Жанр: Классика
Царица сладострастия
... другого гостя, моего кузена Евгения, покрывшего себя славой в
Венгрии; если позволит Всевышний, он станет первым героем Европы.
- Сын мой, будьте осторожны! У меня на родине бытует поговорка: "За двумя
зайцами погонишься, ни одного не поймаешь".
Принц улыбнулся, и разговор был окончен. Герцог никогда не отвечал, когда
не хотел этого делать. Госпожа герцогиня при мне делилась своим беспокойством с
моей свекровью; таким образом я узнала новость из первоисточника и очень
радовалась тому, что увижу маршала и принца Евгения, с которым познакомилась во
время его последнего приезда; тогда он показался мне весьма благовоспитанным
кавалером. А с маршалом я могла бы поговорить о Франции, о моих родителях, о
дворе, обо всем, что любила и о чем все еще скучала.
Между тем однажды утром маленький Мишон, когда мы с ним играли, вдруг
спросил меня, не собираемся ли мы с графом в ближайшее время нанести г-ну Пети
обещанный визит.
- Зачем, малыш Мишон? Признаться, мы уже забыли об этом.
- Затем, что господин кюре хочет приготовить вам вкусное угощение, и я
тоже мог бы получить свою долю.
- Значит, это тебе не терпится?
- Мне, а еще и аббату Альберони: он будет готовить прекрасные лакомства и
сладости. Он каждый день приходит к господину кюре и спрашивает, когда же будет
все решено, потому что, говорит он, для него тогда откроется дорога к успеху.
- Значит дорога к успеху открывается через дверь из сахара и печенья? -
воскликнула я со смехом.
- Я совсем не понимаю этого человека, сударыня; он сочиняет диссертации и
речи, в которых не разобраться. Говорят, что аббат Альберони - сын садовника, но
сам он утверждает, что станет первым министром. Какой-то прорицатель сказал ему
это, а он поверил.
- Уж не рассчитывает ли он стать первым министром герцога Савойского?
- Нет, для него этого слишком мало! Он говорит, что станет первым
министром большого королевства.
- Тогда я не совсем понимаю, чем эта трапеза и наше присутствие могут быть
ему полезны.
- Но, сударыня, он только об этом и мечтает и в своей часовне, где живет
совсем один, каждое утро изобретает новые блюда, чтобы доставить удовольствие
вашим сиятельствам.
В тот же вечер я рассказала о малыше Мишоне в кругу ее высочества, в
котором его хорошо знали, а также об аббате Альберони и его лакомствах. Госпожа
герцогиня была гурманкой: отойдя от государственных дел, она не раз устраивала
большой смотр своим слугам и поварятам, так что аббат с его кулинарными
приготовлениями очень веселил ее.
Вообще госпожа герцогиня отличалась простотой и в своем кругу часто
пренебрегала условностями, связанными с ее высоким положением. Она очень любила
побеседовать с глазу на глаз со своими фаворитами и фаворитками. Но во времена
ее регентства ей приходилось жертвовать этим удовольствием. Однако теперь, после
отречения, она вознаграждала себя за упущенное.
- У аббата Пети, кажется, есть деревенский дом? - спросила она у г-жи ди
Верруа.
- Да, сударыня, дом прелестный; там у него большая коллекция картин и
всяких редкостей. Он находится неподалеку от виллы моего сына.
- Ну что ж, графинюшка, предупредите вашего Мишона, что в следующий
вторник мы все отправимся на прогулку в эти края и что я собираюсь отдохнуть в
доме аббата, а если там найдется какое-нибудь приготовленное угощение, не
откажусь воздать ему должное.
