Жанр: Классика
Царица сладострастия
...а, где меня ожидали одни неприятности. Герцог Савойский еще внимательнее
приглядывался ко мне. Он даже два или три раза неожиданно появлялся на
загородной вилле, куда я внезапно удалялась, чтобы немного отдохнуть.
Об этом начали перешептываться, но, поскольку я упорно не желала замечать
его знаков внимания, слухи утихли в самом начале.
Однажды я сидела в гостиной, куда почти никто не заходил, и играла с
обезьянкой, подаренной кем-то госпоже герцогине; это было самое прелестное в
мире существо; вдруг я услышала звуки, которыми принц ди Кариньяно обычно хотел
обратить на себя внимание.
Я тут же обернулась; он знаком попросил меня присесть на канапе в
маленькой зеркальной нише, и здесь произошел наш безмолвный разговор.
Речь шла о его августейшем кузене; принц желал поговорить со мной о любви,
которую якобы питал ко мне герцог, и, когда я попыталась объяснить, что ничего
подобного нет и в помине, он в раздражении топнул ногой. Затем повторил, что это
так и есть, в этом нет никакого сомнения и ему это прекрасно известно.
- Нет, сударь, - в свою очередь повторила я.
- Его высочество любит вас, - очень быстро показал он жестами, - мне это
известно; но если вы благоразумны, вы не станете его слушать и дадите ему
понять, что вовсе не собираетесь обманывать мужа. Надо соблюдать супружеский
долг, сударыня; иначе, безусловно, вы будете несчастны. Этот совет дает вам
человек, обреченный судьбой на постоянные размышления. Последуйте ему.
- Будьте спокойны, сударь, я намерена сохранить верность графу ди Верруа,
причем не по соображениям долга, а из дружеских чувств к нему.
- Тогда все хорошо, я действительно могу быть спокоен.
- К тому же, супруга герцога Савойского ничуть не старше меня, но намного
красивее; он должен любить ее и, без сомнения, любит; с моей стороны было бы
просто дерзостью поверить, что его взгляд может обратиться на меня.
Немой покачал головой и на своем удивительном и образном языке, начертав
две-три линии, объяснил мне, что самыми прекрасными плодами на дереве всегда
кажутся те, до которых нельзя дотянуться.
Этот знаменитый немой внушал мне неподдельный интерес; позднее он напомнил
мне о своих предостережениях, но я и без него часто о них вспоминала; увы, они
уже не могли принести никакой пользы!
Виктор Амедей не сказал мне ни одного такого слова, какого я не хотела бы
слышать. Но он взял за правило садиться рядом со мной во время игры, посылал ко
мне своих приближенных справиться о моем здоровье, если я в какой-то день не
являлась ко двору. Это было замечено только мною и некоторыми наблюдательными
придворными; другие вполне могли воспринимать происходящее как некую душевную
склонность или желание сделать приятное супруге-герцогине, обращавшейся со мной
как с подругой и соотечественницей. Однако я на его счет не заблуждалась и
старалась понемногу отстраниться от него.
Герцог во всеуслышание справился обо мне у г-жи ди Верруа, и она не
упустила возможности описать мои капризы, отвратительный нрав и муку нашей
совместной жизни.
Госпожи герцогини в этот момент не было; иначе свекровь не позволила бы
себе говорить так в ее присутствии, ибо та знала, в чем тут дело. Герцог не
осмелился встать на мою защиту, он уже тогда был очень хитер.
Со следующего дня началась Страстная неделя; обычно ее проводят в
монастырях или в домашнем уединении, посвящая половину своего времени молитвам.
Богослужения в церквах длятся допоздна. Все держат перед собой зажженные фонари
и свечи, чтобы читать молитвы, а перед выходом гасят их одновременно: в итоге
церковь погружается во мрак и в ней распространяется невероятный смрад.
