Жанр: Классика
Царица сладострастия
... началась борьба.
Мы поплыли в гондоле к площади Святого Марка, где очень скоро толпа людей,
одетых в черные и разноцветные костюмы, ошеломила нас, не привыкших к такому
оживлению.
Его высочество пришли приветствовать от имени дожа и Светлейшей
республики; таким образом, о его прибытии стало известно, и агенты инквизиции
уже окружили нас.
Виктор Амедей долгое время оставался рядом с герцогиней и послом; затем он
начал приставать к некоторым маскам, но ничего из этого не получилось. Ему
весьма достойно отвечали, как будто знали, кто он такой. Герцога это стало
раздражать; кроме того, его выводил из себя граф д'Аво, не спускавший с него
глаз. Сделав вид, что ему весело и он развлекается, Виктор Амедей взял меня за
руку и отвел чуть подальше.
- Сударыня, - сказал он мне, - будучи француженкой, не сумеете ли вы
переключить взгляды господина д'Аво с меня на что-то другое? Я приехал в Венецию
вовсе не для того, чтобы не иметь возможности побеседовать хотя бы с одной
дамой; ничуть не пренебрегая герцогиней, я все же горю желанием узнать, так ли
остроумны патрицианки, как о них говорят.
- Кто смеет мешать вам, ваша светлость? Насколько мне известно, граф д'Аво
не ваш духовник?
- Нет, но во Франции теперь очень щепетильны в таких делах, и если он
воспримет шутку как неверность, прославленный дядюшка моей жены сможет упрекнуть
меня в этом. Все сказанное должно остаться между нами, госпожа ди Верруа, я
прошу вас о дружеской услуге., .
Глаза графа д'Аво изучали меня, точнее, пытались прочесть мои мысли. Мне
казалось, что я непроницаема, а доверие государя переполняло меня гордостью.
Мы провели на улице всю ночь; Виктор Амедей все сильнее распалялся,
приставал к коломбинам и арлекинам, попадавшимся по пути, и позволял себе
некоторые вольности.
Перед наступлением утра явился посланец дожа и сообщил, что в Герцогском
дворце накрыт стол для его высочества, поскольку по местному обычаю Республика
берет на себя все расходы по приему коронованных гостей.
- Но я еще не встречался с дожем, - сказал принц г-ну д'Аво.
- Ваше высочество его и не увидит. Вам станут подавать в комнате, где,
возможно, будут находиться один из проведиторов, или Messere Grande [Великий
господин (ит.)], и несколько патрициев; прием будет по-королевски пышным, вам
предложат самые изысканные кушанья, самые свежие овощи и фрукты из всех стран и
в неограниченном количестве; такое можно встретить только в Венеции, но
надоедать вам не будут. Здесь все делается тихо и в тайне: вам будет казаться,
что вы одни, но два десятка глаз будут следить за вами, а два десятка ушей
слушать каждое произнесенное вами слово. Что касается дожа, то вы увидите его во
время церемонии, предусматривающей такие правила этикета и такие сложности,
каких вы не встретите даже при дворе моего повелителя короля Франции. Вы
находитесь здесь инкогнито, в качестве путешественника. Поэтому вас будут
принимать, как здесь говорят, по обычному чину. Но с какой помпой встречали бы
вас, явись вы в Венецию с короной на голове и в окружении гвардейцев!
- Неужели эти благородные купцы так богаты?
- Они благороднее принцев, оборотливее евреев, у них больше сокровищ, чем
в самой Индии! Нужно пожить в Венеции, чтобы понять ее.
- К несчастью, у меня на это нет времени, - с сожалением ответил принц.
Господин д'Аво многозначительно посмотрел на герцога, давая понять, что
вовсе не верит в его сожаления.