Меня ничуть это не удивило: госпожа герцогиня нередко совершала подобные
прогулки. Мы со свекровью имели удовольствие сопровождать ее - то была
привилегия, которой добивались многие при дворе. Хотя герцогиня уже не обладала
формальной властью, она по-прежнему оказывала весьма существенное влияние на
своего августейшего сына. Он же считал своим долгом доставлять матери радость и
почти никогда не отказывал ей в том, что было связано с проявлением милости к
придворным. Что же касается правления, то он выслушивал ее советы, но оставлял
за собой право судить о них самому и делал только то, что считал нужным, никогда
не отчитываясь в своих решениях.
Кюре был предупрежден уже на следующий день и в назначенное время принял
нас с обычным своим радушием и простотой. Альберони же получил возможность
отличиться. Мы увидели его только после угощения; во время десерта он пришел,
чтобы выслушать от ее высочества похвалы, которые внушали ему надежды на
будущее. Подготовленная мною, госпожа герцогиня вызвала его на разговор. Она с
удовольствием расспрашивала Альберони и слушала его. Он проявил необыкновенное
остроумие, полное лукавства и шутовства; в его глазах при внимательном
рассмотрении обнаруживалась неожиданная глубина, скрытая под маской простака и
невидимая обычному человеку.
Я была тогда слишком молода, чтобы увидеть больше, и восприняла его как
обыкновенного фигляра. Позднее, когда он приобрел известность и добился иного
положения, я вспоминала подробности нашей первой встречи.
Госпожа герцогиня с удовольствием выслушала рассказ аббата о его жизни и
планах на будущее. Альберони честно признался ей, что он сын пармского садовника
и что с юных лет мечтает высоко подняться.
- Я надел сутану священника, чтобы попасть туда, куда меня не пустили бы в
холщовой блузе, ваше высочество. Отец и мать считали меня безумцем, но если бы я
не стал аббатом Альберони, если бы, вместо того чтобы прививать груши, не
научился изобретать соусы, сегодня я бы не мог склониться к ногам вашего
королевского высочества, поблагодарить вас за доброту и попросить в дальнейшем
не лишать меня ваших милостей. Вот что такое умение!
- Вы правы, аббат, все это справедливо, но я хотела бы знать, чтобы в
дальнейшем оказывать вам услуги, кем вы собираетесь стать в будущем.
- Увы, ваше высочество! Первым министром, и никем иным, - со смиренным и
покорным видом ответил он.
- Первым министром моего сына?
- О нет, ваше высочество! Более могущественного властелина - императора,
короля Франции или короля Испании - пока не знаю.
- А, вы еще не выбрали! Понимаю. Но не находите ли вы, что скачок с места
каноника на столь высокий пост слишком велик? Разве не нужно пройти целый ряд
ступеней, чтобы добиться такого положения? И какую из них вы желаете преодолеть
в данную минуту?
- О госпожа герцогиня! Самую трудную, поскольку она первая.
- Вам нужна помощь? Хорошо, обещаю вам поговорить с герцогом.
- С герцогом Пармским? - оживившись, спросил он.
- А! Так речь идет о герцоге Пармском? .. Здесь мое влияние будет не столь
ощутимым. Но я все же попробую.
Герцогиня очень смеялась, говоря ему это, и пройдоха понял, что он может
решиться на смелый шаг.
- Место каноника у его светлости - вполне достойный, но ничтожный пост,
ваше высочество; можно зарабатывать на жизнь ничего не делая, если не считать
нескольких очень приятных и легких обязанностей: отслужишь вечерний молебен с
единственным певчим или мессу для трех старух с их болонками, и можно тихо
отправляться в свой рай под завистливыми взглядами соседей, которым каждую
неделю без особого труда устраиваешь великолепный обед. Завидное местечко для
любого аббата, за исключением...
-... за исключением будущего первого министра. Так что же дальше?
- А дальше вот что: поскольку ваше высочество соизволили столь быстро все
понять, вы, наверно, уже поняли, что мне не терпится выбраться из такого
состояния.
- Я вас прекрасно поняла.
- У меня две цели, госпожа герцогиня. Первая - стать первым министром, что
случится непременно; вторая - с этого надо бы и начать - проехать по улицам
Пармы в карете его преосвященства епископа.
