Жанр: Классика
Царица сладострастия
... о
Франции! О Боже! Почему я не там, не в своей бедной Франции! А Бабетта уже
встала?
- Кажется, да, мадемуазель.
- Пусть тогда и она придет. Марион пошла выполнять приказание. Бедняжка
Бабетта избегала меня с самого начала нашей поездки; я не понимала причины столь
явного безразличия. Теперь мне известно, в чем было дело: эта замечательная
женщина приберегала себя для трудных времен. Она боялась оказаться между мною и
мужем в роли ненужной советчицы; Бабетта предвидела, что девушку, оторванную от
родных и оказавшуюся во власти чужих людей, ждут тяжелые испытания. Но, прежде
чем давать советы, она хотела знать, как использовать свое влияние. Поэтому в то
утро она пришла лишь для того, чтобы осведомиться о моем здоровье и осмотреть
мой наряд; я засыпала ее тысячью вопросов, но напрасно. Заботливо оглядев меня,
она ограничилась короткими и пустыми ответами.
- Но господин ди Верруа, господин ди Верруа, - повторила я, теряя
терпение, - неужели я не увижу его? Пойди за ним, Бабетта, скажи, что я жду его.
Я трижды посылала за ним, но безрезультатно; на четвертый раз Бабетта
вернулась и сказала мне, наконец, что граф находится у своей матери и придет
повидать меня после того, как выйдет от нее.
- Вечно с ним его мать, Бабетта! Но он ведь не ее муж.
- Наверное, господину графу надо обсудить с ней важные дела, - сказала мне
Бабетта, - следует и об этом подумать, сударыня, не стоит мучить себя, чтобы не
волновать господина графа.
Увы! Во мне было так мало терпения, столь необходимого женам, особенно в
моем положении. Я была горячей, вспыльчивой и ревнивой, как тигрица, - и это еще
слабо сказано.
В то время я уже испытывала к г-ну ди Верруа довольно сильное чувство,
предвещавшее многое в будущем, и том числе и склонность к ревности, которой,
вероятно, я обязана всеми моими ошибками. Нетерпение и гнев по поводу столь
открытого посягательства на мое счастье терзали меня; еще немного и я, наверное,
позволила бы себе выходку, подобную вчерашней: пошла бы сама за г-ном ди Верруа
к его матери, но в эту минуту он вошел.
Муж холодно поцеловал меня в лоб, а я жестом попросила Бабетту и Марион
оставить нас наедине. Он прохаживался по комнате и выглядел очень смущенным. Я
смотрела, как он ходит взад-вперед, и задала ему десятка два вопросов. Но он
продолжал шагать, не отвечая мне. - Но, сударь, объяснитесь же, - настаивала я,
тормоша Жаклин, которая была здесь ни при чем, хотя именно на нее я вылила весь
избыток своего гнева. - Почему я не видела нас со вчерашнего дня? Почему ваша
досточтимая матушка, объявившая меня хозяйкой дома, оставила за собой право
разлучать нас? Что я ей такое сделала? Скажите!
- Дорогая графиня, - ответил мне муж, - придется упрятать принцессу
Баварскую.
- Но почему? Она мой единственный друг, и вы хотите разлучить меня с ней!
- Пусть она поживет в одной из дальних комнат, куда сможем приходить
только мы с вами, я так хочу и охотно соглашусь на это; но следите за тем, чтобы
ее никто не увидел, даже ваши горничные-итальянки.
- Почему?
Господин ди Верруа рассмеялся:
- Боже мой, я скажу вам, почему, дорогая графиня: потому что в Пьемонте
замужние дамы не играют в куклы.
- Достаточно, сударь. Речь идет сейчас не о Жаклин, а о нас, о вашей
перемене по отношению ко мне. Быть может, вы считаете меня слишком маленькой,
чтобы заметить это и понять причины происходящего? Ваша досточтимая матушка не
любит меня; ваша досточтимая матушка хочет помешать вам быть со мной; ваша
досточтимая матушка желает царить в этом дворце и сделать из меня абсолютно
покорную служанку, склоняющуюся перед ее величием. Так вот, этого не будет,
слышите, господин граф; пусть она оставит себе свое величие, я на него не
притязаю, я бы предпочла побольше свободы! Но вы, вы! Вы же мой муж, а я ваша
жена, и вы должны любить меня, а не свою мать, если, конечно, не задались целью
сделать меня несчастной; вы должны обращаться со мной так же как обращались в
Париже, быть таким, каким были в начале, а не в конце поездки. Согласны?
