Жанр: Классика

Царица сладострастия

сторінка №6

довать меня с таким упорством. Он мне не
нравился, и его высказывание, вместо того чтобы успокоить меня, лишь усилило мою
досаду.
О загадки сердца! Все немило, что произносит ненавистный язык, и все
прекрасно, что слетает с любимых уст!
Недалеко от Турина находится небольшой город Кивассо.
Название этого городка не раз промелькнет в этих мемуарах в связи с
мрачными и ужасными событиями, о которых мы уже упоминали в начале книги;
несколько членов семьи Мариани были их героями или их жертвами.
Однако пока еще не пришло время для рассказа о кровавой драме. Пока еще
речь идет об одном из тех незначительных происшествий, что случались в нашем
кругу по вине аббата делла Скалья, этого небескорыстного исполнителя воли моей
свекрови, преследовавшего одну-единственную цель.
Посреди Кивассо расположен монастырь капуцинов. Живущие в нем монахи дали
обет бедности, что не мешало герцогам Савойским и многим синьорам умножать
богатства обители всяческими подношениями. Эти капуцины живут в роскоши и
довольстве. Простые люди, однако, считают их бедными, ибо каждое утро некий брат
Луиджи, сборщик подаяний, человек умный, хитрый и деятельный, в грязном тряпье и
с сумой за плечами выходит из ворот монастыря, чтобы просить милостыню у
верующих. Такой порядок сбора милостыни чаше всего лишь предлог, позволяющий
плести самые разные интриги и вместе с тем укреплять у верующих набожность и
склонность к самопожертвованию.
Луиджи - младший отпрыск одного добропорядочного пьемонтского рода.
Неудовлетворенное честолюбие подтолкнуло его к вступлению в монашеский орден. И
тогда в альковно-будуарных кознях проявился беспокойный и дерзкий нрав, каким
его наделила судьба.
Мне неизвестно, при каких обстоятельствах он познакомился с аббатом делла
Скалья. Достаточно сказать, что между ними сложились довольно близкие отношения.
Эти, двое были действительно созданы для того, чтобы понимать друг друга.
Вскоре после того как я приехала в Турин, речь зашла о том, чтобы выбрать
для меня духовного наставника; аббат делла Скалья пожелал возложить на себя
заботу об этом выборе.
Дело это очень деликатное, ведь в то время в Пьемонте духовник легко
обретал власть над сердцем молодой женщины.
Мне, как уже говорилось, едва исполнилось четырнадцать лет. Аббат опасался
моей неопытности и не хотел подчинять мою душу чьему-то абсолютному влиянию,
полностью исключающему его собственное.
Он руководил моей свекровью и захотел играть ту же роль при мне.
У аббата была своя цель.
Он велел заложить карету и поехал в монастырь Кивассо, где попросил о
встрече с монахом, собирающим подаяние. Едва он назвал свое имя, его тут же с
величайшим почтением пропустили.
Келья брата Луиджи выглядела странно. Она была похожа на лабораторию,
заваленную необычного вида ретортами и колбами. Подозревали, что Луиджи
занимается поисками философского камня. Не думаю, что ему когда-либо удалось
добыть золото. Но если в чем и нет сомнений, то это в том, что он умел
изготавливать множество эликсиров - и чудодейственных и ужасных. Эти снадобья
возвращали здоровье, красоту (по крайней мере, так говорили), продлевали
молодость, жизнь, когда угодно вызывали сон, а порой обрекали на медленную или
мгновенную смерть.
Не припомню, какие травы обрабатывал Луиджи, чтобы извлечь из них
драгоценную вытяжку, в ту минуту, когда к нему вошел аббат делла Скалья.
Монах, обычно высокомерный, смирил свою гордость и даже стал заискивать
перед дядей моего мужа.
- Вы здесь, господин аббат?
- Тебя это удивляет?
- Да, ведь если вы пришли в эту бедную келью, значит, либо я нуждаюсь в
вас, либо...
-... либо я нуждаюсь в тебе.
- Вы сами это сказали.
- Так вот, ты мне нужен.
