Жанр: Классика
Царица сладострастия
...довать меня с таким упорством. Он мне не
нравился, и его высказывание, вместо того чтобы успокоить меня, лишь усилило мою
досаду.
О загадки сердца! Все немило, что произносит ненавистный язык, и все
прекрасно, что слетает с любимых уст!
Недалеко от Турина находится небольшой город Кивассо.
Название этого городка не раз промелькнет в этих мемуарах в связи с
мрачными и ужасными событиями, о которых мы уже упоминали в начале книги;
несколько членов семьи Мариани были их героями или их жертвами.
Однако пока еще не пришло время для рассказа о кровавой драме. Пока еще
речь идет об одном из тех незначительных происшествий, что случались в нашем
кругу по вине аббата делла Скалья, этого небескорыстного исполнителя воли моей
свекрови, преследовавшего одну-единственную цель.
Посреди Кивассо расположен монастырь капуцинов. Живущие в нем монахи дали
обет бедности, что не мешало герцогам Савойским и многим синьорам умножать
богатства обители всяческими подношениями. Эти капуцины живут в роскоши и
довольстве. Простые люди, однако, считают их бедными, ибо каждое утро некий брат
Луиджи, сборщик подаяний, человек умный, хитрый и деятельный, в грязном тряпье и
с сумой за плечами выходит из ворот монастыря, чтобы просить милостыню у
верующих. Такой порядок сбора милостыни чаше всего лишь предлог, позволяющий
плести самые разные интриги и вместе с тем укреплять у верующих набожность и
склонность к самопожертвованию.
Луиджи - младший отпрыск одного добропорядочного пьемонтского рода.
Неудовлетворенное честолюбие подтолкнуло его к вступлению в монашеский орден. И
тогда в альковно-будуарных кознях проявился беспокойный и дерзкий нрав, каким
его наделила судьба.
Мне неизвестно, при каких обстоятельствах он познакомился с аббатом делла
Скалья. Достаточно сказать, что между ними сложились довольно близкие отношения.
Эти, двое были действительно созданы для того, чтобы понимать друг друга.
Вскоре после того как я приехала в Турин, речь зашла о том, чтобы выбрать
для меня духовного наставника; аббат делла Скалья пожелал возложить на себя
заботу об этом выборе.
Дело это очень деликатное, ведь в то время в Пьемонте духовник легко
обретал власть над сердцем молодой женщины.
Мне, как уже говорилось, едва исполнилось четырнадцать лет. Аббат опасался
моей неопытности и не хотел подчинять мою душу чьему-то абсолютному влиянию,
полностью исключающему его собственное.
Он руководил моей свекровью и захотел играть ту же роль при мне.
У аббата была своя цель.
Он велел заложить карету и поехал в монастырь Кивассо, где попросил о
встрече с монахом, собирающим подаяние. Едва он назвал свое имя, его тут же с
величайшим почтением пропустили.
Келья брата Луиджи выглядела странно. Она была похожа на лабораторию,
заваленную необычного вида ретортами и колбами. Подозревали, что Луиджи
занимается поисками философского камня. Не думаю, что ему когда-либо удалось
добыть золото. Но если в чем и нет сомнений, то это в том, что он умел
изготавливать множество эликсиров - и чудодейственных и ужасных. Эти снадобья
возвращали здоровье, красоту (по крайней мере, так говорили), продлевали
молодость, жизнь, когда угодно вызывали сон, а порой обрекали на медленную или
мгновенную смерть.
Не припомню, какие травы обрабатывал Луиджи, чтобы извлечь из них
драгоценную вытяжку, в ту минуту, когда к нему вошел аббат делла Скалья.
Монах, обычно высокомерный, смирил свою гордость и даже стал заискивать
перед дядей моего мужа.
- Вы здесь, господин аббат?
- Тебя это удивляет?
- Да, ведь если вы пришли в эту бедную келью, значит, либо я нуждаюсь в
вас, либо...
-... либо я нуждаюсь в тебе.
- Вы сами это сказали.
- Так вот, ты мне нужен.