Благочестивые души продолжают молиться в потемках, а нежные сердца
пользуются случаем и встречаются у алтаря, где дают друг другу тайные клятвы,
которые от этого не становятся надежнее. В Великий четверг служба длится
беспрерывно и верующие всю ночь проводят у святого надгробия.
Мне было грустно, и я тоже хотела пойти помолиться, но только в
сопровождении слуг и Марион; на этот день она стала моей компаньонкой, поскольку
я не взяла с собой никого другого. Мы отправились в домашнюю часовню семейства
ди Верруа, где никого не было, - во всяком случае мы на это надеялись. Здесь
находилась и исповедальня моей свекрови, расположенная в самом темном углу.
Госпожа ди Верруа не допускала, чтобы ее видели стоящей на коленях даже перед
служителем Господа.
Я прошла вперед и начала молиться; Марион расположилась чуть подальше от
меня. Исповедальня оказалась совсем рядом со мной, но, погруженная в молитву, я
не заметила этого. Неожиданно кто-то вошел в часовню; не придав этому значения и
не поворачивая головы, я заметила черное платье, похожее на накидку паломника
или сутану монаха и очень быстро промелькнувшее рядом со мной.
В этот день паломников и монахов было так много в церквах, что ничего
необычного в появлении одного из них я не увидела. Через минуту мне показалось,
что из исповедальни доносится голос; испугавшись, я чуть не закричала, но голос
остановил меня:
- Ничего не бойтесь и выслушайте меня. Это в ваших интересах.
Я обернулась, надеясь увидеть того, кто гак говорит со мной; но в часовне
было совсем темно, и я ничего не разглядела. Мне было страшно.
- Вы несчастны, - продолжал неизвестный, - и у вас злая свекровь.
Я ничего не ответила, зная, что здесь ее исповедальня и она вполне могла
спрятаться в ней; это мог быть и кто-то другой, кому было поручено следить за
мной по ее приказу.
- Вы не доверяете мне, и напрасно: я ваш друг. И если вы захотите - у вас
появится возможность снова обрести счастье.
Я стала слушать чуть более внимательно, но по-прежнему ничего не отвечала.
- Вы могли бы избавиться от этого Верруа и выбрать лучшую участь, -
добавил таинственный голос.
- Ну, конечно! - перебила я, пылая гневом и более страстно, чем следовало.
- Но я не хочу избавляться от мужа.
- Так вы любите его?
- Разумеется, люблю, очень люблю, и кто может усомниться в этом?
- Значит, вы не позволите любить вас?
- Я даю любое разрешение на любовь ко мне при условии, что мне не придется
отвечать взаимностью.
- Неужели? А если учтивый, богатый, могущественный и молодой влюбленный
будет стремиться к вам, вы его оттолкнете?
- Не знаю, кто вы такой и почему я допускаю слабость, отвечая вам. Я
должна была бы позвать слуг и приказать им выставить вас из часовни,
принадлежащей моему мужу, куда вы не имеете права входить.
- Так будьте же жестоки до конца, сделайте, как сказали, но потом вы
раскаетесь в этом.
Такая уверенность заставила меня предположить, что незнакомец вполне мог
оказаться самим герцогом Савойским, пожелавшим проверить меня, и, вышвырнув его
из часовни, я навлекла бы на себя немилость, которая навредила бы мне больше,
чем я могла ожидать, и отразилась бы на делах моей семьи. Поэтому я решила
удалиться, ничего больше не говоря.
Человек из исповедальни заметил это и поспешно добавил:
- Пощадите! Останьтесь ненадолго, я еще не все сказал.
- С меня довольно, я и так услышала слишком много.
- Нет, еще минуту, умоляю вас! Не покидайте меня таким образом.
- Я не разговариваю с незнакомцами, злоумышленниками быть может.
- О сударыня, вы губите людей! Но мы еще встретимся, даже если вы этого не
хотите, и тогда...
Я не хотела слушать его более, позвала Марион, велела предупредить слуг о
своем уходе и вышла.