- О! - произнес Луиджи с еле заметной улыбкой.
- Ты, конечно, не забыл, что я спас тебе жизнь.
- Да, я был молод, мною владели страсти... страсти, которых я не мог
сдержать! Я любил женщину, она меня обманула, и я убил ее.
- Но благодаря мне было удостоверено, что это не преступление, а
самоубийство.
- Да, клянусь честью, я обязан вам жизнью! Позднее я опять полюбил: она
была знатная дама, а я бедный дворянин. Она вышла замуж за вельможу. Я хотел
покончить с собой. Но поразмыслив, я выбрал кажущуюся смерть и реальную жизнь.
При последних двух словах во взгляде монаха промелькнул странный огонек.
- Да, да, Луиджи; вступление в орден люди называют смертью в миру, дураки!
Они не знают, что под рясой капуцина таятся все мирские соблазны, и они
обретаются там в полнейшей безопасности и в полнейшем спокойствии.
- Может быть! .. - заметил монах с сомнением в голосе. - Так что же я могу
сделать для вас?

- Я прошу о трех услугах.
- Первая?
- Не можешь ли ты из множества приготовленных тобой таинственных эликсиров
выбрать для меня тот, что за несколько дней может обезобразить самое красивое
лицо?
Капуцин улыбнулся.
- Вы часто бываете при дворе, господин аббат? - спросил он.
- Моя семья занимает там самые видные должности.
- Ну что ж, в праздничный день вглядитесь хорошенько в красивые лица,
искрящиеся молодостью, утонченностью, чистотой линий, в ослепительную белизну
бархатной кожи, одухотворенность и кокетство женщины, сознающей свою красоту и
неотразимость, и скажите себе: "Монах Луиджи смог бы придать этим чертам самую
отвратительную личину".
Делла Скалья вздрогнул.
- О! Ничего не бойтесь! Здесь, в этих хрустальных сосудах живут все ужасы,
которые могут быть исторгнуты из ада. Судьба отравила мое сердце ядом, для
которого нет противоядия: я так же силен, как рок, и под этой рясой, открывающей
передо мной все двери, я храню яды для души, а в этих растениях, которые я
подвергаю обработке, в этих минеральных и животных соках, которые я готовлю,
содержатся яды для тела, и против них бессильны все средства обыкновенной науки.
Луиджи произнес эти слова так энергично и с такой затаенной злобой, что
делла Скалья едва не ужаснулся. На секунду он просто растерялся.
Монах воспринял его молчание как недоверие.
- Вы сомневаетесь? - спросил он с горькой усмешкой. - Тогда послушайте
одну историю. Она случилась со мной; вы достаточно осведомлены о событиях моей
жизни, и я не собираюсь скрывать от вас то, о чем вы еще не знаете.
- Слушаю тебя, - сказал аббат делла Скалья, которого всегда интересовали
коварные происки, - ведь за тобою водятся темные дела.
Вот эта история, которую я расскажу сама: в те времена она была окутана
тайной, но позднее стала широко известна из-за нашумевшего судебного процесса.
Луиджи, конечно, был бы лаконичнее меня, но я, предаваясь воспоминаниям,
немного увлекаюсь подробностями: все-таки я пишу мемуары, а не исторический
очерк.
Может быть, я веду рассказ несколько беспорядочно, но надо учитывать, что
свои воспоминания я по зернышку собираю в обширном поле моего прошлого.

* X

День только начинался, и в те минуты, когда из монастыря капуцинов городка
Кивассо вышел сборщик подаяний с сумой на плече, пробило четыре часа.
- Раненько вы отправляетесь в дорогу, брат Луиджи! - сказал ему, зевая,
привратник, отпиравший дверь.
- Так надо, Пьетро: пыл христианского милосердия остываете каждым днем, и
на сбор провизии, необходимой монастырю, уйдет полсуток, не меньше. Прошло то
время, когда собранным за одно утро можно было полностью нагрузить мула, и
теперь я буду рад, если к вечеру наполню суму наполовину.