- Так вы хотите, чтобы я попросила его преосвященство посадить вас в
карету рядом с собой и провезти по улицам Пармы? Не могу вам обещать, что получу
его согласие, ведь для такой прогулки должен быть разумный повод.
- Но я найду его, если госпожа герцогиня окажет мне величайшую милость и
выслушает до конца. Место капеллана в резиденции его преосвященства свободно;
если мне удастся получить его, то первая ступень будет преодолена и я окажусь в
роли первого министра.
- Если бы я была герцогиней Пармской, я дала бы вам это место; но
герцогиня Савойская может лишь пообещать, что завтра же попросит об этом. Что
она и сделает. Надеюсь, его преосвященство епископ Пармский не откажет мне, он
умен, и ему должен понравиться такой человек, как вы, также не лишенный ума, я
уверена в этом. Вы, аббат, станете капелланом.
- Да услышит и благословит вас Всевышний, госпожа герцогиня! Вы положили
начало блестящей карьере и не раскаетесь в этом.
Свои слова он сопровождал тысячами гримас и ужимок, так что все
присутствующие умирали со смеху, а ее высочество в особенности. Она пришла в
полный восторг, заставила повторить эти трюки и до слез смеялась, воображая,
каково будет ближайшее окружение этого человека и как он будет управлять
страной, если станет первым министром. Вспоминала ли она впоследствии нашу
прогулку, когда аббат и в самом деле стал им? Мне не раз хотелось спросить ее об
этом.
Госпожа герцогиня велела написать епископу Пармы; он предоставил место
капеллана аббату, после чего и началось возвышение Альберони.
Перед отъездом аббат пришел проститься с герцогиней, с моей свекровью и со
мной. Он присылал нам из Пармы великолепное варенье до тех пор, пока не покинул
Италию. Я всегда удивлялась, что человек, умевший быть таким благодарным, смог
достичь столь высокого положения. Обычно главным условием продвижения бывает
неблагодарность к тем, кто оказал вам услугу.
* III
Мне кажется, что я довольно долго рассказывала о делах других. Пора
вернуться к тому, что происходило со мной, и ввести вас в курс событий. Я была
свидетелем всего, о чем писала выше. Повидала и многое другое, но мне приятно
вспомнить о том, что я испытала сама, поделиться моими сердечными тайнами, и я с
наслаждением доверяю все это бумаге, этому безобидному и верному другу, который
не бранится, не упрекает меня, принимает все как есть и не предаст меня - по
крайней мере, при моей жизни. А если после моей смерти такое и случится, я уже
не узнаю об этом; будущее меня мало волнует - я в него просто не верю.
Но, может быть, эти строки попадут в руки доброжелательного человека, чья
тонкая душа сумеет понять, зачем я их написала, оценит чувства и мысли бедной
женщины, чьи ошибки не принесли зла никому, кроме нее самой. Мне приятно думать
об этом и очень хотелось бы увидеть того далекого друга, кто будет дарован мне
Небом; я заранее благословляю его и говорю: спасибо вам за то, что вы поможете
другим лучше понять меня, объясните будущим векам, что Царица Сладострастия не
была ни честолюбивой, ни алчной; она была чувствительна, а порой была несчастна,
что бы о ней ни думали; и если бы Бог наделил графа ди Верруа таким же сердцем,
как у нее, эта пара могла бы служить образцом для всех супругов на свете, - я
уже не раз говорила это и могу повторить опять.
Нет нужды рассказывать, каким огромным и полным было наше счастье после
пребывания на вилле. Госпожа ди Верруа закрыла на все глаза, притворяясь, что
ничего не замечает, и теперь не входила ни к сыну, ни ко мне без предупреждения.
