Жанр: Классика
ПАЖ ГЕРЦОГА САВОЙСКОГО
... по отношению к нему такую ласковую
фамильярность, молодой человек (по мягкости движений и гибкости тела легко
было понять, что беглец молод) откинулся назад и, опершись на локти,
попытался в густой тьме рассмотреть то, что занимало его в ту минуту.
Но вокруг него все тонуло в такой глубокой тьме, что он не мог
различить ничего, кроме отвесной узкой линии, находившейся то прямо над его
головой, то над его грудью; натянутая линия покачивалась под порывами ветра,
исторгавшими из окружающих деревьев те неясные ночные звуки, что заставляют
невольно вздрагивать путника, который принимает их за жалобы неприкаянных
душ.
Наши чувства, как известно, по отдельности редко дают нам точное
представление о предметах, с которыми они соприкасаются, и лишь дополняют
одно другое. Итак, наш беглец решил дополнить зрение осязанием: он протянул
руку и застыл, даже можно сказать, окаменел; потом, словно забыв, что и
место, и время требуют от него неподвижности и молчания, он дико закричал и
бросился прочь из леса, охваченный невыразимым ужасом.
Вовсе не человеческая рука любовно погладила его черные волосы; это
была нога, и к тому же нога повещенного. Нет нужды говорить, что этим
повешенным был поэт Фра-кассо: как и гласили слухи, после неудавшегося
покушения бастарда Вальдека он отыскал наконец в прошедшем времени рифму,
которую так долго и так безуспешно искал в настоящем.
XVIII
ДВА БЕГЛЕЦА
Олень, преследуемый собаками, не выбегает из леса и не мчится по
равнине быстрее, чем это делал черноволосый молодой человек, казалось
обладавший по отношению к повешенным (а эта порода людей все же значительно
опаснее до процедуры повешения, чем после нее) поразительной нервной
возбудимостью.
Оказавшись на опушке леса, он принял одну только предосторожность -
повернулся спиной к Сен-Кантену и побежал в противоположном городу
направлении; единственным желанием его было оказаться как можно дальше от
этого места и как можно скорее.
Вследствие этого беглец взял такой темп, на какой не способен был бы и
профессиональный скороход, а потому за три четверти часа сделал больше двух
льё.
Проделав эти два льё, он оказался за Эсиньи-ле-Граном, но по эту
сторону Жиберкура.
Два обстоятельства заставили беглеца на мгновение остановиться:
во-первых, ему не хватало дыхания; во-вторых, местность становилась столь
неровной, что было трудно не только бежать, но и идти, проявляя крайнюю
осторожность и рискуя ежеминутно подвернуть себе ногу.
А потому, явно не имея возможности продолжить путь, он во всю длину
растянулся на кочке, задыхаясь, как загнанный олень.
Впрочем, он, несомненно, решил, что уже давно пересек передовую линию
испанцев; что же до повешенного, то если бы он собирался спуститься с дерева
и погнаться за ним, ему не нужно было бы ждать три четверти часа, чтобы
доставить себе небольшое загробное развлечение.
Однако, по поводу последнего пункта молодой человек мог бы составить
себе еще более справедливое мнение: если бы вообще повешенные были в
состоянии спускаться с виселицы, то простирала бы она свою сухую и страшную
длань на углу перекрестка или вытягивала бы свою зеленую и полную соков
ветвь в лесу, все равно положение это не настолько приятно для висящего,
чтобы он не спустился бы с нее в первый же день. А если наши расчеты верны,
со дня битвы при Сен-Кантене до взятия города прошло двадцать дней, и,
поскольку Фракассо терпеливо провисел на веревке все эти двадцать дней, была
вероятность, что он там и останется, пока веревка не порвется.
В то время как наш беглец переводил дыхание и, вне всякого сомнения,
предавался только что изложенным размышлениям, на колокольне Жиберкура
прозвонило без четверти полночь и за лесом Реминьи взошла луна.
Окончив свои размышления и подняв голову, в неверном свете луны беглец
узнал местность; единственным живым существом на ней был он сам.
Он находился в центре поля боя посреди кладбища, наскоро устроенного
Катрин Лалье, матерью сеньора де Жиберкура; маленький холмик, на котором он
устроил себе минутный отдых, был не чем иным, как могилой, где нашли свое
вечное упокоение двадцать французских солдат.