- Бог свидетель, за словом вы в карман не лезете; ваше красноречие годится
для всех, для людей простых и людей знатных... Святая Дева! Как вам прежде
везло! На шесть миль вокруг не было хозяйки, не откладывавшей ежедневно чтонибудь
для вас, и у меня до сих пор слюнки текут, как вспомню добрую провизию,
собранную вами всего за несколько часов... В те времена привратнику всегда
перепадало кое-что от брата Луиджи!
- Болтун! Что ты тут нудишь мне после утренней мессы?
- О брат мой! Это память сердца!
- Ты хочешь сказать: желудка...
- А ведь как я был предан вам!
Монах обернулся и приблизился на два шага к брату-привратнику.
- Пьетро, - сказал он ему вполголоса, - оставайся таким же преданным, и,
быть может, к нам вернутся те славные денечки... Но главное, помалкивай.
- Буду нем как могила.
- И по-прежнему готов служить мне?
- По-прежнему, брат Луиджи! .. Для вас - я всегда на посту и с ключами в
руке.
- Тогда до вечера.
И сборщик пожертвований удалился бодрым шагом; монаху было уже за
пятьдесят, но выглядел он еще очень моложаво. Едва потеряв из виду стены
монастыря, он заметил в ста шагах от себя высокого человека, быстро
приближавшегося к нему; в правой руке мужчина держал тяжелую палку, а в левой -
платок, которым он то и дело вытирал пот, струившийся с лица.
"А! Так я и знал, - сказал себе монах, - это Бернардо Гавацца. Все очень
просто: поскольку граф ди Мариани смирился с одинокой жизнью в Турине, Бернардо,
естественно, стал хозяином на вилле Сантони. К несчастью для него, он устроил
все без меня, решив, что достаточно силен и может пренебречь моими советами.
Однако этой давней тайне, этому беззаконию должен быть положен конец, и,
кажется, мы к нему приближаемся".

Затем громким голосом сборщик подаяний окликнул путника и, когда тот
подошел совсем близко, заговорил с ним:
- Такая рань, а ты уже в пути, друг Бернардо!
- Что тут особенного? Вы ведь тоже в дороге, преподобный отец, и вряд ли
это кого-нибудь удивит.
- Это естественно для меня: монастырь остался без хлеба, уже давно
Всевышний не посылает своим чадам манну небесную, словно росу. Так что я вышел
из монастыря, убежища, дарованного мне Богом, а ты, судя по всему, идешь от
виллы Сантони, откуда граф Мариани прогнал тебя больше десяти месяцев назад и
где я запретил тебе появляться... Ты оттуда идешь, признавайся?!
- Вы слишком любопытны нынешним утром, преподобный отец, - нахмурив брови,
ответил Бернардо, и его пальцы сжали короткую палку, которой он был вооружен.
- Что поделаешь, любезный сын мой! В моем возрасте не меняют привычек, а я
всегда стремился докопаться до того, что хотят скрыть от меня.
- Остерегайтесь, преподобный отец, бывают обстоятельства, когда это может
навлечь на вас беду.
- Дитя! - сказал монах, гордо выпрямившись. - Храни тебя Бог, если ты
попытаешься бороться против меня; прими мой совет и последуй ему: никогда больше
не появляйся на вилле Сантони, откуда ты идешь и где, я уверен,, ты провел ночь.
При этих словах тень пробежала по лбу Бернардо; из-под черных бровей его
глаза метали молнии, а палка, которой он воспользовался как оружием, просвистела
в воздухе; но монах уже приготовился к обороне: загородившись сумой как щитом,
он одной рукой отразил предназначенный ему удар, а другой - в ту же секунду
схватил противника за горло и опрокинул его к своим ногам.
- Я мог бы убить тебя, мерзавец! - сказал он, достав из-под сутаны длинный
нож. - Пожалуй, мне даже следует это сделать...
Бернардо пришел в ужас; он не мог перевести дыхания, и смерть предстала
перед ним во всем своем отвратительном облике, а ведь ему было всего двадцать
пять лет.
- Пощадите! Пощадите! - бормотал он сдавленным голосом.