Наконец мы вошли в великолепный и необыкновенный Дворец дожей, поднялись
по лестнице Гигантов, прошли мимо пастей львов, куда бросают доносы для Совета
Десяти (от одной мысли о них по телу пробегает дрожь). Я до сих пор не могу
избавиться от ощущения страха при воспоминании об этом ужасном городе, где все
известно, где, даже закрывшись в своей комнате, никто не решается думать посвоему.
Не могу без дрожи вспоминать и о наглухо закрытых черных гондолах,
перевозящих неизвестно что и плывущих неизвестно куда. Мне слышатся жалобные
крики перевозчиков на каждом канале, когда пути их пересекаются, вижу сыщиков,
которые приходят и вдруг арестовывают вас прямо на балу, в разгар праздника от
имени его высочества дожа и Светлейшей республик и, а также темницы, о которых
до сих пор почти ничего не известно, кроме одного: в них попадают, но из них
никогда не выходят - это смерть. Несмотря на все очарование этого края, я бы не
хотела там жить.
Мне незачем приводить полный отчет о нашем путешествии в Венецию, о
приеме, оказанном дожем и догарессой их королевским высочествам. Это отняло бы
слишком много времени и вышло бы за рамки моего повествования. Только два факта
достойны упоминания, и я перехожу к ним.
Первый - чисто политического свойства, однако сегодня я могу об этом
рассказать: последствий можно уже не опасаться. Герцог Савойский провел в
Венеции несколько встреч с представителями Аугсбургской лиги, с которой он сумел
вступить в контакт, несмотря на двойную слежку - со стороны и дожа, и посла
Франции. Маска и карнавал послужили герцогу великолепным прикрытием.
Лишь намного позже я узнала, какую роль невольно играли герцогиня и я в
этой комедии. Однажды вечером мы отвлекали д'Аво, пока герцог в маске и костюме
лакея шел следом за нами в сопровождении двух посланцев Лиги, переодетых таким
же образом; более двух часов мы кружили с этим эскортом около театров и
кукольных балаганов на площади Святого Марка. В это время князь делла Чистерна,
точно такого же роста, как герцог, закутавшись в его плащ, заигрывал на наших
глазах с масками. Он не разговаривал с нами и делал вид, что не имеет отношения
к нашей компании, - чтобы поразвлечься от души, как объявил он нам, уходя.
Мы обманулись так же, как посол. Но позднее он узнал правду, и вы увидите,
каковы были последствия этого открытия.
Другой факт был более странным и непонятным. Я расскажу о нем прежде всего
по этим причинам, а также потому, что характер герцога Савойского предстал тут
совсем в новом свете: таким он никому не был известен.
Этот человек глубокого ума, тонкий политик и храбрый воин оказался
доверчивым, как ребенок, и подверженным самым смешным суевериям. Он ничего не
делал в пятницу, если только его не принуждали; никогда не ступал с левой ноги,
бледнел, заметив крупинку соли на столе, верил в колдовство и колдунов. И но
многих жизненных обстоятельствах он оказывался под их влиянием.
Историю такого рода я и собираюсь вам рассказать. Она сохранилась в моей
памяти вопреки моему желанию, и до сих пор я не могу изгнать ее из моих мыслей.
Это и в самом деле странная параллель.
Я уже говорила, что принц стал уделять мне некоторое внимание; во время
путешествия, казалось, его занимали другие мысли, и в первые две недели особое
отношение ко мне никак не проявлялось.
Однажды вечером мы катались в открытой гондоле вместе с догарессой, а
после этого собирались сесть за стол; неожиданно пришел герцог, которого мы не
видели с утра.
Он выглядел озабоченным, хмурил брови, не замечая этого, совсем не
разговаривал, а по окончании ужина ушел к себе, так ничего и не сказав, чего с
ним никогда не случалось.
- Что с монсиньором? - задала довольно глупый вопрос глупая придворная
дама герцогини.
- Наверное, влюбился в бесчеловечную красавицу, а та посмеялась над ним и
покинула в решающую минуту, - шутливо ответила принцесса.
Она совсем не была ревнива.