Что касается аббата делла Скалья, то он отсутствовал, в очередной раз
уехав по какому-то поручению герцогини, очень его уважавшей и доверявшей ему
многие тайны. Мы с мужем жили тихо и спокойно, старались не выдавать своих
нежных чувств и на людях вели себя так же, как прежде. Это было труднее всего.
Свекровь теперь реже встречалась с сыном, была подчеркнуто холодна и
строга, надеясь, видимо, таким образом вернуть его и заставить прийти к ней с
повинной. Когда меня не было рядом, он действительно начинал дрожать, но стоило
мне появиться, встретиться с ним взглядом, как он вновь обретал мужество и
надежду. Мы везде бывали вместе, часто ездили на нашу виллу, поднимались в
спальню, украшенную венгерским кружевом, без конца вспоминали первые минуты
счастья, полагая, что оно продлится вечно. Вполне естественное событие, обычно
переполняющее радостью семейный очаг, а для нас означающее открытое признание
наших возобновившихся, или скорее начавшихся, брачных отношений, лишь затруднило
вдвойне и без того сложное положение, в котором мы находились.
Надо было открыться г-же ди Верруа. Мы вовсе не собирались делать тайну из
того, что у нас должен был родиться малыш, ведь этот ребенок был плодом нашей
любви, и мы радовались, что он появится на свет, но нужно5 было, чтобы и
свекровь восприняла его как благословение свыше, как Божий дар всем нам, а я
была не совсем уверена, что она согласится с этим.
Сколько было возможно, мы скрывали эту новость. Даже согрешившая девица не
принимает столь тщательных предосторожностей. Но мое плохое самочувствие выдало
меня. Госпожа ди Верруа обо всем догадалась по моей бледности и постоянным моим
недомоганиям. Каждый раз, когда она смотрела на меня, я заливалась краской. Мой
супруг краснел еще больше, отворачивался и уходил, опасаясь объяснений. Я тут же
следовала за ним, испытывая не меньший страх.
Однажды, когда я была уже готова удалиться к себе, г-жа ди Верруа
окликнула меня. Я не осмелилась идти дальше, поняла, что надо вернуться и что
пришло время разоблачения. Свекровь снова позвала меня, я повиновалась и
подошла. Она окинула меня полным ненависти колючим взглядом и без всякого
предисловия спросила:
- Вы беременны, сударыня?
Я ничего не ответила, настолько резким показался мне этот поставленный в
упор вопрос.
- Когда же вы намерены признаться в этом? Когда поделитесь новостью с их
высочествами? Неужели вы надеетесь скрыть ваше состояние? ..
- Сударыня...
- Предупреждаю вас, это было бы слишком смешно. После того, как вы, в
вашем возрасте, так безобразно повели себя с моим сыном, после того, как
предпочли образ жизни, в котором даже бесстыжая девка не могла бы, наверное,
признаться, не собираетесь ли вы строить из себя недотрогу и скрывать то, что за
всем этим последовало? Ну и скромница, куда там! Как будто появление наследника
рода ди Верруа не внушает вам гордости! А на что вы годитесь помимо этого?
Услышав, как меня оскорбляют, я возмутилась:
- Скажите, пожалуйста, сударыня, разве я не замужем? В чем же я была
недостаточно скромна? В чем проявилось мое бесстыдное поведение? И если я подарю
наследника роду ди Верруа, то, мне кажется, род д'Альберов, к которому я
принадлежу...
- Род д'Альберов! - воскликнула свекровь, обрадовавшись, что нашла
подходящий способ унизить меня. - Род д'Альберов, неужели? О! Вы полагаете, что
нас можно сравнивать? Да и что такое род д'Альберов? К тому же род ли это вообще
и переходит ли в подобной среде имя по наследству? Ваш дед был сокольничим, моя
дорогая мадемуазель де Люин; ваш прадед - и того ниже, запомните это, если до
сих пор об этом не слышали, и всякий знает: из сокольничего можно сделать
repuoia, но дворянина - никогда.