Я никогда не видела, чтобы мужчина смущался так, как это произошло с
бедным графом во время этой семейной сцены. Тем не менее он уже был готов
объясниться со мной, но в это мгновение вслед за конюшим, открывавшим перед ней
двери, вошла г-жа ди Верруа в сопровождении двух компаньонок.
Она была в парадном платье и собиралась ехать ко двору.
Я и не подумала извиниться перед ней за то, что до сих пор не повидалась с
нею и не засвидетельствовала ей своего почтения; в данную минуту она была мне
совершенно ненавистна и я скорее бросила бы в ее адрес оскорбления, нежели
комплименты.
- Надеюсь, дочь моя, - сказала она, войдя в комнату, - что вы скоро будете
готовы и не заставите ждать ее королевское высочество. Я отправляюсь во дворец;
но предупреждаю вас, что через два часа вы должны присоединиться там ко мне.
Слова "дочь моя" прозвучали как шпильки, а слово "должны" усугубило такой
смысл.
Будь я на три-четыре года постарше, я бы лучше знала, как себя вести, не
смолчала бы, а ответила и, возможно, спасла бы свое будущее.
Но что, по-вашему, могла я ответить в свои тринадцать с половиной лет? В
миг затишья, последовавшего за ее указанием, взгляд свекрови упал на
бедняжку Жаклин, и я увидела, как вздрогнул мой муж, с беспокойством
следивший глазами за графиней. Вдова устремилась к дивану, на котором лежала
невинная принцесса, и, приподняв ее, с презрительной миной спросила, не ожидаю
ли я в ближайшее время рождения дочери.
- Предусмотрительность - хорошее качество, - продолжала графиня, - она
доказывает, что вы умеете думать о будущем: привезти из Парижа игрушки для своих
детей, едва успев выйти замуж! Ну-ну! Я вижу, что вы будете прекрасной матерью:
повезло же моим внукам. А покамест, - добавила она, повернувшись к одному из
слуг, - унесите это в какую-нибудь дальнюю комнату и пусть игрушку запрут до
того времени, когда она понадобится.
Тон г-жи ди Верруа не допускал возражений. Принцессу Баварскую унесли, и я
ее больше никогда не видела.
Одному Богу известно, что стало с бедняжкой Жаклин.
И если я так подробно остановилась на этом, казалось бы, столь
незначительном обстоятельстве, то только потому, что оно очень сильно повлияло
на всю мою дальнейшую жизнь: дело в том, что, по сути, самодурство моей свекрови
оказалось первым проявлением ненависти, возникшей между нами с этого дня. Отняв
у меня последний залог привязанности моих сестер, воспоминание о моем детстве,
толкнув меня в мою женскую жизнь через ворота слез, свекровь глубоко ранила
меня: она выказала мне свою решимость никогда не считаться со мной, подчинить
своему игу и, наконец, лишить меня всех надежд на счастье.
Я же была настолько бесхитростной, что не смогла скрыть своей ненависти,
жажды бунта, и с этого дня мы со свекровью не обмолвились между собой ни одним
добрым словом.
Вот так из малой песчинки рождается риф.
Теперь мы на время оставим г-на ди Верруа, Жаклин Баварскую и меня и
займемся савойским двором, тем, что тогда там происходило; расскажем о людях,
которые бывали во дворце, и прежде всего о великом государе, прославившем свое
правление с первых же его дней.