- Видимо, побывал в Гетто или на набережной Скьявони, - подхватил молодой
Контарини, самый ветреный из всех венецианских ветреников.
- И зачем же, сударь? - спросил г-н д'Аво, поедая глазами этого
вертопраха.
- Клянусь честью, господин посол, Совет Десяти и вы знаете это лучше меня,
потому что сами устраиваете за ним слежку каждый день.
Всем присутствующим было от чего прийти в замешательство.
Так и случилось.
Все, за исключением г-на д'Аво, буквально остолбенели. Он же был слишком
опытен и слишком умел владеть собой, чтобы смешаться.
- И в самом деле, сударь, - ответил он с самым непринужденным видом, - не
знаю, давал ли Совет Десяти такое поручение вам; но я бы, например, не осмелился
этого делать. Вы слишком нуждаетесь в том, чтобы шпионили за вами, как мне
кажется, ведь слово "шпионить" стало очень модным в этой стране.
- Что? За герцогом Савойским не следят в Гетто и на набережной Скьявони?
Это было бы слишком, господин посол. Мой отец вчера так и сказал по секрету
проведитору, который, заметив мое присутствие, знаком остановил его.
- О сударь, если бы мне пришлось держать пари, я бы поспорил, что ничего
подобного нет, тем более что ваш отец сказал это проведитору, не заметив, что вы
его слышали, как будто в Венеции можно что-то не заметить!
На этом дело и кончилось, что не помешало каждому задуматься об
услышанном. Постепенно все разошлись.
Войдя в свои покои, я увидела Марион, с таинственным видом ожидавшую меня.
Она приложила палец к губам и пригласила меня проследовать за ней в ее
комнатушку, расположенную на антресолях. У порога она очень тихо сказала мне:
- Госпожа, его высочество монсиньор герцог ждет вас здесь уже давно.
- Меня?
- Да, госпожа, он приказал мне стоять у двери, когда я приведу вас.
Входите же быстрее, прошу вас, уже поздно.
Я удивилась и в полном замешательстве вошла в комнату. Герцог встал при
моем появлении. До этого он сидел за столом, подперев голову рукой.
- Сударыня, - обратился он ко мне, - не удивляйтесь тому, о чем я вас
попрошу. Я нисколько не сомневаюсь в вашей преданности нашему дому, но жду от
вас доказательства. Не угодно ли вам завтра в маске и переодетой сопровождать
меня туда, куда я пожелаю вас отвести?
- Ваша светлость, не знаю, так ли я вас поняла, но мне кажется...
- Ничего не бойтесь, сударыня, вы будете в безопасности и под моей
защитой, клянусь честью, ничего не будет сказано или сделано такого, что может
оскорбить вас.
- По правде сказать, ваша светлость...
- Соглашайтесь, сударыня, соглашайтесь: речь идет о чрезвычайно серьезных
делах, об интересах государства и моем счастье. Никто в мире не узнает об этом,
верьте мне.
Уговорить меня было нелегко; но он настаивал, пока не добился от меня
клятвы.
Было условлено, что на следующий день я скажусь больной, останусь в своей
комнате, а с наступлением ночи оденусь и пойду в маске к потайному выходу из
дворца, где он будет ждать меня. Остальное касалось только его.
Понятно, что всю ночь и весь день я волновалась. Но больше всего меня
мучило любопытство, очень мучило. Я вовсе не испытывала никакого влечения к
герцогу, но он достаточно ясно дал мне понять, что интересуется мною, и я этого
боялась. В тот день мы беседовали как обычно и я бы забыла о своем мнимом
недомогании, если б он не напомнил мне о нем своим красноречивым взглядом. Мы с
рассвета находились в церкви, прослушали проповедь и всю службу. Я притворилась,
что очень устала и отказалась от прогулки.
Виктор Амедей был точен, я - тоже; он уже ждал меня и протянул руку, я
протянула свою. Мы отправились в путь, не говоря ни слова; за нами шел старый
камердинер герцога, никогда не расстававшийся с ним.