Ускользнув из Сен-Кантена, беглец никак не мог вырваться за пределы
могильного круга, казалось очерченного вокруг него.
Для людей определенного склада трупы, покоящиеся в трех футах под
землей, кажутся менее опасными, чем раскачивающиеся в трех футах над землей,
но нашего беглеца и на этот раз стала бить нервная дрожь, сопровождаемая
странными хрипами в горле, свидетельствуя о том, что ледяной озноб пробрал
самое трусливое после зайца животное - человека.
Потом, все еще трудно дыша от усталости после своего безумного бега,
наш герой стал прислушиваться к тоскливому и размеренному крику совы,
который доносился из небольшой рощицы, оставленной несрубленной словно для
того, чтобы указывать кладбище.
Но вскоре, несмотря на то что его внимание, казалось, было занято этими
заунывными звуками, он нахмурил брови и стал понемногу вертеть головой из
стороны в сторону, пытаясь понять, что за шум примешивается к крикам птицы.
Этот шум был куда более материален, чем первый; первый, казалось, падал
с неба на землю, второй - поднимался от земли к небу. Это был цокот копыт,
который настолько хорошо передан в стихе Вергилия, что вот уже две тысячи
лет им не перестают восхищаться преподаватели латинского языка:
Quadrupedante putrem sonitu quatit ungula campum.[Глухо копыта коней
колотят по рыхлому полю (лат.). - "Энеида", VIII, 596. Пер. С.Ошерова под
ред. Ф.Петровского.]
He осмелюсь утверждать, что наш беглец знал эти стихи, но звук копыт
был ему хорошо знаком, поскольку, едва он стал различим для обычного слуха,
как молодой человек вскочил, внимательно вглядываясь в горизонт; но, так как
лошадь скакала не по большой дороге, а по рыхлой земле, развороченной
наступлениями и контрнаступлениями испанской и французской армий,
изборожденной пушечными ядрами и к тому же сохранившей остатки неубранных
хлебов, то звук разносился не очень далеко и оказалось, что лошадь и всадник
гораздо ближе к беглецу, чем он подумал сначала.
Первая мысль, пришедшая в голову молодому человеку, была такая: не
надеясь на свои негнущиеся ноги, висельник, с которым он связался, одолжил в
конюшнях у смерти волшебного коня и бросился на нем его преследовать.
Быстрое, бесшумное продвижение всадника вперед делало подобное предположение
вполне вероятным, особенно если учесть зловещий вид местности и нервную
натуру молодого человека, да еще перевозбужденного недавними событиями.
Во всем этом было то положительное, что лошадь со всадником были уже в
пятистах шагах от нашего героя, и он начал, насколько это возможно при
слабом свете месяца в его последней четверти, различать их очертания.
Если бы наш беглец находился в двадцати шагах влево или вправо от пути
волшебного кентавра, он бы никуда не сдвинулся с места, а лег бы в тени,
затаившись между двумя могилами, и пропустил апокалипсическое видение; но он
находился прямо на пути его следования, и, если он не хотел, чтобы всадник
из преисподней сделал с ним то, что сделал с Илиодором небесный всадник за
двадцать веков до этого, ему следовало поспешно бежать.
Он бросил быстрый взгляд в сторону, противоположную той, откуда
появилась опасность, и едва ли в трехстах шагах от себя увидел опушку леса
Реминьи, напоминавшую темную ленту.
На секунду он подумал, что мог бы скрыться в деревне
Жиберкур или в деревне Ли-Фонтен, на полдороге между которыми он
находился: одна была направо, а другая налево от него, но, оценив
расстояние, он понял, что до деревень от него шагов по пятьсот, а до опушки
леса всего триста.
И он бросился к лесу со скоростью оленя, которому потерявшая след свора
дала несколько секунд передышки для его уже одеревеневших членов. Однако в
ту минуту, когда он бросился бежать, ему показалось, что всадник издал
радостный вопль, в котором не было ничего человеческого. Этот вопль,
достигший слуха беглеца на легких крыльях ночи, подхлестнул его бег, шум
которого спугнул сову, скрывавшуюся в роще, и мрачная ночная птица,
прокричав напоследок совсем уже зловеще, исчезла в глубине леса, заставив
нашего героя пожалеть, что у него нет быстрых и беззвучных крыльев.
