Жанр: Классика
Царица сладострастия
...ождение ребенка засвидетельствовано, будет установлено, что он
родился жизнеспособным и в положенный срок, хотя после возвращения Мариани
прошло меньше семи месяцев, а это значит, что во время зачатия он находился
более чем в восьмистах льё от Италии... Что мы противопоставим всем этим
доказательствам? .. Ты натворил бед, Бернардо, тебе и выкручиваться, а спасение
- вот оно, другого быть не может... Не спорю, это крайняя мера, от которой
отшатнется слабый духом; но ты, Гавацца, не трус, я в этом уверен.
Бернардо провел рукой полбу, как бы отгоняя навязчивую мысль.
- Нет, - сказал он, помолчав минуту, - я не трус, и поскольку ее можно
спасти только такой ценой...
- Ты ее спасешь, не так ли?
- Надеюсь, у меня хватит смелости.
- Возьми же эту склянку и запомни: что бы ни случилось по твоей вине, ты
окажешься в могиле до того, как с головы Анджелы упадет хотя бы один волос.
- Падре! Вы так ее любите, что нам невозможно не понять друг друга; я буду
подчиняться вам, как ей самой, и если допускаю ошибку, пусть Бог простит меня.
Гавацца взял пузырек и удалился, но расстояние от монастыря до виллы он
преодолевал довольно долго, ибо шел медленно, погрузившись в печальные
размышления. Время от времени он останавливался и чувствовал, что всеми силами
души протестует против навязанного ему жертвоприношения; затем ему вдруг
начинало казаться, что стальная стена встает между его сердцем и разумом, а
необходимость подчиниться року представлялась особенно настоятельной и
неумолимой.
К вилле Сантони Бернардо подошел поздним вечером; он еще не принял
окончательного решения, но вместе с тем ощущал в душе силу и энергию,
необходимые для того, чтобы подчиниться всемогущему и, возможно, непобедимому
року. Пробило полночь, но поздний час не мог помешать человеку, уже давно
свыкшемуся с этим домом и хорошо знавшему всех его обитателей, проникнуть
внутрь. Нахмурив лоб, обливаясь горькими слезами, он молча пересек несколько
комнат и вскоре вошел в спальню, где около колыбели новорожденного дремала
кормилица. Здесь ему пришлось остановиться: ноги у него подкашивались. Однако,
постояв немного, он, хоть и с трудом, дошел до колыбели и при тусклом свете
лампы, горевшей рядом на столе, с волнением, до сих пор ему незнакомым, стал
рассматривать спавшего глубоким сном ребенка, затем упал на колени.
"Нет, - подумал он, стиснув руки и заливаясь слезами, - Бог не может
требовать от меня такой ужасной жертвы... Бедное дитя, ты будешь жить, но
никогда не узнаешь своего отца..."
И прислушавшись лишь к голосу сердца, Бернардо покинул комнату, куда
пришел, чтобы совершить преступление.
Однако через три часа он вернулся с легким свертком в руках. Бернардо
положил его в колыбель, где лежал ребенок Анджелы, его ребенок, и через минуту
исчез, унеся с собой нечто похожее на то, что он оставил.
Он прошел полями к ферме, расположенной в двух льё от виллы Сантони; на
пороге крестьянского дома его ждала женщина, он передал ей свой сверток,
отсчитал золотые монеты и что-то сказал тихим голосом.
Уходя, он обернулся:
- Советую вам хранить то, что свершилось, в глубочайшей тайне; ваш ребенок
не умер нынешней ночью, чудесный эликсир вернул ему жизнь. Вы ничего не должны
рассказывать, правду можно будет открыть только после того, как я предупрежу вас
об этом.
И Бернардо ушел.
На следующий день стало известно, что на вилле Сантони ночью умер сын
Анджелы; и действительно, мертвое тельце новорожденного покоилось в колыбели.
Одновременно с этой неожиданной смертью семью Мариани поразило другое
несчастье. От неизвестной болезни внезапно скончался старший сын графа.
