуществим эту идею для себя?
- Да, - сказал Мальмор, - давайте осуществим!
- Господа, - прервал их Прокоп, - идея принадлежит господину Вальдеку,
он нам ее доверил, и присваивать ее было бы воровством... Вы же знаете мои
принципы в области права.
- Хорошо, - сказал Ивонне, - если идея, как ты говоришь, принадлежит
ему и он имеет на нее право собственности, я считаю, что нужно согласиться
на пятьсот золотых экю.
- Д
...Закладка в соц.сетях