Но если у беглеца не было крыльев, то у лошади, на которой сидел верхом
всадник, пустившийся его преследовать, казалось, были крылья Химеры: прыгая
через могилы, молодой человек постоянно оглядывался и видел, что тень
всадника становится все больше и приближается с угрожающей быстротой.
К тому же лошадь ржала, а всадник страшно кричал.
Если бы кровь не так сильно шумела в висках беглеца, он бы понял, что в
ржании лошади нет ничего сверхъестественного, а всадник просто повторяет
слово "Стой!" на разные лады, от умоляющего до угрожающего, но поскольку,
несмотря на эту восходящую гамму, беглец удвоил усилия, стараясь достичь
леса, то и всадник со своей стороны удвоил усилия, стараясь его догнать.
Еще немного, и дыхание беглеца стало бы таким же тяжелым и прерывистым,
как дыхание преследовавшего его четвероногого; он был всего в пятидесяти
шагах от опушки леса, но всадник - всего в ста шагах от него.
Эти последние пятьдесят шагов были для беглеца то же, что для
потерпевшего кораблекрушение, которого катят волны, последние пятьдесят
саженей, остающиеся ему до берега; но у потерпевшего кораблекрушение есть
надежда, что, даже если ему изменят силы, его, возможно, живым выбросит на
гальку морской прилив, тогда как беглеца никакая надежда тешить не могла,
если - а это было более чем вероятно - ноги изменят ему до того, как он
достигнет счастливого убежища, где уже укрылась, опередив его, сова, и
откуда она, похоже, своим загробным голосом насмехалась над его последним и
немощным усилием.
Вытянув руки, нагнув голову, беглец мчался вперед; горло у него
пересохло, дыхание было хриплым, в ушах звенело, кровавый туман застилал
глаза; до опушки леса ему оставалось двадцать шагов, но тут он обернулся и
увидел, что лошадь, все еще ржущая, и всадник, все еще кричащий, находятся
всего в десяти шагах от него!
Он хотел побежать еще быстрее, однако у него перехватило горло, ноги
одеревенели; он услышал за собой как будто раскаты грома, почувствовал на
плече огненное дыхание, ощутил удар, словно от камня, пущенного из
катапульты, и, почти потеряв сознание, провалился в яму, поросшую
кустарником.
И тут, как сквозь огненную пелену, он увидел, что всадник спешился,
точнее, спрыгнул с лошади, бросился к нему, поднял его, усадил на пригорок,
всмотрелся в его лицо в свете луны и воскликнул:
- Клянусь душой Лютера, это же Ивонне!
При этих словах наемник, начавший понимать, что он имеет дело с
человеческим существом, постарался сосредоточиться, внимательно взглянул на
того, кто его так упорно преследовал, а теперь произносил столь ободряющие
слова, и голосом, который пересохшее горло делало похожим на хрип
умирающего, прошептал:
- Клянусь душой папы, это же монсеньер Дандело! Нам известно, почему
Ивонне бежал от монсеньера
Дандело. Остается только объяснить, почему монсеньер Дандело
преследовал Ивонне. Для этого нам достаточно возвратиться назад и продолжить
наш рассказ с того момента, когда Эммануил Филиберт вступил в Сен-Кантен.
XIX
НАЕМНИК И КАПИТАН
Мы рассказали, что Ивонне, Мальдан и Прокоп защищали ту же брешь, что и
адмирал Колиньи.
Защищать ее было нетрудно, потому что на нее никто не нападал.
Мы рассказали также, как соседний пролом был взят испанским отрядом и
как рота дофина была вынуждена его сдать.
Последнее, о чем мы рассказали, - это о порыве Колиньи, который,
увидев, что происходит слева от него, бросился, увлекая за собой людей,
обогнул траверс, взобрался на крепостную стену, уже захваченную испанцами, и
воскликнул:
- Умирать будем здесь!
Он был полон благородной решимости исполнить свой призыв и, без
сомнения, сделал все, что от него зависело; но он не умер у той бреши, что
можно считать или Господней милостью, или проявлением гнева небесного, в
зависимости от того, как рассматривать убийство его в Варфоломеевскую ночь:
с точки зрения протестантов или с точки зрения католиков.
Но мнение, что побежденный должен умереть, мужественно и чистосердечно
высказанное генералом, несущим на своих плечах всю политическую и военную
ответственность, совершенно не разделялось тремя наемниками, которые
обязались, согласно контракту, составленному прокурором Прокопом, защищать
город.