- О! - произнес Луиджи с еле заметной улыбкой.
- Ты, конечно, не забыл, что я спас тебе жизнь.
- Да, я был молод, мною владели страсти... страсти, которых я не мог
сдержать! Я любил женщину, она меня обманула, и я убил ее.
- Но благодаря мне было удостоверено, что это не преступление, а
самоубийство.
- Да, клянусь честью, я обязан вам жизнью! Позднее я опять полюбил: она
была знатная дама, а я бедный дворянин. Она вышла замуж за вельможу. Я хотел
покончить с собой. Но поразмыслив, я выбрал кажущуюся смерть и реальную жизнь.
При последних двух словах во взгляде монаха промелькнул странный огонек.
- Да, да, Луиджи; вступление в орден люди называют смертью в миру, дураки!
Они не знают, что под рясой капуцина таятся все мирские соблазны, и они
обретаются там в полнейшей безопасности и в полнейшем спокойствии.
- Может быть! .. - заметил монах с сомнением в голосе. - Так что же я могу
сделать для вас?
- Я прошу о трех услугах.
- Первая?
- Не можешь ли ты из множества приготовленных тобой таинственных эликсиров
выбрать для меня тот, что за несколько дней может обезобразить самое красивое
лицо?
Капуцин улыбнулся.
- Вы часто бываете при дворе, господин аббат? - спросил он.
- Моя семья занимает там самые видные должности.
- Ну что ж, в праздничный день вглядитесь хорошенько в красивые лица,
искрящиеся молодостью, утонченностью, чистотой линий, в ослепительную белизну
бархатной кожи, одухотворенность и кокетство женщины, сознающей свою красоту и
неотразимость, и скажите себе: "Монах Луиджи смог бы придать этим чертам самую
отвратительную личину".
Делла Скалья вздрогнул.
- О! Ничего не бойтесь! Здесь, в этих хрустальных сосудах живут все ужасы,
которые могут быть исторгнуты из ада. Судьба отравила мое сердце ядом, для
которого нет противоядия: я так же силен, как рок, и под этой рясой, открывающей
передо мной все двери, я храню яды для души, а в этих растениях, которые я
подвергаю обработке, в этих минеральных и животных соках, которые я готовлю,
содержатся яды для тела, и против них бессильны все средства обыкновенной науки.
Луиджи произнес эти слова так энергично и с такой затаенной злобой, что
делла Скалья едва не ужаснулся. На секунду он просто растерялся.
Монах воспринял его молчание как недоверие.
- Вы сомневаетесь? - спросил он с горькой усмешкой. - Тогда послушайте
одну историю. Она случилась со мной; вы достаточно осведомлены о событиях моей
жизни, и я не собираюсь скрывать от вас то, о чем вы еще не знаете.
- Слушаю тебя, - сказал аббат делла Скалья, которого всегда интересовали
коварные происки, - ведь за тобою водятся темные дела.
Вот эта история, которую я расскажу сама: в те времена она была окутана
тайной, но позднее стала широко известна из-за нашумевшего судебного процесса.
Луиджи, конечно, был бы лаконичнее меня, но я, предаваясь воспоминаниям,
немного увлекаюсь подробностями: все-таки я пишу мемуары, а не исторический
очерк.
Может быть, я веду рассказ несколько беспорядочно, но надо учитывать, что
свои воспоминания я по зернышку собираю в обширном поле моего прошлого.
* X
День только начинался, и в те минуты, когда из монастыря капуцинов городка
Кивассо вышел сборщик подаяний с сумой на плече, пробило четыре часа.
- Раненько вы отправляетесь в дорогу, брат Луиджи! - сказал ему, зевая,
привратник, отпиравший дверь.
- Так надо, Пьетро: пыл христианского милосердия остываете каждым днем, и
на сбор провизии, необходимой монастырю, уйдет полсуток, не меньше. Прошло то
время, когда собранным за одно утро можно было полностью нагрузить мула, и
теперь я буду рад, если к вечеру наполню суму наполовину.