Яд Луиджи сыграл свою роль этой трагедии, ведь именно Гаванца задумал это
преступление и тайком совершил его.
- А! Преподобный отец, - шептал Бернардо, - ты говорил только о моем
ребенке; может быть, этот тебе почему-то дороже?
Мариани почти в одно и то же время узнал о смерти своего старшего сына и
кончине бедного малыша, родившегося после его возвращения в Италию.
Вначале граф был охвачен ужасом, ему казалось, что смерть витает вокруг
него, но очень скоро он оправился от охватившего его страха.
"Меня хотят запугать, - размышлял он, - но это не удастся, на моей стороне
- правое дело и справедливость, правосудие во всем разберется: от него никто не
уйдет. Через неделю я буду на вилле Сантони, и пусть страшатся виновные! Я без
устали буду искать людей, ставших моими врагами, хотя и не знаю, по какой
причине. Надо пролить свет на то, что произошло. Я всегда действовал открыто, и
мне опасаться нечего. О! Меня презирают, ставят под сомнение графский титул,
дарованный моему дяде, единственным наследником которого я являюсь. Я никогда не
дорожил этим титулом, папаша Мариани был торговцем в Генуе, пусть так, не
отрицаю, но он был человек добросердечный и порядочный, так что славным
представителям семейства Спенцо не удастся опозорить никого из Мариани! Я поеду
на виллу Сантони, где низость и преступление свили себе гнездо, и мы еще увидим,
не окажутся ли сильнее честь и отвага! "
* XII
Намерение г-на Мариани было слишком серьезным, чтобы что-нибудь могло
помешать его осуществлению; он оставил необходимые распоряжения и отбыл из
Турина с тем, чтобы окончательно обосноваться на вилле Сантони; крики и жалобы,
скорее всего ожидавшие там графа, особенно его не занимали. К тому же он
чувствовал, что сможет рассчитывать на уважение тех местных жителей и слуг, с
кем ему предстояло иметь дело; знания в области земледелия и управления
крестьянским хозяйством сдружили графа со многими мелкими землевладельцами в
окрестностях Сантони во время его первого приезда в эти края. Его любили и
уважали, но не потому, что он был синьором: одни считали его добрым соседом,
другие - хорошим хозяином, ведь он охотно разговаривал на местном наречии с
бедным людом, чтобы его лучше понимали, а в часы отдыха не гнушался обществом
слуг и восседал за их столом, как патриарх.
Итак, г-н Мариани знал, как его примут местные жители и крестьяне,
работающие в его владениях; однако в отношении приема, который ему окажут теща и
жена, он был не так спокоен; но эти женщины не стали ждать его прибытия: узнав
об отъезде графа из Турина, они покинули виллу Сантони и удалились в Кивассо,
тем самым вручив себя покровительству Бернардо Гавацца, ставшего управляющим их
имений.
С этого времени все определилось, непримиримость сторон была четко
обозначена, но, к несчастью, разлад между супругами повлек за собой тяжелейшую
из семейных проблем - проблему денег. Хотя маркиза ди Спенцо и лишилась большей
части своего состояния, выдав дочь за графа Мариани, она все еще была очень
богата; но ее расходы всегда превышали доходы, в результате чего в Кивассо очень
скоро стала ощущаться нехватка средств, тогда как в Сантони при разумном и
просвещенном хозяйствовании г-на Мариани царило изобилие.
Бернардо Гавацца дошел до отчаяния; он был очень ловок, умен, а как
управляющий был вполне способен получить с вверенных ему земель тот доход, на
который следовало рассчитывать, и он его получал, но этого оказалось
недостаточно - необходимо было прибегнуть к займам.
- В конце концов, - воскликнул однажды Бернардо, выслушав горькие жалобы
маркизы и ее дочери на плачевное состояние их финансов, - разве я виноват в том,
что три четверти ваших доходов - в руках Мариани, черт бы его побрал! А тяжба по
поводу расторжения этого брака, наверное, никогда не кончится?