Итак, увидев, что город взят и что не осталось ни малейшей возможности
его защищать, они сочли, что их арендный договор законным образом
расторгнут, и, ничего не говоря своим товарищам, каждый из них бросился
бежать в ту сторону, где надеялся найти спасение.
Мальдан и Прокоп исчезли за углом монастыря якобинцев, и, поскольку нас
сейчас интересуют не они, мы предоставим их доброй или злой судьбе, а сами
последуем за Ивонне.
Надо отдать ему справедливость: сначала он хотел отправиться в сторону
Старого рынка, чтобы предложить свой кинжал и шпагу в качестве защиты своей
возлюбленной Гудуле Поке; но он, несомненно, рассудил, что, сколь бы ни было
грозно это оружие в его опытной руке, оно будет не слишком полезно в
подобных обстоятельствах девице, природная красота и изящество которой куда
лучше защитят от гнева победителей, чем все шпаги и кинжалы мира.
Кроме того, он знал, что отец и дядя Гудулы приготовили в подвалах
своих домов надежные тайники для самых ценных предметов, а свою дочь и
племянницу они, естественно, считали своим самым ценным предметом. Он знал,
что в этом тайнике, который, как они считали, нельзя обнаружить, запасено
провизии дней на двенадцать. Ну, а сколь бы ни разнуздан был грабеж,
вероятнее всего военачальникам удастся установить порядок в несчастном
городе до исхода десятого дня. И, как только это случится, Гудула непременно
высунет свой носик из тайника и в подходящее время появится на белый свет.
Поэтому, по всей видимости, разграбление города, благодаря принятым
предосторожностям, пройдет для молодой девушки достаточно спокойно, и она,
подобно первым христианкам, будет слышать из катакомб, где она спрячется,
только стоны жертв и рев убийц над своей головой.
Решив, что его присутствие скорее повредит, чем поможет мадемуазель
Гудуле, да и вовсе не горя желанием дней восемь - десять просидеть под
землей, как барсук или сурок, Ивонне, рискуя тем, что всякое может
случиться, решил остаться под открытым небом и, вместо того чтобы спрятаться
в каком-нибудь закоулке осажденного города, поспешил сделать все, чтобы за
ночь отдалиться от него на возможно большее расстояние.
Поэтому, расставшись с Прокопом и Мальданом, как мы уже сказали,
скрывшимися за углом монастыря якобинцев, Ивонне пустился в путь вдоль улицы
Линье, срезал угол Седельной, пробежал по Овечьей, поднялся до перекрестка
Кампьон, снова спустился по улице Брассет, прошел по Пушкарской и по
Гончарной добрался до церкви святой Екатерины, где и забрался на крепостную
стену около башни и потерны того же названия.
На бегу, ни на минуту не останавливаясь, Ивонне расстегнул портупею
шпаги и ремни панциря, и поскольку ни то ни другое не могло принести ему
никакой пользы в плане бегства, который он замышлял, он забросил шпагу за
какую-то стену на улице Брассет, а панцирь - за тумбу на Гончарной улице.
Кинжал, напротив, он перевесил на медную позолоченную цепочку, горделиво
украшавшую в три ряда его шею, и потуже затянул на себе пояс с двадцатью
пятью золотыми экю, составлявшими половину его достояния, потому что, если
Мальмор, который не мог бежать, зарыл свои золотые в землю, то Ивонне,
рассчитывавший в спасении своей жизни и своих экю на быстроту своих ног, с
причитающейся ему частью сокровищ расставаться не захотел.
Взобравшись на крепостную стену, Ивонне решительно перешагнул через
ограждение и прыгнул солдатиком прямо в проточную воду, наполнявшую ров под
стеной.
Сделал он это так быстро, что часовые едва ли успели его заметить;
впрочем, крики, раздавшиеся в эту минуту на другом краю города, были куда
более интересны часовым, чем этот человек или камень, свалившийся в ров со
стены; никто не всплыл, и только расширяющиеся круги появились на
поверхности воды, с одной стороны разбиваясь о стену, а с другой стороны - о
травянистый склон Гронар-ских болот.
А человек, падение которого в воду вызвало эти круги, и не думал
появляться; он проплыл под водой до большого скопления водяных лилий, и их
огромные листья спрятали от посторонних взглядов его голову, и так до самого
рта погруженную в воду.