- Бог свидетель, за словом вы в карман не лезете; ваше красноречие годится
для всех, для людей простых и людей знатных... Святая Дева! Как вам прежде
везло! На шесть миль вокруг не было хозяйки, не откладывавшей ежедневно чтонибудь
для вас, и у меня до сих пор слюнки текут, как вспомню добрую провизию,
собранную вами всего за несколько часов... В те времена привратнику всегда
перепадало кое-что от брата Луиджи!
- Болтун! Что ты тут нудишь мне после утренней мессы?
- О брат мой! Это память сердца!
- Ты хочешь сказать: желудка...
- А ведь как я был предан вам!
Монах обернулся и приблизился на два шага к брату-привратнику.
- Пьетро, - сказал он ему вполголоса, - оставайся таким же преданным, и,
быть может, к нам вернутся те славные денечки... Но главное, помалкивай.
- Буду нем как могила.
- И по-прежнему готов служить мне?
- По-прежнему, брат Луиджи! .. Для вас - я всегда на посту и с ключами в
руке.
- Тогда до вечера.
И сборщик пожертвований удалился бодрым шагом; монаху было уже за
пятьдесят, но выглядел он еще очень моложаво. Едва потеряв из виду стены
монастыря, он заметил в ста шагах от себя высокого человека, быстро
приближавшегося к нему; в правой руке мужчина держал тяжелую палку, а в левой -
платок, которым он то и дело вытирал пот, струившийся с лица.
"А! Так я и знал, - сказал себе монах, - это Бернардо Гавацца. Все очень
просто: поскольку граф ди Мариани смирился с одинокой жизнью в Турине, Бернардо,
естественно, стал хозяином на вилле Сантони. К несчастью для него, он устроил
все без меня, решив, что достаточно силен и может пренебречь моими советами.
Однако этой давней тайне, этому беззаконию должен быть положен конец, и,
кажется, мы к нему приближаемся".
Затем громким голосом сборщик подаяний окликнул путника и, когда тот
подошел совсем близко, заговорил с ним:
- Такая рань, а ты уже в пути, друг Бернардо!
- Что тут особенного? Вы ведь тоже в дороге, преподобный отец, и вряд ли
это кого-нибудь удивит.
- Это естественно для меня: монастырь остался без хлеба, уже давно
Всевышний не посылает своим чадам манну небесную, словно росу. Так что я вышел
из монастыря, убежища, дарованного мне Богом, а ты, судя по всему, идешь от
виллы Сантони, откуда граф Мариани прогнал тебя больше десяти месяцев назад и
где я запретил тебе появляться... Ты оттуда идешь, признавайся?!
- Вы слишком любопытны нынешним утром, преподобный отец, - нахмурив брови,
ответил Бернардо, и его пальцы сжали короткую палку, которой он был вооружен.
- Что поделаешь, любезный сын мой! В моем возрасте не меняют привычек, а я
всегда стремился докопаться до того, что хотят скрыть от меня.
- Остерегайтесь, преподобный отец, бывают обстоятельства, когда это может
навлечь на вас беду.
- Дитя! - сказал монах, гордо выпрямившись. - Храни тебя Бог, если ты
попытаешься бороться против меня; прими мой совет и последуй ему: никогда больше
не появляйся на вилле Сантони, откуда ты идешь и где, я уверен,, ты провел ночь.
При этих словах тень пробежала по лбу Бернардо; из-под черных бровей его
глаза метали молнии, а палка, которой он воспользовался как оружием, просвистела
в воздухе; но монах уже приготовился к обороне: загородившись сумой как щитом,
он одной рукой отразил предназначенный ему удар, а другой - в ту же секунду
схватил противника за горло и опрокинул его к своим ногам.
- Я мог бы убить тебя, мерзавец! - сказал он, достав из-под сутаны длинный
нож. - Пожалуй, мне даже следует это сделать...
Бернардо пришел в ужас; он не мог перевести дыхания, и смерть предстала
перед ним во всем своем отвратительном облике, а ведь ему было всего двадцать
пять лет.
- Пощадите! Пощадите! - бормотал он сдавленным голосом.