- К несчастью, - ответила маркиза, - святейший отец отослал наше дело на
рассмотрение в Государственный совет; как известно, на это уйдет не менее десяти
лет, а поскольку судьи Турина будут ждать решения римского суда...
- Sangue mio! [Проклятье! (ит.)] Значит, мне остается лишь смотреть, как
эти обезьяньи лапы грабят вас? .. О! Corpo di Dio! [О Боже! (ит.)] Нет сил
выносить такие муки, с этим надо покончить, ведь попади в него хоть одна
освященная пуля... а это не так уж редко случается...
- Замолчите, Бернардо! - перебила его маркиза. -
Подобное рвение заставляет вас забыть об уважении, которое вы обязаны нам
оказывать.
- Вы правы, госпожа маркиза, - ответил Гавацца, хотя ее слова ничуть не
умерили его ожесточенного пыла, - я вам всем обязан! .. Но кое-что я должен и
ему, потому душой клянусь, он недолго будет этого дожидаться! ..
Он все еще говорил, когда на пороге появился капуцин Луиджи, сохранивший
привычку входить без доклада.
- Успокойтесь, Бернардо, - строго произнес он.
- О ваше преподобие, если бы вы знали...
- Я знаю все, что мне положено знать, и повторяю, что лучше иметь умного
врага, чем друга такого свойства, как вы... Вы, что же, никогда не будете вести
себя разумно?
Последние слова сопровождались столь многозначительным взглядом, что
Бернардо задрожал.
- Разве это преступление - любить своих хозяев? - смиренно спросил он.
- Бывает и так, Гавацца, и в данном случае вы его совершаете.
- О преподобный отец! Неужели вы прогоните меня отсюда, как прогнали с
виллы Сантони!
- Наверное, мне бы надо было это сделать! - воскликнул монах, и глаза его
запылали огнем.
- Пощадите его, - поспешила вмешаться маркиза. Затем, склонившись к уху
Луиджи, она добавила:
- Здесь он наш единственный защитник; во имя Всевышнего, не отнимайте его
у нас!
Взгляд монаха тут же потух.
- Никогда не забывайте, - бросил он небрежно, - что злость - плохой
советчик, и напоминайте об этом почаще вашему очень уж ретивому слуге...
Надеюсь, господин Бернардо, вы теперь не станете разглагольствовать об
освященной пуле?
Гавацца ничего не ответил; голова его упала на грудь, и, казалось, он
глубоко задумался. Луиджи сразу понял, что происходило в его душе.
"Он хочет убить Мариани, - отметил он про себя, - обычными средствами его
теперь не заставишь отказаться от этой навязчивой идеи; но, как бы то ни было,
надо, чтобы он от нее отказался".
Дело в том, что в дальнейшем монах не намеревался разжигать ненависть
между Спенцо и Мариани: наоборот, теперь в его планы входило полное их
примирение, и, если бы оно состоялось, он намеревался обратиться к папе с
ходатайством о снятии с него обета, что позволило бы ему после женитьбы на
маркизе стать главой двух могущественных и уважаемых кланов, тем более
полновластным, что его всемогущество опиралось бы на ужасные тайны и это
обеспечило бы ему полное подчинение всех его новых родственников. То было бы
прекрасным итогом жизни для бедного посольского служащего, которого любовный
недуг заставил стать капуцином; Луиджи вынашивал эту мечту, полагая, что такой
реванш уготован ему судьбой и он не должен упустить случай.
Монах догадывался, что Бернардо Гавацца тоже питает подобные надежды. И
действительно, сердце Анджелы ему уже принадлежало; умри граф Мариани, он мог бы
стать полным хозяином в Сантони и Кивассо, ведь Гавацца тоже владел страшной
тайной.
Нетрудно понять, что именно поэтому освященная пуля, о которой говорил
Гавацца, не устраивала Луиджи: надо было любой ценой помешать Бернардо
осуществить задуманный им зловещий план, и средство для этого монаху тут же
подсказала та самая наука, которую он постиг.