* VI
Виктор Амедей II, которого во Франции мы называли господи ном Савойским,
еще находился под опекой ее королевского высочества герцогини-матери; о ней мы и
поговорим в первую очередь, ибо ее королевское высочество была главной фигурой
этого двора. Она величала себя королевским титулом, но на каком основании -
понятия не имею, ибо ее отец был вовсе не король, а милейший герцог Немурский,
которого во времена первого регентства обожали все женщины; да, то были веселые
годы: с утра до вечера все были заняты только тем, что дрались на дуэлях и
занимались любовью, переходили из одного лагеря в другой, сменив любовника или
любовницу; вздыхали вместе, не говоря уж об остальном, с тем, чтобы на следующий
день обменяться пулями из пищали, предварительно договорившись не стрелять в
лицо, так как глазами в те времена дорожили больше, чем жизнью, и
обезображенному мужчине уже нечего было ждать от судьбы, свидетельство чему - гн
де Ларошфуко. Именно по этой причине он стал мизантропом и написал свои
прекрасные максимы, каких никогда бы не сочинил князь де Марсильяк.
Герцог Немурский дрался на дуэли со своим шурином герцогом де Бофором, и
тот, не смущаясь родством, просто-напросто убил его из пистолета, заряженного
тремя пулями. У герцога Немурского остались две дочери: одна из них вышла замуж
за герцога Савойского, сына Кристины Французской, а другая - за Альфонса VI,
короля Португалии. Вторая была решительной особой. Оказалось, что ее муж
неспособен, на ее взгляд, выполнять обязанности супруга и короля. Она расторгла
брак, сослала Альфонса в монастырь и вышла замуж за его брата, наследника трона.
Она выиграла на этом вдвойне: сохранила корону и получила другого мужа.
Сестры очень любили друг друга: с давних пор они замыслили соединить
брачными узами своих детей и как можно теснее сплотить свои государства. Вот
почему ее королевское высочество, ставшая регентшей, и всесильная в своей стране
королева Португалии решили женить Виктора Амедея на португальской инфанте,
которая должна была унаследовать трон. Герцогу к тому времени едва исполнилось
пятнадцать лет. Регентский совет сначала воспротивился этому браку; этот совет,
созданный во исполнение предсмертной воли покойного герцога, состоял из людей
неподкупных, ученых и талантливых, выделявшихся на фоне окружавшей их
посредственности.
Но основным противником сговора был главный актер этой драмы - сам юный
герцог. Ехать в Португалию, чтобы стать там королем, - такая перспектива не
устраивала его: ему пришлось бы покинуть подданных, родину, а главное - свою
первую любовь, ту любовь, что позднее вспыхнет еще раз и очень странным образом;
этой любовью была молодая и прекрасная в ту пору маркиза ди Сан Себастьяно,
находившаяся тогда в самом расцвете того страшного духа интриг и честолюбия,
который позволял ей играть столь важную роль при дворе. Госпожа ди Сан
Себастьяно отличалась непревзойденной ловкостью и хитростью. Она была дочь графа
ди Кумиана, обер-гофмейстера герцогского двора и рыцаря ордена Благовещения, и
числилась одной из фрейлин регентши. Смуглая и подвижная, она выглядела гораздо
моложе своего возраста, и никто бы не догадался, какие затаенные мысли копошатся
в этой хорошенькой головке.
Синьорина ди Кумиана была принята в свиту ее королевского высочества
благодаря покровительству отца. Герцог был еще совсем молод, она тоже. И когда
он стал отличать ее от остальных, уделять ей особое внимание, его семья и
регентша встревожились.
Фрейлины занимали во дворце комнаты, не соединенные между собой; говорят,
молодые люди пользовались этим обстоятельством, а синьорина ди Кумиана была не
строже своих подруг, но, в отличие от них, у нее хотя бы было оправдание. Тот,
кого она любила, и любила всю жизнь (мое свидетельство вряд ли вызывает
сомнение), был не только повелитель для всех своих подданных, не только один из
великих европейских государей, но и человек во всех отношениях выдающийся.
Бедняжка Кумиана, видя, как все покоряются принцу, тоже уступила; она
имела неосторожность показать молодому герцогу дорогу в свою комнату; он
постарался не забыть ее, и после второго посещения неосторожной фрейлине уже не
в чем было ему отказывать.