- Хорошо, я не трону тебя, но при одном условии: ты честно ответишь на все
вопросы, которые я сейчас тебе задам.
- Преподобный отец, я исповедуюсь вам.
- Это будет слишком долго, и дорога не очень подходит для такого дела.
Поднимись, сядем на краю вон того рва, и ты прямо ответишь на мои вопросы,
большего я не требую.
С этими словами монах подал молодому человеку руку, тот проворно вскочил,
и они пошли к месту, указанному страшным сборщиком подаяний.
- Прежде всего, - начал монах, не выпуская из рук свой длинный нож, - как
мне кажется, на вилле Сантони определенно случилось нечто чрезвычайное.
- Преподобный отец, там произошло самое обычное и естественное событие:
графиня Мариани родила ребенка мужского пола.
- Которому ты приходишься отцом?
- О! Ваше преподобие, вы говорите что-то чудовищное!
- Напротив, я тебе сейчас докажу, что все необычайно просто. Два года
назад граф Карло Мариани взял в жены Анджелу, дочь маркиза Спенцо, умершего
несколько месяцев спустя. От этого союза родился мальчик, ему сейчас чуть больше
года... Тогда ты служил простым скотником у семейства Спенцо...
- Все так, падре: я ухаживал за скотиной, но был способен на большее, что
и доказал.
- На чуть большее и значительно худшее, Бернардо! Не будем торопиться:
солнце только встает на горизонте, поэтому слушай и наберись терпения. Я так
хочу! Анджела Спенцо в шестнадцать лет была живой, пылкой, жадной до
удовольствий. Ее отец стоял на краю могилы и не мог быть наставником дочери в
делах этого мира. Вот почему стремления юной особы изменились; вместо того чтобы
обратить свой взгляд вверх, она его опустила, и он упал на тебя...
- О падре! Падре!
- После этого ты уже не работал на скотном дворе, тебя научили читать,
писать, ты стал доверенным лицом в Сантони.
- Ваша правда, преподобный отец, но что тут плохого?
- Мы сейчас подойдем к этому, сын мой. Вскоре граф Мариани попросил руки
Анджелы, получил ее, и, как я только что сказал, по истечении первого брачного
года родился ребенок; но задолго до этого доброе согласие между супругами было
нарушено; граф уехал в долгое путешествие и как раз сегодня исполнилось семь
месяцев с тех пор, как он вновь появился на вилле Сантони, а через три дня снова
покинул ее, чтобы поселиться в Турине, где он и находится по сей день... Все
точно, Бернардо, не так ли?
- Увы, преподобный отец! ..
- Да, все так и было, но этой истории надо положить конец: дитя
прелюбодейки должно исчезнуть.
- О-о!
- Так надо, Бернардо; тогда все будет кончено и, быть может, душевный
покой и счастье вновь воцарятся в этой семье.
- О отец! Но ребенок полон жизни, крепок и здоров...
- Он дитя преступления, Бернардо, и Бог проклял его еще до рождения; это
мое последнее слово. К тому же, чего стоит жизнь новорожденного, который еще не
осознал, что он живет? .. Сегодня вечером я дам тебе то, что нужно, чтобы вопрос
о младенце больше не возникал. Ты придешь к воротам монастыря и попросишь
пропустить тебя внутрь, понял?
- Я вынужден безоговорочно повиноваться моему властелину.
- И ты исчезнешь с виллы Сантони и никогда туда не вернешься, так?
При этих словах Бернардо рванулся как тигр, но сборщик подаяний вскочил на
ноги одновременно с ним.
- Я требую этого, и так должно быть, - продолжал он, потрясая ножом.
- Значит так и будет, - ответил Бернардо, в отчаянии уронив голову на
грудь, - но мне все же придется пойти сейчас в Кивассо, хотя бы для того, чтобы
отвести подозрения.
- Иди же, я тебя не держу.
- О преподобный отец, я знаю, что нахожусь в вашей власти, вот уже
четверть часа мне кажется, что я это не я, а просто какая-то тень.
- Таким ты и должен быть, Бернардо, оставайся в роли тени, если хочешь
жить.