Миновав два-три мрачных прохода, мы подошли к узкому и темному каналу, где
тут же появилась гондола. Мы сели в нее, по-прежнему молча. Герцог сделал мне
знак, и я села рядом с ним; вскоре наша гондола уже рассекала волны со скоростью
молнии, пронзающей тучу. У меня чуть дыхание не перехватило.
Но поездка длилась недолго; гондола остановилась, и лакей, отдернув
занавеску, тихим голосом произнес:
- Монсиньор, мы прибыли.
* Часть вторая
* I
Мы сошли на берег, так же как и садились в гондолу, в полном молчании. В
этом узком и темном, как подземелье, канале вода ударялась о громадную черную
стену с единственной дверью, стоявшей между двумя грязными опорами с обеих ее
сторон. Казалось, мы находимся за тысячу льё от сверкающей площади Святого
Марка, заполненной толпами людей и светом; грохот музыкальных инструментов и
громкие голоса сюда почти не доносились, лишь время от времени нарушая тишину в
этом уединенном месте.
После того как Беппо постучал условным стуком в дверь, она открылась. Мы
вошли в коридор, еле освещенный коптящей лампой. Надо было быть
шестнадцатилетней, быть Жанной д'Альбер, которую так притесняли и держали
взаперти после ее мнимого превращения в графиню ди Верруа, чтобы позволить
молодому принцу увести себя в подобную трущобу. До сих пор не могу понять, как я
могла на это согласиться.
Я и в самом деле немного испугалась, хотя всегда была смелой, но быстро
заставила себя успокоиться и последовала за его высочеством, а он шел впереди с
уверенностью человека, знающего дорогу.
Невозможно описать, что это было за жилище. Отовсюду, сверху донизу,
текло, стены были зеленоватыми, поросшими мхом; ступать приходилось по какой-то
скользкой грязи. Я была вынуждена опереться на руку его высочества, когда он
протянул ее мне.
В конце коридора находилась другая дверь, наполовину прогнившая и с
огромными щелями. Она открылась на шум наших шагов, и перед нами предстал
седобородый старик, закутанный в длинное зеленое платье. Он сказал принцу
несколько слов на неизвестном мне языке, и герцог ответил ему что-то, показав на
меня. Старик поднес к моему лицу лампу, которую он держал в руке, и, увидев на
моем лице маску, явно рассердился. В гневе он обернулся к принцу, и тот стал
очень смиренно объяснять ему что-то: я поняла, что герцог оправдывается. Старик
в нетерпении постукивал ногой, словно не желая ничего слышать, и герцог
Савойский, поколебавшись, повернулся ко мне.
- Простите меня, сударыня, - сказал он, - но я прошу вас снять маску; этот
ученый человек должен увидеть ваше лицо и запомнить его, прежде чем он допустит
вас в свое жилище.
С первой секунды как я вошла в эту жалкую лачугу, меня охватил страх.
Внушительный вид старца только усиливал его. Так же бесконечно напуганная, как
перед этим была доверчива, я дошла до того, что стала бояться за свою жизнь.
Я была наслышана о магах, которым для совершения колдовских ритуалов нужна
кровь молодой женщины, и задрожала как листок, а просьба снять маску еще больше
ужаснула меня.
- Монси... - пробормотала я.
Герцог не дал мне времени произнести слово до конца:
- Вам здесь нечего бояться, сударыня, защитой вам - моя честь, а
лабораторию этого ученого не посещают ни дьявол, ни венецианские патриции; и
главное, когда я нахожусь здесь, вы спокойно можете снять маску.
Я все еще колебалась; но, уступив новой просьбе, сняла ее. Старик снова
поднял лампу и долго рассматривал меня, а я заливалась краской под его взглядом;
затем он улыбнулся, сказав по-итальянски, наверное, в шутку:
- Bene! [Хорошо! (ит.)]