Гавацца спустился на кухню для того, чтобы слуги наполнили там суму
капуцина, а в это время Луиджи взял палку, всегда служившую ему оружием, и
острым ножом сделал на ней множество маленьких надрезов, так приподняв их края,
что поверхность покрылась острыми шипами. Покончив с этим, монах поставил ее в
угол комнаты, где на какое-то время он пожелал остаться один, чтобы, по его
словам, прочесть особые молитвы, а затем вошел в покои маркизы ди Спенцо.
Когда Бернардо, которому не терпелось выпроводить капуцина, принес его
суму, до отказа набитую провизией, тот уже четверть часа находился в обществе
маркизы.
- Благодарю вас, сын мой, но окажите мне любезность и распорядитесь, чтобы
принесли мою палку - я оставил ее в комнате, где читал молитвы.
- Я сам схожу за ней, - живо откликнулся Бернардо и тут же возвратился,
принеся Луиджи то, что он просил.
Капуцин, ухватившись за конец палки, резко выдернул ее из рук Бернардо.
Деревянные шипы сделали свое дело, некоторые из них вонзились в его пальцы.
- Corpodi Baccho! [Черт побери! (ит.)] - воскликнул Гавацца, дернувшись от
боли. - На этой палке - шипы, я все пальцы исколол.
- Как я неловок, - сказал Луиджи, - прошу прощения. Покажите руку, если
заноза проникла под кожу, я вытащу вам ее.
- О! Ничего страшного.
- Покажите же, опасно оставлять инородное тело под кожей. Да вот,
посмотрите, - продолжал Луиджи, ухватив ладонь Бернардо, - рука кровоточит в
нескольких местах. Я нас вылечу в дне секунды.
Говоря это, монах достал из кармана хрустальный игольник, вынул из него
очень тонкую иглу и загнал острие под кожу на ладони Бернардо.
- Вот она, - сказал он, притворившись, что вытащил занозу и тут же бросил
ее на пол, - большего и не требовалось, чтобы избавить вас от непрошеной гостьи.
Гавацца поблагодарил преподобного отца, но через несколько секунд
почувствовал себя так плохо, что был вынужден удалиться и лечь в постель. На
следующий день его охватила ужасная лихорадка, лицо побагровело, а все тело
покрылось гнойничками... Сборщик подаяний заразил его оспой но всей ее страшной
силе!
* XIII
Все это происходило в разгар лета; палящий зной лишь способствовал
быстрому развитию ужасной болезни, от которой страдал Гавацца, и, несмотря на
все заботы окружающих, в скором времени несчастный оказался под угрозой смерти.
Как вы могли заметить, он был человек смелый, решительный, способный на все ради
удовлетворения чувства мести и своей алчности; но при всем этом в нем дремали
религиозные чувства, которые вдруг проснулись перед лицом угрожавшей ему
опасности; Луиджи, навешавший его каждый день, очень скоро забеспокоился, не
зная, как тот себя поведет, ведь с этим человеком его связывала страшная тайна,
и раскрытие ее могло повлечь за собой самые ужасные последствия, а больной уже
несколько раз заговаривал об исповеди.
- Успокойтесь, Бернардо, - говорил ему монах, - у вас еще есть время
подумать об этом.
Слова монаха, вместо того чтобы успокоить больного, усиливали вдвойне его
страх перед Божьим возмездием.
"Этот человек, - думал Гавацца, - не хочет, чтобы я исповедовался; он
боится, что священник захочет узнать, откуда взялся яд, которым он вынуждал меня
воспользоваться со столь ужасной целью. Если так, тем хуже для него: каждому
придется ответить на том свете за свои деяния, и я не могу обречь себя на вечное
проклятие ради того, чтобы обеспечить Луиджи безнаказанность. При нем я больше
не заговорю об исповеди, потому что у него достанет способов отправить меня на
тот свет без покаяния".
В то же самое время и Луиджи поверил, что ему удалось успокоить Бернардо и
тот перестал думать о смерти; вот почему монах удивился и ужаснулся, когда на
следующее утро на пороге комнаты больного его остановила сиделка и попросила
минуту подождать.