Именно оттуда он и наблюдал за сценой, оказавшейся способной привести
его нервы в возбужденное состояние, которое мы видели.
Как только город был взят, многие его защитники проделали тот же путь,
что и наш беглец; они, как и он, или прыгали с крепостной стены, или просто
бежали через потерну Святой Екатерины; но все, к несчастью, вместо того
чтобы ждать темноты, решили бежать тотчас же. А бежать тотчас же было
невозможно, потому что англичане выстроились полукругом от старой дороги на
Верман до берегов Соммы прямо против этой части стены.
Поэтому беглецов встретили выстрелы из аркебуз и из луков, загнавшие их
в болото, где англичане - меткие стрелки, как известно, - начали их
расстреливать словно мишени.
Около Ивонне упало два или три трупа, и течение унесло их в Сомму.
Это дало мысль молодому наемнику притвориться трупом и, держась как
можно более одеревенело и неподвижно, достичь спасительного течения,
уносившего мертвых.
Все шло хорошо до того места, где вода изо рвов впадает в Сомму; но
там, осторожно открыв глаза, Ивонне увидел, что на обоих берегах Соммы
выстроились в два ряда англичане и, не видя живых, в кого можно было бы
стрелять, развлекаются тем, что стреляют в мертвых.
Вместо того чтобы по-прежнему сохранять трупную окоченелость, молодой
человек свернулся клубочком и нырнул; на дне на четвереньках он добрался до
поросли тростников и спрятался в них; там он благополучно пробыл до того
момента, пока не пришло время перебраться на другой берег.
Поскольку с той минуты, как он вышел из воды в тени ив, и до того
мгновения, когда он упал бездыханным на опушке леса Реминьи, мы неотступно
следовали за ним, нам, во всяком случае сейчас, не стоит им заниматься. И
поэтому мы оставим его и проследим во всех подробностях за тем, что
случилось с братом адмирала, монсеньером Дандело, который только что, узнав
Ивонне, обратился к нему с радостными восклицаниями.
Мы уже говорили о том, что брешь, которую защищал Дандело, была
захвачена последней.
Дандело был не только генералом, он был еще и солдатом; он сражался
алебардой и мечом как последний рейтар. От других его отличала лишь
храбрость, и именно за храбрость его и пощадили; он уступил только
численному превосходству: на него накинулось человек двенадцать; они
разоружили его, повалили и увели пленником в лагерь, совершенно не
догадываясь, кто этот капитан, не столько сдавшийся им, сколько взятый ими
силой.
Когда он оказался в лагере, его узнали коннетабль и адмирал; не
открывая его имени и звания, а также того интереса, который они к нему
питают как дядя и брат, прославленные пленники поручились тем, кто его взял
в плен, своим честным словом, что внесут за него выкуп в тысячу экю и он
будет заплачен одновременно с их собственным выкупом.
Но скрыть ранга пленника от Эммануила Филиберта не удалось; поэтому,
пригласив Дандело вместе с коннетаблем и адмиралом поужинать у себя, он
приказал следить за ним так же тщательно, как за первыми двумя, потому что
ценил его, во всяком случае, не меньше.
Ужин продолжался до половины одиннадцатого вечера, с учтивостью,
достойной лучших времен рыцарства. Эммануил Филиберт старался, чтобы
французская знать, попавшая к нему в плен, как она попала в плен при Пуатье,
Креси и Азенкуре, забыла, что она сидит за столом своего победителя, и
поэтому разговор больше шел об осаде Меца и битве при Ранти, чем о
Сен-Лоранской битве и взятии Сен-Кантена.
Как мы сказали, в половине одиннадцатого все встали из-за стола; для
знатных пленников палатки были приготовлены в самом центре лагеря,
окруженном палисадом, и пройти туда можно было только через узкий вход,
охраняемый двумя часовыми.
Кроме того, часовые стояли по внешнему периметру палисада.
Нередко во время осады длинными бессонными ночами Дандело наблюдал со
стены за огромным лагерем, распростершимся у его ног. Он прекрасно знал, где
находятся ставки командующих, как расположены палатки, кому подчиняется та
или иная часть лагеря, какой промежуток оставлен между отрядами солдат
различных национальностей; он знал все вплоть до складок местности, из-за
которых лагерь, казалось, захлестывали волны развевающихся знамен.