Для Виктора Амедея наступила пора первых страстей, он только начинал
познавать их. Его возлюбленная была предана ему бесконечно, и хотя он и она были
страстно влюблены друг в друга, они все же ухитрялись скрывать свои отношения до
того дня, когда последствия их свиданий стали заметны, а это было опасно. О том,
что их ждало, страшно было и думать. Кумиана знала своего отца; честолюбие не
могло заглушить у него понятие о чести, и соблазнитель его дочери, будь то принц
или последний мужлан, не дождется от него ни милости, ни прощения.
Оказавшись в столь отчаянном положении, бедняжка, обладавшая большой силой
характера, решила прибегнуть к вернейшему средству. Прежде всего она пригласила
к себе доктора Петекью, чтобы удостовериться в постигшей ее беде, а когда
сомнений не осталось, она, ничего не сказав любовнику, приняла решение, которому
герцог, возможно, воспротивился бы.
Виктор Амедей в то время был целиком во власти своей любви к юной Кумиане
и не имел даже отдаленного представления о намерениях фрейлины. Именно эта
любовь побудила его отказаться от брачного союза, задуманного матерью.
Причину отказа он не называл, выдвинув тысячу других возражений; он
попытался даже сыграть на своей нежной привязанности к матери. Герцогиня была
очень тронута этим, но не сдалась: корона сверкала у нее перед глазами, ослепляя
своими лучами даже ее сердце.
Но прежде чем перейти к описанию истории, позволившей синьорине ди Кумиана
преодолеть щекотливое положение, к которому привела ее любовь, надо немного
рассказать об известной политической комедии - той, что Виктор Амедей разыграл
сам и заставил разыгрывать свою мать в связи с его предполагаемой женитьбой на
португальской инфанте.
В характере Виктора Амедея уже было заметно упорство, которое отчетливо
проявилось позднее в том, как он владел собой и управлял другими. Сначала он
тянул время, затем подыскивал разные отговорки, но прямо не отказывался и
всячески лавировал. Герцогиня-мать терпеливо выслушала его, но затем заговорила
резко, напомнив ему, что она регентша и мать; тогда молодой герцог решил быть с
ней откровенным и раскрыл свои карты.
- Вы моя мать, и я счастлив этим, сударыня, - сказал он ей тоном, в
котором впервые почтение отступило перед решимостью, - но вы остаетесь регентшей
только потому, что мне еще не угодно править самому. Я совершеннолетний с
четырнадцати лет и объявляю вам, что последний из приведенных вами доводов более
не играет роли.
Герцогиня смотрела на него с ужасом.
- Ах, вот оно что! - произнесла она. - Что все это значит?
- Это значит, сударыня, что я не желаю жениться на инфанте, коль скоро вы
об этом спрашиваете; это значит, что я не хочу покидать подданных, ибо они любят
меня и я люблю их; это значит, что землями, передающимися по наследству в
Савойском доме, должен управлять старший в роду, и я не нарушу своего долга по
отношению к моему роду.
- Но, сын мой, это ведь прекрасный союз, о котором можно только мечтать:
исполнились мои самые заветные желания; я не понимаю вашего сопротивления; вы
впервые так говорите со мной. Бунтарство вам не свойственно, оно исходит не от
вас.
- То, что вы называете бунтарством, сударыня, я называю своим правом, и
никто не внушал мне его: оно исходит от меня и ни от кого другого. Вы помните,
как в двухлетнем возрасте я сам надел на себя цепь ордена Благовещения, не
ожидая, пока мне ее дадут. Так вот тот ребенок стал теперь молодым человеком, и
этим все сказано.
- Но Франция, сударь! .. Людовик Четырнадцатый! .
- Сударыня, вы француженка и питаете к Людовику Четырнадцатому больше
уважения, нежели это подобает герцогине Савойской. Но я итальянец; я
полновластный и независимый государь и до сих пор подчинялся лишь Богу и вам.
Впредь я надеюсь полагаться только на Бога и свою шпагу.
Герцогиня Савойская была слишком хитра, чтобы настаивать; она
призадумалась, прекрасно понимая, что ей не удастся диктовать сыну свою волю,
как прежде: сначала он будет молча сопротивляться ей, а затем взбунтуется понастоящему
и будет поступать как ему заблагорассудится.