Мой конюший уже готов был повернуть ключ и запереть часовню; конечно, это
был прекрасный способ отомстить неизвестному, но пострадать могла моя репутация;
меня могли обвинить в сообщничестве, в том, что я сама там его спрятала. Я
знаком приказала не закрывать решетку, добавив вслух, что некий паломник просил
у меня разрешения помолиться святому заступнику дома ди Верруа, к тому же граф и
его мать могли прийти сюда.
Я вернулась к себе весьма заинтригованная, мысль моя лихорадочно работала;
я не переставала думать о случившемся, пытаясь угадать, кто был этот незнакомец,
с какой целью он расспрашивал меня и не был ли он посланцем его высочества.
"Никто другой на такое не решился бы, - продолжала я размышлять. - Надо
быть очень могущественным человеком, чтобы идти на приступ женщины, которой
никто не нужен, и делать это таким образом".
Однако я ошибалась, моя неприступность была не столь надежна, как мне
тогда казалось. В скором времени я получила тому доказательства.
В том году Страстная неделя выпала на конец апреля; в это время года весна
в Италии особенно прекрасна. Повсюду - всевозможные цветы, и первая зелень так
свежа, что голова кружится от тонких ароматов и навеянных ими сладких грез.
Почти весь вечер в канун Пасхи я провела в церкви, слушая хоралы, вдыхая
запах ладана, произнося жаркие молитвы. Я вернулась к себе печальной и усталой,
поужинала в одиночестве в своих покоях и, поскольку на моих глазах чудесный
лунный свет озарил улыбкой розы клумбы, около которой г-н ди Верруа когда-то
обратил внимание на мою красоту, я поддалась искушению и отправилась прогуляться
по аллеям сада.
Я так долго и с таким удовольствием гуляла, что не заметила, как наступил
день - Светлое воскресенье; обычно с рассвета его встречает звон колоколов,
пушечная пальба, возгласы людей, уже заполнивших все улицы.
Народ будет отмечать праздник в кабачках и винных лавках, примыкающих к
домам. Нет ничего веселее такого зрелища! Многие дамы и синьоры наслаждаются им
инкогнито, прикрываясь плащами и широкополыми испанскими шляпами. Это одно из
развлечений на свежем воздухе. Мне очень захотелось принять в нем участие. Я
позвала Марион, спавшую не больше меня, и она появилась в сопровождении малыша
Мишона, раньше всех прибежавшего пожелать мне приятных праздников.
Меня одели, как того требовала предстоящая затея. Вся моя свита состояла
из служанки и розовощекого воспитанника аббата; я окунулась в уличную толпу и
была в полном восторге от того, что меня не узнали, а значит, я могла веселиться
как ребенок и радоваться тому, что увижу.
Мишон смеялся и прыгал. Его знали везде; добрая сияющая физиономия
мальчика вызывала улыбку, стоило ему где-нибудь появиться. Я дала ему несколько
монет; он истратил их на колбасу и соленое сало разных сортов. Мы с ним
задержались у кондитерской лавки, где продавали великолепные пирожные, и я уже
собиралась попробовать одно из них, как вдруг заметила протянутую руку,
отстраняющую какого-то пройдоху, который теснил меня. Я обернулась, чтобы
поблагодарить моего спасителя, и под огромными полями черной шляпы увидела
горящие глаза принца Гессенского, одного из самых верных и настойчивых моих
поклонников. Он испросил дозволения сопровождать и охранять меня; я ему не
отказала, после чего мы уже шагали рядом, а Мишон со служанкой шли сзади нас.
Как все мужчины, принц сначала завел речь о себе, затем обо мне, а после
этого - о нас двоих, то есть хотел дать понять, что он умирает от любви ко мне,
но до сих пор не имел возможности признаться в этом и только сегодня смог
воспользоваться удобным случаем, боясь упустить его, хотя его поведение могло
показаться мне странным.