И что это была за улыбка! Два ряда белоснежных, как офирский жемчуг,
зубов! А какая ирония! Какой сарказм! Какая высокомерная насмешка в уголках
поджатых и красных, как кораллы, губ! Не знаю, как мог Виктор Амедей позволить
завлечь себя такому человеку. Однако с этой минуты я уже ничего не боялась.
Мы вошли в огромную и очень неопрятную комнату, заполненную образчиками
самых разных вещей, от бриллиантов до мусора. Здесь валялись драгоценные камни,
оружие, картины, ткани, набитые соломой чучела зверей, статуи, бродили какие-то
животные, повсюду была разбросана фаянсовая и хрустальная посуда, разрозненная
серебряная утварь, тряпки, ордена - все что угодно. Из углов, куда не проникал
свет, доносился невероятный шум, уж не знаю, что за существа там копошились.
Мы подошли к покосившемуся столу, около которого стояли три табуретки,
лоснившиеся от старости. Наш хозяин поставил на стол лампу и знаком предложил
нам сесть.
Разговор продолжался на незнакомом языке, о котором я уже упоминала.
Ученый говорил много. Герцог Савойский слушал, спрашивал, иногда соглашался.
Впоследствии я узнала, что они говорили на греческом. У принца были большие
способности к языкам, и он владел чужими так же хорошо, как родным.
Наступила моя очередь: колдун взял мою ладонь, несмотря на мое легкое
сопротивление, разжал ее, долго рассматривал и, казалось, внимательно изучал. Он
обратил внимание своего ученика, сгорающего от нетерпения и любопытства, на
некоторые линии. Затем он пошел и принес что-то вроде дохлой каменной куницы и
заставил меня дотронуться до ее головы. После этого он стал рассматривать ее
внутренности, изучать ее кишки, сердце, глаза, написал какие-то кабалистические
знаки и, повернувшись к герцогу Савойскому и показав ему на герб Франции,
висевший на стене, сказал, но теперь уже на чистом французском языке:
- Несмотря ни на что, вы туда вернетесь. Принц ничего не ответил. Более
двух часов продолжалось это обсуждение, в котором я ничего не
понимала, хотя была его предметом и целью. Когда они исчерпали тему, мы
поднялись, и герцог, обратившись ко мне, заговорил на доступном моему
пониманию языке:
- Я никогда не забуду о проявленной вами любезности и доброте, сударыня, -
сказал он, - и теперь жду от вас одного: полного молчания о том, что здесь
происходило. Сами того не подозревая, вы оказали большую услугу Савойе.
- Юная дама, - добавил по-французски прорицатель, - не желаете ли вы
узнать свою судьбу?
- Да, если ей суждено быть счастливой.
- Она будет счастливой и злополучной, как все в этом мире, но все же
скорее счастливой: вы родились под особой звездой и не избежите своей участи.
Вам придется поневоле стать такой, какой вы не хотели бы быть. Вы будете
вынуждены покинуть тех, кого любите, и согласитесь жить совсем не так, как вам
следовало бы. Я хочу сделать вам подарок, и подарок бесценный, какого никто
другой не сможет вам предложить. Возьмите вот этот пакетик с порошком и храните
его больше чем собственные глаза, ибо в нем заключена прежде всего ваша
собственная жизнь, а также жизнь ребенка - вы спасете его от яда, который убьет
целую семью. Этот ребенок будет самым дорогим и необходимым существом для всего
мира, и, не будь вас, он исчез бы так же, как все его близкие. Храните
хорошенько этот порошок, слышите?
С неохотой и боязнью я взяла бумажный пакетик, положила его в карман и
пошла за герцогом Савойским, который повлек меня за собой, повторяя, что он
никогда не забудет огромной услуги, оказанной ему и его государству.
Я была совершенно ошеломлена, поражена, не знала, что отвечать, и
машинально сжимала в руке чудесное противоядие; мы уже подошли к каналу, а я так
и не произнесла ни слова в ответ моему царственному спутнику.