С тех пор как он стал пленником - а стал он им, как известно,
недавно, - одна-единственная мысль владела им.
Это была мысль о побеге.
Он не был связан словом и, как мы уже сказали, был взят в плен, а не
сдался сам и с полным основанием полагал, что, чем раньше он приведет в
исполнение свой план, тем больше у него шансов преуспеть.
Поэтому читатель не удивится, если мы скажем, что, едва выйдя из той
части лагеря, которую занимал Эммануил Филиберт, и направляясь к себе, он
стал пристально рассматривать различные предметы, попадавшиеся ему на глаза,
в надежде, что и самый незначительный из них может стать средством спасения.
Эммануил Филиберт собирался отправить в Камбре офицера - тот должен был
сообщить о взятии города и отвезти туда список заметных пленных.
Во время ужина этот список увеличился, и как только Эммануил Филиберт
распрощался с сотрапезниками, офицер вошел в палатку главнокомандующего,
чтобы тот внес в него новые имена.
В десяти шагах от палатки Эммануила стоял один из лучших скакунов в его
конюшнях; конюх держал его за удила, а поводья были закреплены на седельной
луке.
Дандело подошел поближе к лошади и с видом знатока стал рассматривать
породистое животное; потом, оправдывая славу одного из лучших наездников
французской армии, внезапно одним прыжком вскочил в седло, вонзил шпоры в
бока лошади и, опрокинув конюха, пустился в галоп.
Упавший конюх закричал: "Тревога!", но Дандело был уже в двадцати шагах
от него. Как призрак, промчался он перед палатками графа де Мега; один
часовой прицелился в него, но фитиль его аркебузы погас, второй часовой,
вооруженный мушкетом с колесцовым замком, не сразу понял, тот ли самый это
всадник, о ком кричат со всех сторон, замешкался и промахнулся; пять или
шесть солдат пытались преградить ему путь алебардами, но одних он опрокинул,
а через других перепрыгнул; доскакав до Соммы, одним прыжком он пересек
треть ширины, а затем отдался течению, вместо того чтобы плыть поперек него;
и, несмотря на то что пули так и роились вокруг него, он благополучно достиг
другого берега; у него была сбита шляпа и прострелены штаны, но на теле не
было даже и царапины.
Здесь ему уже почти ничто не угрожало.
Он был опытным наездником и быстро оценил по достоинству лошадь под
собой, а потому не боялся преследователей, имея перед ними преимущество в
пять или шесть минут; единственное, чего он мог бояться, так это того, что
выстрелом его выбьют из седла или лошадь будет серьезно ранена и это
помешает ему продолжать свой путь.
Поэтому, выбираясь из Соммы на берег, он испытал минуту беспокойства,
но через пять-шесть шагов понял, что лошадь цела и невредима, как и он сам.
Местность Дандело знал плохо, но зато ему было известно расположение
окружавших Сен-Кантен главных городов, образующих пояс французских
укреплений: Лана, Ла-
Фера, Ама, и он инстинктивно догадывался, где в двадцати пяти-двадцати
шести льё за ними лежит Париж. Самое важное для него было удалиться от
опасности; он поскакал прямо и оказался на линии, соединяющей Гоши, Грюой и
Эсиньи-ле-Гран.
И только когда он доскакал до этой деревни, взошла луна и всадник смог
разглядеть не только дорогу, по которой он ехал, не только место, где он
находился, но и все, что было вокруг.
Напомним, что Дандело участия в битве не принимал, а следовательно, и
вид поля битвы, так потрясший Ивонне, его ничем не удивил.
Придерживая лошадь, он проехал вдоль деревни Бене, потом - между двумя
мельницами Инакура, все время пристально вглядываясь впереди себя и по
сторонам. Всадник искал какого-нибудь человека, какого-нибудь местного
крестьянина, кто мог бы ему объяснить, где он находится, и послужить ему
проводником или, по крайней мере, указать дорогу. Поэтому Дандело все время
приподнимался в стременах, стараясь рассмотреть все вокруг.
Вдруг ему показалось, что среди холмиков Жалостного кладбища он видит
человеческую тень; он поехал прямо на нее; но тень, вероятно, столь же мало
хотела встречи с ним, сколь Дандело ее желал. Тень бросилась бежать со всех
ног, а Дандело стал ее преследовать; беглец, казалось, направлялся к
...Закладка в соц.сетях