Полагаю, хоть я и француженка, что пасхальная неделя не самое лучшее время
для того, чтобы склонять меня ко греху; однако, в Италии этот период считается
наиболее подходящим для любви, потому что очень легко встречаться в церкви,
облачившись в одежду, помогающую скрыть свое лицо. Однако, будь то Страстная
неделя или карнавал, у меня не было желания принимать эти ухаживания, они
казались мне совершенно неуместными, и я сделала бедному принцу строгое
внушение. Он был прекрасный человек и совсем не рассердился, только вздохнул и
ответил:
- Наверное, мое время пока не пришло; но я появлюсь позднее.
Тем не менее в течение всей прогулки он продолжал вздыхать так открыто,
что мне пришлось расстаться с ним и вернуться домой раньше, чем я того хотела. Я
была крайне утомлена и бросилась на кровать, чтобы передохнуть до начала
торжественной мессы в соборе: там я должна была присутствовать в числе других
придворных.
Уснуть мне не удалось. Двое мужчин и их обольстительные речи не шли у меня
из головы. Может быть, их не двое, а только один, вдруг таинственный незнакомец
из часовни и принц - одно и то же лицо? Но если это так, почему он не открылся
мне? А если это не он, то кто же?
Мне трудно было ответить на эти вопросы. Надо признаться, что я дольше чем
обычно и более тщательно отбирала наряд: хотела быть привлекательной и заметила,
что стала красивее, чем считала себя до тех пор. (Супруг так быстро начал
пренебрегать мною, что я начала сомневаться в себе.)
На службу мы поехали втроем: я, муж и свекровь. Сначала мы прибыли во
дворец. Нам была оказана честь сопровождать их высочества, поэтому мы обязаны
были ждать их, сколько они пожелают.
Уже несколько недель я не появлялась при дворе. Когда герцог Савойский
увидел меня, я уловила выражение радости у него на лице и поспешила отвернуться,
почувствовав, что краснею.
Служба проходила как обычно. Принцы и принцессы причащались накануне, как
и почти все придворные. В этой стране обряд причастия проще, чем у нас: грехи
любви не берутся в расчет. Почти у всех дам здесь имеется по меньшей мере один
воздыхатель; наиболее благонравные этим и ограничиваются, тогда как остальные
никоим образом не стесняют себя и не считают, что поступают дурно. Если бы
священники отказывали в отпущении этого греха, церкви опустели бы.
После службы все отправились к госпоже герцогине, у которой был накрыт
великолепный стол для дам. Здесь не столь требовательно относятся к табели о
рангах, и, к счастью, за нашим столом не было герцогов и пэров, которые тиранили
бы нас так же, как это делается при французском дворе.
Виктор Амедей не садился за стол, он лишь обошел его, поговорив с каждой
дамой. Приблизившись ко мне, он спросил чрезвычайно взволнованным голосом,
поправилось ли мое здоровье и смогу ли я принять участие в празднествах, которые
он собирается устроить довольно скоро, между Пасхой и Троицей. Впрочем, можно
перенести их, добавил он, если я не совсем хорошо себя чувствую, так как он не
допустит, чтобы меня не было на торжествах и тем самым они были лишены лучшего
из их украшений.
Герцог, отличавшийся крайней бережливостью, не часто устраивал праздники и
ясно дал мне понять, что посвящает их мне. Сидя за праздничным обедом, я была
задумчива, хотя и старалась держаться как обычно; во мне все трепетало,
поскольку герцог Савойский неотрывно смотрел на меня и, видимо, наслаждался моим
замешательством. Но он не догадывался, что оно означает. Я всего лишь искала
способ избавиться от него, не усложняя нашей семье положение при дворе. Хорошо
зная его, я была уверена, что он затаит злобу, подобно всем мужчинам с таким
характером, как у него.
К великой моей радости, после застолья надо было идти к вечерней службе.