- Бедный Бернардо заканчивает свою исповедь, - добавила женщина, - он
настоящий мученик и умирает как настоящий христианин...
- Он сейчас исповедуется? - воскликнул монах, не сумев полностью скрыть
свой страх.
- Боже мой, ведь это я по его просьбе привела викария из нашего прихода;
он человек святой, будьте уверены, и лучше любого другого укажет ему путь на
Небо...
Сиделка продолжала рассказывать, а монах, не слушая ее больше, уже открыл
дверь и бросился к постели Бернардо.
- О отец мой! - воскликнул он, обращаясь к почтенному священнику,
внимательно слушавшему исповедь кающегося грешника. - Разве вы не видите, что
несчастный находится в бреду и не осознает, что говорит?
- Он совершенно в здравом уме, - ответил исповедник, явно чем-то
взволнованный, - в его памяти нет никаких провалов, и горе вам, преподобный
отец: вы появились в ту самую минуту, когда он был готов окончательно снять со
своей души тяжкое бремя.
Луиджи понял, что Бернардо все рассказал.
- Повторяю, он бредит, - снова начал монах, - а ваше рвение погубит вас,
ведь вы четверть часа вдыхали испарения его тела - для вас это смертный
приговор.
Старик побледнел: Луиджи говорил с такой убежденностью, что было
невозможно усомниться в правдивости сказанного им.
- Смотрите, - продолжал монах, не давая старику опомниться, - вот и липкий
пот появился, каплями выступив у вас на лбу, а это роковой признак... Но, если
позволите, я попытаюсь помочь вам...
И, достав из кармана платок, он быстро вытер виски исповедника,
действительно покрывшиеся холодным потом от страха, вызванного словами, которые
он только что услышал; но - странное дело! - в то время как монах прикладывал
платок к влажному лбу священника, от платка отделялась какая-то пыль, облачком
поднимавшаяся к потолку.
- Я задыхаюсь, - сказал исповедник слабеющим голосом, - мне не хватает
воздуха!
Монах бросился к окну и открыл его; в ту же секунду послышался глухой
стук: безжизненное тело священника упало на пол.
"Так надо было! - отметил про себя Луиджи, помогая старой сиделке. -
Теперь мне уже не придется сомневаться в действенности порошка, это и в самом
деле одно из самых ценных моих открытий".
Не прерывая свой внутренний монолог, он с помощью сиделки ухитрился
усадить старика в кресло; но напрасны были все попытки оказать ему помощь:
викарий расстался с жизнью, и напуганная сиделка побежала к хозяйкам дома, чтобы
сообщить о случившемся несчастье. Тогда Луиджи, оставшийся наедине с больным,
приблизился к нему и, пальцем указав на труп священника, сказал:
- Бернардо, это ты убил его. Если бы ты предоставил мне заботу о выборе
исповедника, он бы не умер...
- О! - в ужасе откликнулся Бернардо. - Он не дал мне отпущения грехов, а я
чувствую, что умираю!
- Нет, ты не умрешь и будешь подчиняться мне везде и всегда...
- Преподобный отец, вы, должно быть, олицетворяете ангела зла?
- Я тот, кем хочу быть, Гавацца, и тебе, в отличие от других, не следовало
бы сомневаться в этом; тем не менее я представлю тебе новое доказательство моих
возможностей. Хочешь умереть? Тогда я ухожу, оставляя тебя в твоей постели, и
меньше чем через час ты отдашь Богу душу... Хочешь жить? Тогда возьми вот этот
пакетик, который я для тебя приготовил, положи его на грудь и лежи неподвижно
несколько секунд; после этого сжигающий тебя жар утихнет, нарывы, покрывшие
тело, начнут уменьшаться, ноги и руки обретут прежнюю гибкость, а через неделю
ты сможешь приступить к своим прежним обязанностям. Тебя это удивляет, не так
ли?