- Но, сударыня, - опять заговорила я, побледнев от гнева, - зачем же вам
понадобилось отрывать внучку этого сокольничего от ее страны, от дома де Люинов,
где живут так счастливо, от этой семьи, окруженной таким большим уважением, и
привозить ее к вам, на эти муки? Зачем наследник рода ди Верруа стал моим мужем?
Искушением для вас было не приданое, ведь я его не получила. Ни моя красота, ни
очарование моего ума не могли соблазнить вас: в тринадцатилетнем ребенке нет ни
того, ни другого. К тому же вы и не видели меня. Кто же подтолкнул вас к союзу с
герцогом де Люином, даже не дворянином, человеком, которого вы так презираете?
Госпожа ди Верруа была так удивлена, что злость ее угасла. В первые минуты
она позволила мне говорить, потому что не ожидала такой смелости. До сих пор я
была послушна и впервые возвысила голос. В эту минуту я была матерью наследника
рода, женой графа ди Верруа, а не иностранкой, которую можно безнаказанно
оскорблять. Свекровь почувствовала, что перед ней враг, которого ей трудно будет
победить, и я не сомневаюсь, что моя погибель была предопределена именно с этого
мгновения. Однако она хотела одержать победу и отпустить меня только после того,
как изольет всю свою желчь.
- Если бы я знала вас раньше, сударыня, если бы могла предвидеть, во что
превратится впоследствии тринадцатилетняя девочка, клянусь, вас бы здесь не
было. Но я поверила аббату де Леону; положившись на его дружбу, а главное, желая
обеспечить счастье сына, которого я люблю больше всего на свете, я согласилась
принять вас у себя даже нишей - вы сами это только что сказали - и отдать вам
все, не требуя для наследника старейшего рода Италии ничего взамен, кроме вашей
молодости, добродетели и красоты; я убеждала себя, оправдывая этот неравный
брак, что граф ди Верруа достаточно знатный вельможа, чтобы сделать свою жену
настоящей графиней, даже если она не слишком благородного происхождения, и что
достойнее все отдать, не получив ничего взамен. Вот почему я приняла вас,
сударыня, если хотите знать, а сегодня вы еще меня оскорбляете вместо
благодарности за всю мою доброту.
Я упала в кресло, задыхаясь от гнева и бессилия, сдерживая бурные чувства,
которым не могла дать воли.
Свекровь могла бы продолжать так еще два часа, а я бы ничего не ответила;
у меня перехватило дыхание, я чувствовала, что умираю. Но ей совсем не было
жалко меня, напротив, она встала и радуясь тому, что заставила меня замолчать, с
насмешкой поклонилась мне и сказала:
- Я пришлю к вам ваших горничных, чтобы они освободили вас от корсета, и
требую, чтобы вы больше не носили его. Это уже бесполезно, я все знаю.
Покидая меня, она велела позвать Марион и Бабетту; они прибежали, и их
возмущению не было конца. Как только меня привели в мои покои, Марион
отправилась за г-ном ди Верруа и сообщила ему, что злая вдова убьет нас, меня и
ребенка, если он не наведет в семье порядок.
Господин ди Верруа впал в отчаяние; но он был не из тех людей, кто мог бы
навести порядок там, где была его мать. Он оказался между двух огней. Я заявила
ему, что и на час не останусь в его доме после того, как со мной так обошлись,
что напишу родным и попрошу отца забрать меня.
- Я дождусь его приезда в каком-нибудь монастыре, - добавила я, - было бы
неприлично оставаться в доме, куда ваша мать пустила меня из милости. Дочери
герцога и пэра Франции не пристало мириться с таким обращением.
- А я! Я? Что будет со мной? - рыдая, спрашивал он. - А мой сын?
- Вас, сударь, утешит ваша досточтимая мать; что касается вашего сына, то
будьте спокойны, я отошлю его к вам, как только смогу от него избавиться.
Мой гнев можно было бы сравнить с проклятием, о котором говорится в
Священном Писании: он распространялся на всех ди Верруа до третьего колена.