Сказав это, монах поднялся, жестом указал Бернардо дорогу в Кивассо, а сам
пошел по направлению к вилле Сантони.
Какое чувство, какой интерес Луиджи были задеты в этом деле? Почему он с
такой энергией и страстью вмешался в судьбу Бернардо и обитателей Сантони? Это
станет ясно из дальнейших событий.
Когда брат Луиджи подошел к вилле Сантони, в доме царил глубочайший покой;
сначала ему сказали, что графиня Мариани слишком плохо себя чувствует и не может
принять его как обычно.
- Ну-ну, - ответил он, отстраняя рукой слугу, говорившего ему это, - мне
надо повидать маркизу Спенцо, и вы прекрасно знаете, что нет нужды докладывать
обо мне или показывать дорогу.
Сказав это, Луиджи бросился на лестницу, и не прошло и минуты, как он уже
входил в комнату маркизы ди Спенцо, матери графини Мариани, так плохо
чувствовавшей себя в это время.
- Как вы меня напугали! - воскликнула вдова, увидев, кто вошел. - Ужасно,
когда людей берут штурмом.
- Ах, дорогая моя Паола, разве вы не привыкли, что я всегда так появляюсь
в трудные минуты?
- Не знаю, что сказать... Но сегодня...
- Сегодня, сударыня, торжественная дата, годовщина того дня, когда перед
лицом Неба и по его велению вы вручили себя мне, а я отдал себя вам... Быть
может, для вас это не более чем смутное воспоминание, но в моей душе оно не
стерлось.
- О Луиджи! Как жестоко с вашей стороны говорить мне об этом в такую
минуту!
- Но в этих словах, Паола, вся моя жизнь, в которой нет ничего, кроме
самоотречения и преданности вам. Надо ли снова называть вещи своими именами? ..
Двадцать лет назад, на свое счастье или на свою беду, я повстречал вас во Дворце
дожей в Венеции: вы были дочь знатного вельможи, а я всего лишь состоял служащим
посольства; любовь заставила нас преодолеть разделяющее нас расстояние, вы стали
моей; но проклятие! Через два месяца, подчинившись воле отца, вы вышли замуж за
маркиза ди Спенцо... О! Какой ужасный пыткой это было для меня! .. Однако между
нами не все еще было кончено: вы носили во чреве плод нашей любви, и в
отсутствие вашего мужа, выполнявшего важную дипломатическую миссию, я один
оказался около вас, когда на свет появилась Анджела.
- О! Пощади, пощади, Луиджи! Это ужасно.
- Ужасно для вас, сударыня, не спорю, но что касается меня, то лишь это
воспоминание и заставляет меня сегодня дорожить жизнью... Вы лежали здесь,
слабая, но с улыбкой на устах; когда я, тайком следивший за вами, услышал первые
крики ребенка, странная мысль пронеслась у меня в голове: без колебаний я достал
спрятанную у меня под одеждой печать с гербом моей семьи, последним отпрыском
которой я являюсь, подержал ее над пламенем свечи и, когда она раскалилась,
приложил ее к тельцу нашего ребенка, под правым соском девочки.
- Вы сделали это! ..
- Сделал, сударыня, предвидя то, что случилось сегодня; кому нужны были бы
мои советы, мои мольбы без этого доказательства?
- Луиджи, заклинаю вас, пощадите!
- О сударыня! Разве вы не понимаете, что счастье нашего ребенка мне дороже
всего? Иначе зачем бы я пришел сюда?
- Так помогите же нам, мой добрый Луиджи, я ведь вижу, что вам все
известно.
- Значит, я снова стал вашим добры м Луиджи?
- О Луиджи! Можете ли вы поверить, что когда-нибудь перестали быть дороги
мне? Разве нас не соединяет одна из тех нитей, которые ничто не может разорвать,
даже смерть? ..
Да, Анджела виновна, очень виновна... но неужели у меня... у нас достанет
смелости осуждать ее?
Умоляющий голос женщины, которую он так любил, произвел на монаха
сильнейшее впечатление.