Ни о чем другом я думать не могла и, увидев у алтаря славного аббата Пети,
решила рассказать ему обо всем, и немедля. Я попросила его навестить меня сразу
после богослужения; чтобы не пойти на ужин к их высочествам, я заявила, что
устала, и сидела одна в своей комнате, сгорая от нетерпения и желая открыть свое
сердце достойному аббату.
Он не заставил себя ждать. Никогда, какая бы ни случалась беда, ждать его
не приходилось; увидев, как я бледна и печальна, он сразу спросил, в чем причина
моей грусти.
- Увы! Меня искушают, мой добрый отец, именно об этом я и хотела вам сразу
поведать.
- Говорите, сударыня, доверьтесь мне, и да услышит вас Бог!
Я рассказала ему всю историю, с. первого дня, когда у меня закрались
подозрения, включая случай в исповедальне и признание принца Гессенского.
Он слушал меня не перебивая, затем похвалил за искренность, за то, что,
опасаясь за себя, пришла к нему вовремя, пока зло не успело еще пустить корни.
- Самое опасное во всем этом - любовь его высочества; теперь остался
только один выход: пусть герцог поймет, что с вами он напрасно теряет время, и
поищет утешения в другом месте. Откажитесь от участия в празднествах.
- Я сама только этого и хочу, но как отказать принцу?
- Не нужно никаких уловок; сделайте так, чтобы он пригласил вас опять, и
смело скажите "нет".
- А если он рассердится на меня, а главное, на графа ди Верруа, если он
лишит его доверия и тем самым лишит надежд на будущее?
- Это трудно, я знаю; если б вы были постарше, то, быть может, следовало
бы хитрить, но такое юное создание, как вы, не должно подвергать себя опасности,
так будьте же чистосердечны и откровенны.
- Но имею ли я право губить своего мужа, ведь он даже не подозревает об
опасности и ее причине?
- Будьте осторожны, сударыня, вы уже назначаете цену долгу, и было бы
грешно предполагать, что господин ди Верруа способен пойти на подобный торг.
- Я вовсе и не думала об этом; но если бы граф был в курсе происходящего,
возможно, он нашел бы выход, которого мы не видим.
Кюре покачал головой:
- Тянуть время - значит все потерять, сударыня. Вспомните о высоком
положении воздыхателя, его могуществе и его достоинствах.
- Я люблю своего мужа, сударь, - просто ответила я.
- Это лучший из доводов, сударыня, однако ваше отсутствие на празднестве
делу не повредит.
Мы проговорили долго, обсудив вопрос со всех сторон, и пришли к выводу,
что нужно лишить принца надежды на взаимность и, если меня вынудят
присутствовать на празднествах, все рассказать свекрови, которая станет для меня
лучшей зашитой и лучшим препятствием в замыслах принца.
На следующий день после этого разговора я напустила на себя важный вид и
ждала, когда герцог Савойский подойдет ко мне, преисполненная решимости вежливо
попрощаться с ним.
Он приблизился ко мне, когда я отошла к окну, и спросил, преодолела ли я
внезапную усталость, помешавшую мне накануне присутствовать на ужине.
- Нет, ваша светлость, напротив, я утомлена как никогда.
- Надо поправиться до праздников: они скоро начнутся, сударыня.
- В это время я буду чувствовать себя еще хуже, ваша светлость.
- Что это значит, сударыня?
Я уловила насмешку в его глазах, а также уверенность в том, что он
добьется своего, и это возмутило меня. Мой ответ прозвучал очень надменно:
- Это значит, ваша светлость, что я не люблю праздников и не намерена в
них участвовать.
- А если подождать до тех пор, пока здоровье позволит вам сделать это?
- Даже в этом случае меня там не будет, монсиньор, и особенно в этом
случае.
- Как угодно, сударыня, - ответил он, явно задетый за живое.
Полагая, что сказано достаточно, я не стала ждать, пока он соизволит меня
отпустить, смиреннейшим образом сделала реверанс и удалилась.