Супруг бросился к моим ногам, умолял, просил прощения, плакал, целовал мне руки
и добился того, что мое любящее сердце дрогнуло; я стала целовать графа,
смешивая свои слезы с его слезами, простила его, простила сына; но ничто не
могло смягчить моей ненависти к свекрови.
Необходимо было немедленно объявить ей, что она должна подыскать себе иное
жилище и оставить нас в покое в нашем собственном доме, не угнетая нас более
своим присутствием и властолюбием.
Мой муж готов был умереть, лишь бы не объявлять эту войну; он еще сильнее
разрыдался и стал уговаривать меня по-всякому. Я не позволяла растрогать себя и,
целуя его, повторяла:
- Я огорчена не меньше, чем вы, но это не моя вина; вы должны выбрать одну
из нас: если она останется, уйду я.
После этой сцены я уснула, сломленная усталостью. Господин ди Верруа не
нашел иного выхода, как обратиться к аббату Пети; он надеялся только на него и,
как только я закрыла глаза, бросился к нему, видимо полагая, что это более
скорый и надежный способ встретиться с ним, нежели отправлять за ним посыльного.
Кюре выслушал его; он догадывался, какая обстановка сложилась в нашем доме.
Госпожу ди Верруа он знал давно, а меня уже успел распознать, и, предвидя эти
раздоры, был готов не допустить их.
- Помочь в этом деле может только госпожа герцогиня, - сказал он. - Только
она обладает властью и волей, способными укротить вашу досточтимую матушку. Она
одна поймет, что переживает ваша супруга, ее соотечественница и
представительница семьи, к которой она всегда относилась с особым уважением.
Отправляйтесь к принцессе, сударь, а если у вас не хватает смелости, я пойду
вместо вас, предлагаю вам это от всего сердца.
Мой супруг с благодарностью согласился с этим: он был просто счастлив,
возложив все свои обязанности на плечи милейшего священника, и тот, расставшись
с ним, отправился прямо во дворец, с обычным своим простодушием, в скромной
одежде и с присущей ему безмятежностью на лице, которую чаще можно увидеть у
бедных, чем у богатых. Госпожа герцогиня, едва о нем доложили, велела пропустить
аббата, хотя нередко отказывала в аудиенции самым блестящим вельможам.
Господин Пети, как всегда, изложил ее высочеству все в самых искренних
выражениях. Он рассказал о междоусобной войне, разразившейся в нашем доме,
описал ей положение, в которое поставила меня г-жа ди Верруа, и умолял герцогиню
усмирить бурю, грозившую все сокрушить, если никто не вмешается.
Герцогиня знала мою свекровь и ничуть не удивилась; она дала обещание
аббату Пети заняться этим делом и, поскольку предполагала, что молодую графиню
будет легче уговорить, решила начать с меня.
Нисколько не заботясь о церемониях и этикете, которыми она пренебрегала,
перестав быть регентшей, герцогиня в сопровождении конюшего и горничной тут же
приехала ко мне в прогулочной карете.
Как легко догадаться, я ее не ждала и все еще спала.
Она не позволила будить меня и вместо этого сама прошла в мою спальню.
Когда я увидела ее у своей кровати, удивлению моему не было предела, я просто
потеряла дар слова.
- Да, это я, - сказала она, смеясь, - не надо так удивляться. Давайте
поговорим немного, если вы согласны выслушать меня, нет, если можете выслушать,
ведь вы, говорят, нездоровы; надеюсь, все уладится - это пустяки.
Она не разрешила мне встать и расположилась рядом с моей кроватью. Ее
тонкий ум, доброта так подействовали на меня, что я рассказала ей о своем
положении, о страданиях, возмущении, о том, что собираюсь покинуть дом мужа,
если свекровь по-прежнему будет жить с нами. Меня не надо было вызывать на
откровенность, я изливала всю свою душу.