- Нет, ваше преподобие, меня это пугает, ибо я вынужден признать, что вы
распоряжаетесь жизнью и смертью окружающих вас людей.
В то мгновение, когда больной произносил эти слова, на лестнице
послышались шаги.
- Идут за этим несчастным, - произнес монах. - Пусть убирается с миром...
А ты, Бернардо, выздоравливай поскорее, а затем пойдешь по той дороге, которую я
тебе укажу, никуда не сворачивая, - только на этих условиях мое покровительство
будет простираться над тобой.
Гавацца с трудом прошептал что-то похожее на слова благодарности,
поскольку к крайней его слабости примешался ужас от того, что он сейчас увидел и
услышал. Луиджи удалился. Труп священника унесли. Только после этого Бернардо
смог вздохнуть посвободнее, немного придя в себя от страха. Он почувствовал, что
лекарство монаха уже начинает действовать.
- Боже мой, - сказал он, - кажется, ко мне возвращается жизнь! ..
- Сомневаетесь ли вы теперь в могуществе этих ядов, господин делла Скалья?
- спросил монах, желая на этом завершить свой рассказ, и протянул собеседнику
хрустальный пузырек, наполненный ужасной отравой, а также маленький игольник с
иглой, напоминающей ту, чудовищные свойства которой испытал на себе Гавацца.
Аббат делла Скалья испугался и не решался взять в руки опасные орудия зла
и уничтожения.
- Ничего не бойтесь, господин аббат, - сказал Луиджи, слегка улыбнувшись,
- ведь вовсе не щепетильность останавливает вас: эти яды предназначены только
для ваших врагов; если я правильно угадал, вам нужны три вещи: во-первых, яд,
разрушающий красоту, во-вторых, яд, убивающий тело целиком, а что в-третьих?
- В-третьих?
- Да.
- Яд, убивающий душу.
- Значит, вы верите в приворотные зелья? - спросил монах с еле заметной
иронией.
- Нет.
- А в демонические силы?
- Не более того.
- Какую же отраву надеетесь вы получить, чтобы впрыснуть ее в душу?
- Словесную.
- Письменное слово, книги?
- Нет, устную речь; мне нужен хитрый и необычайно умный человек, способный
завладеть сердцем юной девушки.
- Исповедник?
- Да, исповедник... иезуит.
- Понимаю вас. Завтра я пришлю к вам человека, прекрасно умеющего увлечь
своими лукавыми речами сердца и души своей паствы и направить их туда, куда ему
нужно.
- И вы назовете имя этого человека?
- Отец Добантон.
- Хорошо, можете рассчитывать на мою поддержку и признательность.
И аббат делла Скалья покинул монастырь Кивассо, уверенный в том, что все
три яда послужат ему. Отец Луиджи сдержал слово.
На следующий день после приема у их высочеств я уже увидела назначенного
мне исповедника.
То был иезуит отец Добантон, впоследствии ставший известным во Франции и
Испании. Мне не понравился этот противный, худой и грязный монах, опускающий
глаза и бросающий лицемерные взгляды из-под опущенных век.
Он приветствовал меня, скрестив руки на груди, как принято среди его
собратьев; этот жест больше всего подчеркивал притворство иезуитов в сравнении с
другими монахами, хотя в рядах их ордена и состояли величайшие святые и
знаменитости. Отца Добантона хорошо знал исповедник герцога, один из
начальствующих членов ордена иезуитов, человек замечательный и добрый;
впоследствии он скончался при странных обстоятельствах.
Король - в то время Виктор Амедей уже носил этот титул - осыпал его
милостями и искренне любил.
Преподобный отец заболел, и король пришел его навестить. Едва были
произнесены первые слова приветствий, - полагают, что церемония была сильно
сокращена из-за состояния больного, приближавшегося к своему последнему часу, -
как умирающий попросил своего августейшего духовного сына удалить всех из
комнаты.
Король сделал знак, и все вышли.