- Успокойтесь, Паола, - сказал он маркизе, беря ее руки в свои и нежно
сжимая их, - я спасу ее... Ребенок родился раньше срока, следовательно...
- Вы ошибаетесь, Луиджи...
- Но так должно быть.
- Друг мой, вы меня пугаете.
- О, эти женщины! Вы были хладнокровны, когда я жертвовал ради вас своей
свободой, будущим, всей жизнью, а сейчас приходите в ужас, думая о каком-то
зародыше, не успевшем увидеть дневной свет, да ему и не положено его видеть, вы,
конечно, понимаете это.
Луиджи произнес последние слова таким властным тоном, что маркиза не
осмелилась возразить; она ждала, дрожа от страха, какое последнее слово скажет
монах об участи несчастного ребенка, который только что родился и которому уже
вынесен смертный приговор, но Луиджи замолчал, и надолго, а потом вдруг спросил,
сообщили ли графу Мариани о родах Анджелы; маркиза ответила, что она пока не
успела написать ему.
- Прекрасно, - ответил он, - сегодня не пишите; завтра ваше письмо станет
длиннее на несколько строк, и вам больше не придется думать об этом.
- Останетесь ли вы с нами до завтра, чтобы поддержать меня в таких
прискорбных обстоятельствах?
- Нет, Паола, в этом нет необходимости; но человек, на чью преданность вы
привыкли полагаться, в последний раз проведет ночь в этом доме; затем он
вернется в ваше имение в Кивассо, которым, судя по всему, распоряжается как
хозяин, если только вы не возложите на него управление вашей резиденцией в
Турине, и он останется там до тех пор, пока волею обстоятельств не вернется
окончательно к своему первоначальному состоянию, из какого вы, к несчастью,
вытащили его.
- А, понимаю, вы говорите о Бернардо Гавайца... Пощадите, Луиджи, проявите
милосердие к человеку, так преданному нам; я уверена, что он, не колеблясь,
пожертвовал бы жизнью, чтобы услужить мне и дочери. Разве недостаточно того, что
мой зять, граф ди Мариани, прогнал его, запретив навсегда появляться здесь?
- Бернардо придал этому приказу большое значение, не так ли?
- Нет, он ему не подчинился, он знал, что Анджела страдает, понимал, что в
некоторых случаях мы могли рассчитывать только на его силу, решительность,
преданность, и он вернулся... О! Не торопитесь осуждать нас, вы не знаете, что
собой являет так называемый граф Карло Мариани, которой представился нам как
дворянин, а на самом деле всегда был последним мужланом. Он ведь пытался вначале
навязать нам образ жизни безродных буржуа, к которому привык: появлялся перед
молодой женой и садился за стол в сапогах, перепачканных в хлеву навозом,
говорил только о пахоте, удобрениях, быках и овцах, а арендаторы ею земель
становились его ближайшими друзьями, если только они платили в срок, поскольку
из-за отвратительной скупости в его душе никогда не оставалось места для
жалости. Судите сами, как мы обрадовались, узнав, что он и в самом деле не
дворянин, а имя, которым он прикрывается, происходит всего лишь от названия
имения, купленного его отцом, который в течение двадцати лет на глазах у всех
торговал в генуэзском порту. За этим открытием последовало судебное
разбирательство. Мы обратились к правосудию с просьбой расторгнуть этот
отвратительный брак и послали прошение его святейшеству папе, ведь только он
один может окончательно разорвать узы, связавшие супругов у алтаря. Мариани не
снизошел до оправданий и неожиданно отправился в дальнее путешествие, затем,
несколько месяцев назад, вернулся и осмелился снова поселиться на этой вилле,
являющейся частью приданого моей дочери, и даже попытался вновь завоевать
расположение Анджелы. Не преуспев в этом, он стал осыпать мою бедную дочь
грубейшими угрозами: Гавацца, однажды услышавший их, не смог сдержать
негодования и позволил себе сказать, что такие слова - ярчайшее доказательство
отсутствия благородной крови в нем. Мариани прогнал его; но я, обладая
независимостью, вновь взяла его на службу и доверила ему управление моими
владениями в Кивассо. А теперь Мариани угрожает нам тем, что по возвращении
возьмет в свои руки имение Сантони, в котором, по его словам, сосредоточены его
собственные богатства и богатства жены, и будет лично управлять им... Так
постарайтесь же понять нас, Луиджи, могли ли мы, пребывая в столь тяжелых
обстоятельствах, отказаться от поддержки добрейшего человека, готового защищать
нас от материальных посягательств, которыми нам угрожают?