У дома предсказателя не было видно ни души, на канале - полная тишина;
глубокая ночная тьма скрывала все, что находилось поблизости.
Однако в ту минуту, когда наша лодка отчалила, я услышала с правой стороны
приглушенный крик ярости, а слева - вздох; я задрожала, а принц, судя по всему,
был раздосадован.
- Неужели за нами следили? - прошептал он. - О нет! Полиция д'Аво или
недоверчивой Республики не осмелилась бы так явно шпионить за мной. Впрочем,
Венеция - город ночных загадок и драм. Конечно же, это к нам не относится.
Позднее я узнала, кто издал крик и вздох.
Это были два человека, следовавшие за мной как тени.
Один из них питал ко мне нежную, молчаливую и тайную любовь, полную
самоотречения и преданности.
Другой был охвачен бурной страстью, которая разгорается, встретив
препятствия, устремляется туда, куда толкает ее горячая кровь, не останавливаясь
даже перед преступлением!
О, волнующие воспоминания! Какой удивительный контраст! Ангел и демон,
сколько же минут утешения, сколько горестей я пережила из-за вас!
Принц проводил меня до моих покоев. Мы расстались у двери. Я вошла в свою
комнату и легла, но не смогла уснуть, как и в предыдущую ночь, настолько была
взволнована и удивлена тем, что случилось. Это было мое первое приключение,
положившее начало многим последующим событиям, ведь за все приходится платить.
Позднее я нашла объяснение тому, что происходило в доме прорицателя.
Излагаю вам, что это было.
Наш прорицатель был одним из тех старых евреев без роду, без племени, что
бродят по всему свету. Я не могу утверждать, что он не был настоящим ученым, и у
меня на этот счет есть все основания: все, что он предсказал, и в самом деле
произошло, не считая того, что я обязана ему жизнью. Он предсказал Виктору
Амедею, в каких войнах тот будет участвовать и как нерешительно будет вести себя
в заключенных им союзах; наконец, предсказал все события, какие произойдут за
время его правления. Но особенно он удивил его, сказав ему следующее:
"Кое-что я не могу хорошо разглядеть, какие-то события смутно
вырисовываются в моем сознании. Мы можем прояснить их, если вы будете искренни
со мной. Большая часть этих событий произойдет под влиянием женщины, которую вам
суждено полюбить, впрочем, вы ее уже любите. Только ее рука может дать мне ключ
к этим тайнам, только она подскажет, что посоветовать вам, коль скоро вы ждете
от меня совета. Сделайте так, чтобы я увидел ее, поговорил с ней, и после этого
я узнаю то, что вам следует знать".
Принц был настолько молод, что еще не утратил способности краснеть. Он не
подозревал еще о том чувстве, которое впоследствии будет испытывать ко мне, но,
заглянув в собственное сердце, подумал, что оно уже выбрало меня, и, поддавшись
наполовину политическому авантюризму, наполовину жажде любви, решил проверить
это. Поэтому он и попросил меня пойти с ним, о чем я только что рассказала. Маг
убедил его, что я и есть та предполагаемая женщина, что он меня сильно полюбит,
что я его тоже полюблю, что у нас будут дети и что именно я покину его.
Я так подробно остановилась на этом предсказании потому, что оно
действительно повлияло на мое будущее и мне еще не раз придется упоминать о нем.
На следующий день после нашего странного визита Марион вручила мне от
имени его высочества очень красивую золотую коробочку филигранной работы,
украшенную драгоценными камнями и выложенную изнутри горным хрусталем. Коробочка
была прикреплена к кольцу на цепочке из какого-то непонятного металла,
блестевшего как полированная сталь. Это был подарок еврея, предназначенный для
хранения порошка; его следовало постоянно носить на шее. Возраст этого
старинного украшения нельзя было определить, оно было из редчайших.
С тех пор я никогда с ним не расставалась и до сих пор храню при себе.