- Хорошо, я не трону тебя, но при одном условии: ты честно ответишь на все
вопросы, которые я сейчас тебе задам.
- Преподобный отец, я исповедуюсь вам.
- Это будет слишком долго, и дорога не очень подходит для такого дела.
Поднимись, сядем на краю вон того рва, и ты прямо ответишь на мои вопросы,
большего я не требую.
С этими словами монах подал молодому человеку руку, тот проворно вскочил,
и они пошли к месту, указанному страшным сборщиком подаяний.
- Прежде всего, - начал монах, не выпуская из рук свой длинный нож, - как
мне кажется, на вилле Сантони определенно случилось нечто чрезвычайное.
- Преподобный отец, там произошло самое обычное и естественное событие:
графиня Мариани родила ребенка мужского пола.
- Которому ты приходишься отцом?
- О! Ваше преподобие, вы говорите что-то чудовищное!
- Напротив, я тебе сейчас докажу, что все необычайно просто. Два года
назад граф Карло Мариани взял в жены Анджелу, дочь маркиза Спенцо, умершего
несколько месяцев спустя. От этого союза родился мальчик, ему сейчас чуть больше
года... Тогда ты служил простым скотником у семейства Спенцо...
- Все так, падре: я ухаживал за скотиной, но был способен на большее, что
и доказал.
- На чуть большее и значительно худшее, Бернардо! Не будем торопиться:
солнце только встает на горизонте, поэтому слушай и наберись терпения. Я так
хочу! Анджела Спенцо в шестнадцать лет была живой, пылкой, жадной до
удовольствий. Ее отец стоял на краю могилы и не мог быть наставником дочери в
делах этого мира. Вот почему стремления юной особы изменились; вместо того чтобы
обратить свой взгляд вверх, она его опустила, и он упал на тебя...
- О падре! Падре!
- После этого ты уже не работал на скотном дворе, тебя научили читать,
писать, ты стал доверенным лицом в Сантони.
- Ваша правда, преподобный отец, но что тут плохого?
- Мы сейчас подойдем к этому, сын мой. Вскоре граф Мариани попросил руки
Анджелы, получил ее, и, как я только что сказал, по истечении первого брачного
года родился ребенок; но задолго до этого доброе согласие между супругами было
нарушено; граф уехал в долгое путешествие и как раз сегодня исполнилось семь
месяцев с тех пор, как он вновь появился на вилле Сантони, а через три дня снова
покинул ее, чтобы поселиться в Турине, где он и находится по сей день... Все
точно, Бернардо, не так ли?
- Увы, преподобный отец! ..
- Да, все так и было, но этой истории надо положить конец: дитя
прелюбодейки должно исчезнуть.
- О-о!
- Так надо, Бернардо; тогда все будет кончено и, быть может, душевный
покой и счастье вновь воцарятся в этой семье.
- О отец! Но ребенок полон жизни, крепок и здоров...
- Он дитя преступления, Бернардо, и Бог проклял его еще до рождения; это
мое последнее слово. К тому же, чего стоит жизнь новорожденного, который еще не
осознал, что он живет? .. Сегодня вечером я дам тебе то, что нужно, чтобы вопрос
о младенце больше не возникал. Ты придешь к воротам монастыря и попросишь
пропустить тебя внутрь, понял?

- Я вынужден безоговорочно повиноваться моему властелину.
- И ты исчезнешь с виллы Сантони и никогда туда не вернешься, так?
При этих словах Бернардо рванулся как тигр, но сборщик подаяний вскочил на
ноги одновременно с ним.
- Я требую этого, и так должно быть, - продолжал он, потрясая ножом.
- Значит так и будет, - ответил Бернардо, в отчаянии уронив голову на
грудь, - но мне все же придется пойти сейчас в Кивассо, хотя бы для того, чтобы
отвести подозрения.
- Иди же, я тебя не держу.
- О преподобный отец, я знаю, что нахожусь в вашей власти, вот уже
четверть часа мне кажется, что я это не я, а просто какая-то тень.
- Таким ты и должен быть, Бернардо, оставайся в роли тени, если хочешь
жить.