Тогда, с трудом опершись на руку и приподнявшись, иезуит сказал:
- Государь, вы всегда были добры и необыкновенно внимательны ко мне; я
хотел бы выразить вам свою признательность и не нашел ничего лучшего, как дать
вам последний совет, но совет настолько важный, что, быть может, этого будет
достаточно, чтобы отблагодарить вас: никогда не берите себе в исповедники
иезуита!
И поскольку король попытался что-то сказать, продолжил:
- Не спрашивайте меня о причинах, заставивших дать вам такой совет; мне не
дозволено раскрывать вам их.
Он упал на подушку, а вечером скончался.
(Примерно то же говорил Людовику XIV г-н Мазарини по поводу первых
министров.)
Эта история известна мне от самого Виктора Амедея: он рассказывал ее
множество раз.
И действительно, с тех пор король не брал себе в исповедники членов этого
ордена, он даже запретил иезуитам быть наставниками в коллежах.
Отец Добантон был молод, слишком молод для исповедника: ему едва
исполнилось тридцать лет; не знаю, почему для меня выбрали именно его или,
скорее, я прекрасно это понимаю. Понадобился человек, состоящий в прекрасных
отношениях с моей свекровью, чтобы она через него обрела полную власть надо
мною.
Он задал мне два или три вопроса и, выслушав ответы, долго обдумывал их.
Казалось, он искал в них какой-то скрытый смысл, вникая в мои слова, затем,
спросил, как часто я прибегаю к таинству святой исповеди. Моя мать была очень
набожной и водила нас на исповедь каждый месяц; я сказала ему об этом, и он
одобрительно кивнул, бросив взгляд в сторону г-жи ди Верруа (моя свекровь
присутствовала при разговоре, но сохраняла невозмутимость как в эту минуту, так
и в течение дальнейшей беседы).
В присутствии всех этих людей мой муж выглядел совсем мальчишкой: он не
мог даже слова произнести, или, скорее всего, ему не позволяли вставить ни
одного слова; конечно, он страдал, но не смел показать это. Подобное состояние
души и сердца я всегда считала самым большим несчастьем в жизни; борьба слабости
и скромности против сильной воли, ума и высокомерия кажется мне невыносимой и
представляется настоящим адом.
Отец Добантон просидел до обеденного часа, и его пригласили к столу вместе
с другим монахом, которого он привел с собой; тот ел так, что страшно было
смотреть на него, и сильно позабавил меня: он явно находил, что наш стол лучше,
чем в монастыре.
Во время обеда обсуждали, что делать с неким аббатом Пети, кюре прихода
святого Леодегария, очень уважаемым в семье ди Верруа и ожидавшим, что ему будет
поручено направлять мою душу.
- Покойный господин ди Верруа слушал его как оракула, - сказала свекровь,
- и так возвысил, что он стал незаменимым в нашем доме: я всегда обращалась к
нему за советом. Мой супруг отдал ему на воспитание нашего сына, когда мальчик
был совсем еще крошкой; аббат с нетерпением ждал приезда моей невестки, чтобы
стать ее духовником. Что я ему скажу? Держу пари, он появится сегодня же
вечером.
- Сударыня, - ответил отец Добантон с непроницаемым видом, - я немедленно
удалюсь, коль скоро мое присутствие смущает вас. Преподобные отцы пожелали
привлечь к нашему ордену графиню ди Верруа и вас во имя высшего блага религии и
в надежде на то, что это послужит вашему благу; но господин Пети очень достойный
и очень ревностный служитель святой Церкви, он вполне может быть вашим
наставником в делах этого и иного мира. Так что я удаляюсь. Однако, как мне
кажется, следовало бы заранее предупредить святых отцов нашей обители; они,
разумеется, не позволили бы себе делать такие предложения, зная, что их
оттолкнут.
Невозможно описать, с каким выражением лица все это было сказано и сколько
обещаний и угроз содержалось в движении его губ и ноздрей, раздувавшихся и
сжимавшихся наподобие мехов. Что касается его глаз, то в них ничего нельзя было
прочесть: они ничего не выражали и были скрыты
...Закладка в соц.сетях