* II
Через несколько дней после возвращения в Турин Виктор Амедей получил
доказательство проницательности г-на д'Аво. Стало известно, что за его
действиями следили, знали о соглашениях с английским королем Вильгельмом, а
также курфюрстом Баварским. Посол герцога в Венеции рассказал ему об одной из
своих бесед с г-ном д'Аво; тот по дням расписал нее передвижения принца,
полагавшею, что они никому не известны; это доказывало, что синьор Контарини был
прекрасно осведомлен обо всем. Одновременно посол не скрыл от принца, что эти
действия вызвали серьезные подозрения и Версале и потребуется немало усилий для
того, чтобы рассеять их. Французский двор, очевидно, предъявит Савойе ряд
чрезвычайно серьезных претензий, но, как бы то ни было, надо постараться
удовлетворить их, если герцог не хочет довести дело до полного разрыва с ним.
Положение становилось серьезным.
Прежде всего, чтобы успокоить Людовика XIV, герцог снова начал политически
невыгодную и непопулярную войну против вальденсов, или барбетов, губительные
последствия которой испытал на себе его отец. Под этим предлогом, а это
действительно был только предлог, принц привел войска в боевую готовность и стал
вооружать своих подданных, не дав своему могущественному соседу повода для
недовольства.
Он уже давно собирался отобрать у Людовика Пинероло и Касале и искал
только подходящего случая для этого, но стремился подстроить все так, будто не
ищет его.
Со своей стороны Людовик XIV, еще не знавший своего молодого союзника,
полагал, что его легко подчинить себе, и ограничился тем, что протянул свои
львиные когти к государству, которое он якобы защищал, чтобы впоследствии
завладеть им, если представится возможность. Он думал, что имеет дело с
двадцатилетним юнцом, неопытным и бесталанным. Венецианское дело заставило его
задуматься, он стал пристальнее присматриваться к принцу, и королевские послы
получили строгий приказ не спускать с него глаз и следить за его планами.
Герцог не дремал, зная, что Касале, самая прочная стратегическая позиция в
Италии, находится в руках короля Франции и что командует этой крепостью г-н де
Трессан, храбрый и искусный солдат.
Касале был продан королю герцогом Мантуанским, бездельником и
сластолюбцем. Он продал бы точно так же и все остальное, чтобы удовлетворить
свою страсть к наслаждениям и прихоти своих любовниц самого низкого пошиба, не
подобающих человеку такого высокого ранга.
Виктор Амедей с радостью проглотил бы этот пирог, но сил у него было
недостаточно. Он еще далеко не был уверен в императоре и союзниках по коалиции и
не собирался открыто выступать до тех пор, пока не убедится в том, что ему
непременно будут оказаны действенная поддержка и помощь с их стороны. Поэтому он
шел на любой риск, лишь бы не поссориться в ущерб себе с дядей герцогини,
который так легко мог уничтожить его.
Осторожность герцога уже давала о себе знать.
Маршал де Катина командовал королевской армией в Дофине и Севеннах. Он
прислал герцогу Савойскому письмо, выразив желание встретиться с ним и
договориться о разного рода делах.
"Я предлагаю это не по поручению моего повелителя, - писал он ему, - а по
собственной воле, ибо предвижу радость знакомства с принцем, внушающим такие
большие надежды".
Герцог Савойский, получив это письмо, показал его матери и спросил ее,
удобно ли будет принять в Турине г-на де Катина.
- Вы собираетесь пригласить его?
- Возможно, сударыня, а вы знаете маршала?
- Нет, не знаю! Когда я жила при французском дворе, господин де Катина был
незаметен. Это мелкий дворянин, выдвинувшийся благодаря собственным заслугам.
- Я желал бы иметь побольше подобных мелких дворян у себя на службе...
Впрочем, если он приедет, его визит будет выглядеть странно, поскольку в это же
время я жду
...Закладка в соц.сетях