Такая невообразимая вольность была красноречивее слов. Герцог еще минуту
постоял у окна, чтобы прийти в себя. Он был чрезвычайно разгневан, но снова
подошел к дамам и постарался вести себя очень любезно, хотя его переполняла
ярость. В этот день он больше не заговаривал со мной и продолжал сердиться еще
несколько недель.
Я не доверила своей тайны моему официальному исповеднику отцу Добантону.
Этот иезуит не внушал мне ничего, кроме неприязни, а его манеры святоши не могли
обмануть меня и вызвать на откровенность. Аббат не раз пытался заглянуть в
отдаленные уголки моего сердца, но видел только то, что я позволяла увидеть. Он
делал странные намеки, пытаясь понять, на что я способна и куда меня можно
направить. Не знаю, кому он служил - ордену иезуитов, стремившемуся усилить свое
влияние при дворе, или г-ну делла Скалья с его страстью ко мне. Как бы то ни
было, он посвятил меня в такие дворцовые интриги, о которых я и не подозревала;
допуская, что я могла быть замешана в них, аббат спрашивал, что мне об этом
известно. Однажды он рассказал мне о тайных страстях, сжигающих членов одной и
той же семьи.
- Брат и сестра, кузен и кузина, дядя и племянница иногда поддаются
подобной слабости, - сказал он.
Видя, как я поражена и возмущена его откровениями, он не зашел слишком
далеко. Но все же успел сделать упор на словах "дядя" и "племянница".
Под конец аббат посоветовал мне держаться подальше от подобной преступной
любви.
Какая низость!
Позднее я узнала, что после этого разговора он встречался с аббатом делла
Скалья.
Но в тот период, который я сейчас описываю, между ними состоялся другой,
более важный разговор.
Несмотря на мое молчание и мою сдержанность, Добантон уже узнал о любви
герцога Савойского, и можете себе представить, какое значение имело для него и
для ордена иезуитов проникновение в подобную тайну.
Теперь я могла стать орудием, посредством которого иезуиты надеялись
обрести подлинное могущество.
И отец Добантон стал пособником герцога Савойского, своими наставлениями
пытался склонить мое сердце к любви, не имеющей ничего общего с любовью к Богу.
Аббат делла Скалья со своими страстями, не приличествующими его возрасту,
был очень искусно отстранен. Отец-исповедник сделал вид, что возмущен его
намерениями, и пристыдил собрата. Делла Скалья понял, что ветер подул с другой
стороны, и поклялся, что узнает, чьему постороннему влиянию подчиняется мой
духовник, хотя он сам выбрал его для меня, доверившись совету монаха Луиджи.
Затем, подумав как следует, он сказал себе:
"Что ж, отравить душу не удалось, но у меня еще остались другие страшные
яды. О отец Добантон! Вы намерены использовать сердце графинюшки только для
того, чтобы упрочить свою власть; нет, прежде чем вы преуспеете в этом, я
разобью, уничтожу орудие, которое вы собираетесь пустить в ход".
Мне кажется, что к тому времени аббат делла Скалья уже разгадал тайные
помыслы герцога Савойского. Дядя моего мужа не лишен был дара дипломата: он
провел свою жизнь среди интриг и у него был зоркий, наметанный глаз.
А теперь вернемся к Виктору Амедею.
Однажды вечером г-жа ди Пеция во время игры непринужденно беседовала с
герцогом и со смехом спросила, куда подевались знаменитые празднества, о которых
он объявил так давно, и дождутся ли когда-нибудь придворные этого радостного
события.
- Это не моя вина, сударыня; божество, которому я их посвящаю, отвергает
мой дар.
- Ваша светлость, она наверняка примет этот дар, когда вы предложите его
всерьез. Это послужит средством смягчить ее сердце и заставить прислушаться к
вам.
- Вы так полагаете, сударыня?
- А вы сомневаетесь, ваша светлость? Я считала вас более искушенным в том,
что касается дам. Она отказывается для того, чтобы ее упрашивали. Ваша гордячка
неприступна, но не более других.