- Вы знаете мою мать, ваше высочество, - восклицала я, - знаете герцога де
Люина, разве их дочь приехала в эту страну как нищенка?
Принцесса терпеливо слушала меня и не перебивала. Это было ее единственным
средством обрести хоть какую-то власть надо мной.
Когда я закончила, она повторила мой рассказ слово в слово, и один за
другим разбила все мои доводы, указала мне, в чем я не права, нисколько не
оправдывая поведение графини; она говорила со мной о муже, о ребенке, о моей
репутации, обо всем, что могло взволновать меня.
Сначала я была неумолима, но она с таким неподдельным участием убеждала
меня, что я не устояла и растрогалась. Она воспользовалась этим и взяла с меня
обещание, что я никуда не уеду и буду вести себя с г-жой ди Верруа так, как
будто ничего не случилось.
Не знаю, что сказала герцогиня г-же ди Верруа, но она полностью
утихомирила ее. С этого дня наши споры прекратились, но свекровь возненавидела
меня еще больше, ограничившись тихой местью.
Она действовала с непередаваемой хитростью и ловкостью, обхаживая меня и
своего сына, так что за очень короткое время вновь обрела свою власть. Она
подчинила его своей воле, как говорят поэты, с одной стороны, превознося его
чувство ко мне, с другой - сея сомнения относительно моей любви к нему.
Поэтому он в угоду матери был то нежен, предупредителен и доверчив, то
ревнив. В первую очередь он был моим любовником, затем мужем, но другом так и не
стал никогда. Она убила в его сердце привязанность, способную противостоять
любому испытанию, постепенно внушила ему опасения, касающиеся моей натуры,
представив ему меня - с бесконечными оговорками и предосторожностями -
представив ему меня, повторяю, как ветреницу, сумасбродку, фантазерку, одержимую
манией величия, не желающую никому подчиняться и мечтающую лишь о том, как бы
унизить его, оскорбить и все подчинить своей воле.
В результате через некоторое время он уже не испытывал ко мне ни любви, ни
каких бы то ни было иных чувств. Я не стала ему противна - нет, это было бы
чересчур и прошло бы мимо поставленной свекровью цели, не достигнув ее, - просто
я ему стала совсем безразлична. Теперь он видел во мне только женщину, носящую
его имя, занимающую определенное место за столом недалеко от принцев; я казалась
ему достаточно красивой и умной, чтобы польстить его мужскому тщеславию, но
неспособной ни на что другое, к тому же с точки зрения богатства и возвеличения
его рода мои возможности сводились к нулю.
Мои радужные надежды улетучились одна за другой, потому что я по-прежнему
любила его и любила бы еще больше, если бы он захотел этого, ведь он, как бы это
ни казалось со стороны, оставался единственной любовью в моей жизни, несмотря на
мои грехи и ошибки. Мне следовало быть сильной, но, увы, я такой не была.
Вот что сделала г-жа ди Верруа со мной и моим мужем, вот как она
подготовила почву для соблазна, подстерегавшего меня. О матери наших мужей, не
дай вам Бог поступать так!
* IV
Как видите, г-н ди Верруа очень скоро опять попал в полное подчинение к
своей матери. К несчастью, ребенка я не доносила: родила его в тяжких муках,
пятимесячным, хотя никакого неосторожного шага или какого-нибудь другого повода
не было; как сказал врач, просто у меня не было сил вынашивать его дольше.
Повторяю, это было для меня большим несчастьем; если бы у меня появился
сын, свекровь потеряла бы всю свою власть над моим мужем, я стала бы сильнее ее.
Но без ребенка я была побеждена, привычка мужа к рабской покорности одержала
верх.
Я искала утешения в развлечениях, часто ездила на балы, участвовала в
праздничных увеселениях, посещала все интересные собрания и не пропускала
возможности провести время при дворе в обществе их высочеств, лишь бы убежать из
дом
...Закладка в соц.сетях