Сказав это, монах поднялся, жестом указал Бернардо дорогу в Кивассо, а сам
пошел по направлению к вилле Сантони.
Какое чувство, какой интерес Луиджи были задеты в этом деле? Почему он с
такой энергией и страстью вмешался в судьбу Бернардо и обитателей Сантони? Это
станет ясно из дальнейших событий.
Когда брат Луиджи подошел к вилле Сантони, в доме царил глубочайший покой;
сначала ему сказали, что графиня Мариани слишком плохо себя чувствует и не может
принять его как обычно.
- Ну-ну, - ответил он, отстраняя рукой слугу, говорившего ему это, - мне
надо повидать маркизу Спенцо, и вы прекрасно знаете, что нет нужды докладывать
обо мне или показывать дорогу.
Сказав это, Луиджи бросился на лестницу, и не прошло и минуты, как он уже
входил в комнату маркизы ди Спенцо, матери графини Мариани, так плохо
чувствовавшей себя в это время.
- Как вы меня напугали! - воскликнула вдова, увидев, кто вошел. - Ужасно,
когда людей берут штурмом.
- Ах, дорогая моя Паола, разве вы не привыкли, что я всегда так появляюсь
в трудные минуты?
- Не знаю, что сказать... Но сегодня...
- Сегодня, сударыня, торжественная дата, годовщина того дня, когда перед
лицом Неба и по его велению вы вручили себя мне, а я отдал себя вам... Быть
может, для вас это не более чем смутное воспоминание, но в моей душе оно не
стерлось.
- О Луиджи! Как жестоко с вашей стороны говорить мне об этом в такую
минуту!
- Но в этих словах, Паола, вся моя жизнь, в которой нет ничего, кроме
самоотречения и преданности вам. Надо ли снова называть вещи своими именами? ..
Двадцать лет назад, на свое счастье или на свою беду, я повстречал вас во Дворце
дожей в Венеции: вы были дочь знатного вельможи, а я всего лишь состоял служащим
посольства; любовь заставила нас преодолеть разделяющее нас расстояние, вы стали
моей; но проклятие! Через два месяца, подчинившись воле отца, вы вышли замуж за
маркиза ди Спенцо... О! Какой ужасный пыткой это было для меня! .. Однако между
нами не все еще было кончено: вы носили во чреве плод нашей любви, и в
отсутствие вашего мужа, выполнявшего важную дипломатическую миссию, я один
оказался около вас, когда на свет появилась Анджела.
- О! Пощади, пощади, Луиджи! Это ужасно.
- Ужасно для вас, сударыня, не спорю, но что касается меня, то лишь это
воспоминание и заставляет меня сегодня дорожить жизнью... Вы лежали здесь,
слабая, но с улыбкой на устах; когда я, тайком следивший за вами, услышал первые
крики ребенка, странная мысль пронеслась у меня в голове: без колебаний я достал
спрятанную у меня под одеждой печать с гербом моей семьи, последним отпрыском
которой я являюсь, подержал ее над пламенем свечи и, когда она раскалилась,
приложил ее к тельцу нашего ребенка, под правым соском девочки.
- Вы сделали это! ..
- Сделал, сударыня, предвидя то, что случилось сегодня; кому нужны были бы
мои советы, мои мольбы без этого доказательства?
- Луиджи, заклинаю вас, пощадите!
- О сударыня! Разве вы не понимаете, что счастье нашего ребенка мне дороже
всего? Иначе зачем бы я пришел сюда?
- Так помогите же нам, мой добрый Луиджи, я ведь вижу, что вам все
известно.
- Значит, я снова стал вашим добры м Луиджи?
- О Луиджи! Можете ли вы поверить, что когда-нибудь перестали быть дороги
мне? Разве нас не соединяет одна из тех нитей, которые ничто не может разорвать,
даже смерть? ..
Да, Анджела виновна, очень виновна... но неужели у меня... у нас достанет
смелости осуждать ее?
Умоляющий голос женщины, которую он так любил, произвел на монаха
сильнейшее впечатление.