- Я все понял, маркиза, но именно потому, что Мариани выглядит столь
угрожающе, важно переиграть его по всем пунктам; а это значит, что Гавацца,
проведя в Сантони только одну следующую ночь, должен уехать и никогда сюда не
возвращаться... Так надо, Паола, и он поступит именно так, вам даже не придется
просить его об этом, могу нас заверить... А теперь, госпожа маркиза, Луиджи
исчезает, с вами остается лишь сборщик подаяний, умоляющий вас наполнить как
можно полнее суму, которую он носит во искупление своих грехов.
- Это уже сделано, дорогой брат, и я надеюсь, там всего вдоволь; но почему
вы покидаете нас так скоро?
- Я ухожу прямо сейчас, Паола; прежде чем вернуться в монастырь, мне нужно
хотя бы показаться в какой-нибудь соседней деревне... Не следует пренебрегать
такими мелочами, вы в этом когда-нибудь убедитесь.
В ту же минуту слуга принес тяжело нагруженную суму; монах, тем не менее,
легко водрузил ее на плечо; затем, воздев руку, он тихим голосом благословил
маркизу и вышел.
* XI
- Эй, Пьетро, - позвал преподобный отец Луиджи, войдя в комнатушку
монастырского привратника, - десятая доля всего - твоя, но поторопись, забери
свое, а остальное - на кухню, там, наверное, заждались.
Пьетро набросился на суму с жадностью охотника, поймавшего долгожданную
добычу. Однако ее содержимое сразу же поставило его в несколько затруднительное
положение.
"Пять бутылок доброго старого вина, - рассуждал он, - как отделить от них
десятую часть? .. Вычислять у меня времени нет, поставлю-ка одну сюда, а от
остальных ничего не возьму, из скромности... Пять окороков, три каплуна, два
зайца, всего - шесть штук, одна часть полагается мне, но какая? .. Возьму-ка я
по штучке от каждого вида, чтобы не ошибиться..."
На этом этапе столь честного дележа раздался удар молотка; Пьетро скорчил
довольно отвратительную мину и бросился открывать дверь; на пороге появился
Бернардо Гавацца: он был бледен, в его глазах, казавшихся темнее обычного, можно
было прочесть суровую, но твердую решимость.
- Вот и я, - коротко сказал он.
- Прекрасно, - ответил Луиджи, - такая точность - хорошее
предзнаменование... Давай-ка, Пьетро, убери все это; поточнее сосчитаешь в
другой раз.
- Как вам будет угодно, преподобный отец, - ответил привратник, проворно
вывалив в углу половину содержимого сумы.
Добросовестно выполнив порученное дело, он поспешил отнести остальное на
кухню; в это время Луиджи, за которым следовал Бернардо, отправился в лазарет,
где хранилось множество лекарств, доверенных его учености. Луиджи был очень
образован: химия в то время находилась еще в зародыше, но у него уже имелись
важнейшие вещества, и он часто изготавливал такие смеси, которые по достоинству
мог оценить лишь он один.
- Держи, - сказал он Бернардо, доставая из шкафа пузырек размером в палец,
- одна капля жидкости из этого флакона на губах ребенка, и то, что завязалось
вчера, развяжется сегодня.
- О преподобный отец! - печально заметил Гавацца. - Неужели вы не простите
несчастное дитя?
- Это невозможно, Бернардо! Все, и прежде всего ты, заинтересованы в том,
чтобы он исчез как можно скорее. Разве ты не знаешь, что граф Мариани настороже
и ему почти все известно? Что произойдет, если мы не будем действовать
решительно? Р
...Закладка в соц.сетях