Госпожа ди Пеция, очень умная пожилая женщина, при дворе могла не
стесняться в выражениях. Она была весьма сведущей в делах любви и не скрывала
этого, однако не переходила грани, соседствующей с цинизмом. Эта дама охотно
рассказывала о своей молодости и была снисходительна к похождениям других.
Истовой святошей она не стала, но молилась Богу, ходила в церковь и говорила,
что Всевышний больше заслуживает любви, нежели его создания, и что только у этой
любви не бывает мучительного завтра и сожалений по поводу разбитых надежд.
Герцог любил ее и охотно посвящал ее в свои дела.
Я слушала этот разговор с дрожью в сердце. Значит, мне так и не удалось
избавиться от любви герцога, как я надеялась; мне предстоят новые битвы, и,
конечно же, впереди меня ждут душевные переживания. Я старалась сохранять
спокойствие и довольно успешно справилась с замешательством.
Что касается герцога Савойского, то он даже не взглянул на меня, ничем
себя не выдавая, и самый внимательный наблюдатель не догадался бы, что он думает
только обо мне.
Через два дня нас, как и весь двор, уведомили, что его высочество в скором
времени устраивает пышные празднества, нужно подготовиться к ним и принять
участие в общем веселье.
Положение становилось критическим. Я вновь обратилась за помощью к аббату
Пети. Состоялся долгий разговор, и было решено, что я не поеду на эти балы под
предлогом нездоровья и буду держаться твердо со всеми и против всех.
Госпожа ди Верруа не преминула на следующий же день спросить меня, какой
наряд я собираюсь выбрать.
- Никакой, сударыня, - ответила я.
- Как никакой? - воскликнула она. - Уж не намерены ли вы отличаться от
других и навлечь позор на наш дом?
- Нет, госпожа графиня, но я не собираюсь посещать ни один из этих балов.
- Что за прихоть, сударыня, объяснитесь, будьте любезны!
- Я уже давно больна, бессонные ночи утомляют меня, а жара в танцевальных
залах очень вредна для моего здоровья.
- Воистину, мне вас не понять. Как! Вы тут ломаетесь, заставляете себя
упрашивать, забыв, что приглашение его высочества означает приказ! Предупреждаю
вас, что мы не потерпим этого, вам придется поехать со мной и забыть о своем
французском жеманстве, неуместном в Италии, понятно?
- Прошу меня простить, госпожа графиня, но я не поеду.
- Поедете, говорю я вам!
- Нет, не поеду, - повторила я с такой твердостью, что мать и сын
посмотрели друг на друга в полном недоумении.
Они еще не смирились с моим решением.
- Вы не поедете только потому, что нездоровы?
- Да, сударыня.
- Других причин нет?
- Нет, но если бы и были, я бы о них умолчала.
- Вы сомневаетесь в нашей сдержанности?
- Нет, в вашей доброжелательности ко мне.
Подобными колкостями мы обменивались еще некоторое время; мой супруг, по
обыкновению, не произнес ни слова. Может, он что-то сказал самому себе? Не
думаю; мой супруг так привык оставаться безучастным во время моих стычек со
свекровью, что, по сути, стал таким во всем.
Графине пора было отправляться во дворец. Уезжая, она метнула в меня
парфянскую стрелу:
- Запомните, сударыня, что вы поедете на бал их высочеств, потому что это
ваш долг и потому что я так хочу.
Я ничего не ответила. Да и зачем? Господин ди Верруа подождал, пока мать
уедет, затем повернулся ко мне и с небрежным видом спросил:
- Вы и в самом деле не хотите ехать на придворный бал, дорогая графиня? Но
почему? Что за фантазия! И что вам мешает?
- Я уже сказала, сударь, - мое здоровье.
- Вы свежи лицом и румяны, сударыня, и никому не докажете, что больны.
- Разве важно, верят этому или не
...Закладка в соц.сетях