- Успокойтесь, Паола, - сказал он маркизе, беря ее руки в свои и нежно
сжимая их, - я спасу ее... Ребенок родился раньше срока, следовательно...
- Вы ошибаетесь, Луиджи...

- Но так должно быть.
- Друг мой, вы меня пугаете.
- О, эти женщины! Вы были хладнокровны, когда я жертвовал ради вас своей
свободой, будущим, всей жизнью, а сейчас приходите в ужас, думая о каком-то
зародыше, не успевшем увидеть дневной свет, да ему и не положено его видеть, вы,
конечно, понимаете это.
Луиджи произнес последние слова таким властным тоном, что маркиза не
осмелилась возразить; она ждала, дрожа от страха, какое последнее слово скажет
монах об участи несчастного ребенка, который только что родился и которому уже
вынесен смертный приговор, но Луиджи замолчал, и надолго, а потом вдруг спросил,
сообщили ли графу Мариани о родах Анджелы; маркиза ответила, что она пока не
успела написать ему.
- Прекрасно, - ответил он, - сегодня не пишите; завтра ваше письмо станет
длиннее на несколько строк, и вам больше не придется думать об этом.
- Останетесь ли вы с нами до завтра, чтобы поддержать меня в таких
прискорбных обстоятельствах?
- Нет, Паола, в этом нет необходимости; но человек, на чью преданность вы
привыкли полагаться, в последний раз проведет ночь в этом доме; затем он
вернется в ваше имение в Кивассо, которым, судя по всему, распоряжается как
хозяин, если только вы не возложите на него управление вашей резиденцией в
Турине, и он останется там до тех пор, пока волею обстоятельств не вернется
окончательно к своему первоначальному состоянию, из какого вы, к несчастью,
вытащили его.
- А, понимаю, вы говорите о Бернардо Гавайца... Пощадите, Луиджи, проявите
милосердие к человеку, так преданному нам; я уверена, что он, не колеблясь,
пожертвовал бы жизнью, чтобы услужить мне и дочери. Разве недостаточно того, что
мой зять, граф ди Мариани, прогнал его, запретив навсегда появляться здесь?
- Бернардо придал этому приказу большое значение, не так ли?
- Нет, он ему не подчинился, он знал, что Анджела страдает, понимал, что в
некоторых случаях мы могли рассчитывать только на его силу, решительность,
преданность, и он вернулся... О! Не торопитесь осуждать нас, вы не знаете, что
собой являет так называемый граф Карло Мариани, которой представился нам как
дворянин, а на самом деле всегда был последним мужланом. Он ведь пытался вначале
навязать нам образ жизни безродных буржуа, к которому привык: появлялся перед
молодой женой и садился за стол в сапогах, перепачканных в хлеву навозом,
говорил только о пахоте, удобрениях, быках и овцах, а арендаторы ею земель
становились его ближайшими друзьями, если только они платили в срок, поскольку
из-за отвратительной скупости в его душе никогда не оставалось места для
жалости. Судите сами, как мы обрадовались, узнав, что он и в самом деле не
дворянин, а имя, которым он прикрывается, происходит всего лишь от названия
имения, купленного его отцом, который в течение двадцати лет на глазах у всех
торговал в генуэзском порту. За этим открытием последовало судебное
разбирательство. Мы обратились к правосудию с просьбой расторгнуть этот
отвратительный брак и послали прошение его святейшеству папе, ведь только он
один может окончательно разорвать узы, связавшие супругов у алтаря. Мариани не
снизошел до оправданий и неожиданно отправился в дальнее путешествие, затем,
несколько месяцев назад, вернулся и осмелился снова поселиться на этой вилле,
являющейся частью приданого моей дочери, и даже попытался вновь завоевать
расположение Анджелы. Не преуспев в этом, он стал осыпать мою бедную дочь
грубейшими угрозами: Гавацца, однажды услышавший их, не смог сдержать
негодования и позволил себе сказать, что такие слова - ярчайшее доказательство
отсутствия благородной крови в нем. Мариани прогнал его; но я, обладая
независимостью, вновь взяла его на службу и доверила ему управление моими
владениями в Кивассо. А теперь Мариани угрожает нам тем, что по возвращении
возьмет в свои руки имение Сантони, в котором, по его словам, сосредоточены его
собственные богатства и богатства жены, и будет лично управлять им... Так
постарайтесь же понять нас, Луиджи, могли ли мы, пребывая в столь тяжелых
обстоятельствах, отказаться от поддержки добрейшего человека, готового защищать
нас от материальных посягательств, которыми нам угрожают?
- Я все понял, маркиза, но именно потому, что Мариани выглядит столь
угрожающе, важно переиграть его по всем пунктам; а это значит, что Гавацца,
проведя в Сантони только одну следующую ночь, должен уехать и никогда сюда не
возвращаться... Так надо, Паола, и он поступит именно так, вам даже не придется
просить его об этом, могу нас заверить... А теперь, госпожа маркиза, Луиджи
исчезает, с вами остается лишь сборщик подаяний, умоляющий вас наполнить как
можно полнее суму, которую он носит во искупление своих грехов.
- Это уже сделано, дорогой брат, и я надеюсь, там всего вдоволь; но почему
вы покидаете нас так скоро?
- Я ухожу прямо сейчас, Паола; прежде чем вернуться в монастырь, мне нужно
хотя бы показаться в какой-нибудь соседней деревне... Не следует пренебрегать
такими мелочами, вы в этом когда-нибудь убедитесь.
В ту же минуту слуга принес тяжело нагруженную суму; монах, тем не менее,
легко водрузил ее на плечо; затем, воздев руку, он тихим голосом благословил
маркизу и вышел.

* XI

- Эй, Пьетро, - позвал преподобный отец Луиджи, войдя в комнатушку
монастырского привратника, - десятая доля всего - твоя, но поторопись, забери
свое, а остальное - на кухню, там, наверное, заждались.
Пьетро набросился на суму с жадностью охотника, поймавшего долгожданную
добычу. Однако ее содержимое сразу же поставило его в несколько затруднительное
положение.
"Пять бутылок доброго старого вина, - рассуждал он, - как отделить от них
десятую часть? .. Вычислять у меня времени нет, поставлю-ка одну сюда, а от
остальных ничего не возьму, из скромности... Пять окороков, три каплуна, два
зайца, всего - шесть штук, одна часть полагается мне, но какая? .. Возьму-ка я
по штучке от каждого вида, чтобы не ошибиться..."
На этом этапе столь честного дележа раздался удар молотка; Пьетро скорчил
довольно отвратительную мину и бросился открывать дверь; на пороге появился
Бернардо Гавацца: он был бледен, в его глазах, казавшихся темнее обычного, можно
было прочесть суровую, но твердую решимость.
- Вот и я, - коротко сказал он.
- Прекрасно, - ответил Луиджи, - такая точность - хорошее
предзнаменование... Давай-ка, Пьетро, убери все это; поточнее сосчитаешь в
другой раз.
- Как вам будет угодно, преподобный отец, - ответил привратник, проворно
вывалив в углу половину содержимого сумы.
Добросовестно выполнив порученное дело, он поспешил отнести остальное на
кухню; в это время Луиджи, за которым следовал Бернардо, отправился в лазарет,
где хранилось множество лекарств, доверенных его учености. Луиджи был очень
образован: химия в то время находилась еще в зародыше, но у него уже имелись
важнейшие вещества, и он часто изготавливал такие смеси, которые по достоинству
мог оценить лишь он один.
- Держи, - сказал он Бернардо, доставая из шкафа пузырек размером в палец,
- одна капля жидкости из этого флакона на губах ребенка, и то, что завязалось
вчера, развяжется сегодня.
- О преподобный отец! - печально заметил Гавацца. - Неужели вы не простите
несчастное дитя?
- Это невозможно, Бернардо! Все, и прежде всего ты, заинтересованы в том,
чтобы он исчез как можно скорее. Разве ты не знаешь, что граф Мариани настороже
и ему почти все известно? Что произойдет, если мы не будем действовать
решительно? Р

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.