Несмотря на огромное желание осуществить столь дорогой ее сердцу план,
герцогиня решила, что доверие и нежная привязанность сына стоят жертвы и лучше
сохранить еще на несколько лет возможность спокойно править в Савойе, нежели
ставить эту власть под удар, а затем лишиться всего.
После того как решение было принято, надо было найти выход из
затруднительного положения, в каком оказалась Савойя: обещания были уже даны и
Франция успела выразить свою волю; теперь необходимо было так хитро повести
дело, чтобы, устранив все препятствия, прервать переговоры о браке и ничем за
это не поплатиться. Герцогиня-мать относилась к той категории людей, которые все
решают быстро и умеют выбирать средства для осуществления своих планов. Она
придумала способ, делающий честь ее политическому чутью, хотя об этом мало
известно, ибо подобные факты, как правило, не попадают в анналы истории.
Я же узнала о них от самого Виктора Амедея.
На следующий день герцогиня попросила сына посетить ее по окончании мессы:
она хотела обсудить с ним важные дела. Он пришел и выглядел столь же
непреклонным, как накануне. Герцогиня, заметившая его решимость, была опять
поражена.
Тщедушный ребенок становился мужчиной, тот ребенок, который когда-то чуть
не умер у нее на руках, оказавшись жертвой ее слепой любви и странных лекарств,
какие он принимал. Со дня его рождения до девятилетнего возраста герцогиня
консультировалась со всеми медицинскими светилами Европы, она испробовала все
способы лечения, рекомендованные ими, но тщетно: юный принц угасал.
Однажды его дядя дон Габриель - он был внебрачный сын его деда и очень
любил своего племянника - приехал повидаться с ее королевским высочеством и
посоветовал ей пригласить никому не известного человека, избавившего его от
тяжелого желудочного заболевания совершенно особым способом лечения и ухода.
- Это прекрасный, великолепный врач; среди ученых он не пользуется большим
авторитетом, но зато очень популярен среди народа в Турине, я за него ручаюсь.
Вы же знаете, сударыня, как я люблю моего досточтимого племянника, как мне
дорого его драгоценное здоровье, и должны поверить мне, если я прошу вас
испытать моего Петекью.
Обрадованная тем, что обнаружился еще один врач, с кем она прежде не
советовалась, и доверявшая, как господин Арган, оракулам "достойниссиме
факультете", герцогиня Савойская преисполнилась надежд и, громко закричав,
потребовала немедленно привести его. Дон Габриель постоянно держал врача при
себе и в тот же вечер привел его. Петекья осмотрел, прослушал, прощупал больного
ребенка и вместо всяких снадобий, трав, эликсиров прописал иной режим питания,
велел кормить его не кашей, а великолепными хлебными палочками, которые в Турине
называют "гриссини".
За два месяца, избавившись от лекарств и полюбив хлебные палочки,
королевский отпрыск сделался сильным, здоровым и, судя по всему, мог прожить еще
сто лет. Благодарный герцог Амедей навсегда сохранил особое пристрастие к
"гриссини" и никогда не ел другого хлеба.
Итак, после разговора, который я привожу, ее высочество герцогиня впервые
осознала, что ей придется считаться со своим сыном.
Она приняла его с такими церемониями, к каким он не привык, но сделал вид,
что не замечает этого, чтобы не отказываться от этого ритуала и вместе с тем не
рассыпаться в благодарностях.
- Со вчерашнего дня я много думала, сын мой.
- Счастлив это слышать, сударыня; вы так мудры, что ваши размышления могут
быть лишь благотворны.
- Вы очень решительны, сударь, и, судя по всему, ваша воля для вас закон.
- Сударыня, я учусь быть таким, каким должен стать когда-нибудь, а именно:
способным приказывать другим, поэтому я приказываю самому себе, лучшего способа
ведь не придумаешь, не так ли?
- Вы приказываете самому себе? .. Однако в данном случае вы оказываете
сопротивление мне, отвергаете корону только потому, что какая-то честолюбивая и
легкомысленная особа забавляется, пробуждая в вас желания, свойственные
молодости, дабы руководить вами и направлять вас, как ей хочется. Не надейтесь
обмануть меня, я ваша мать и повелительница в Турине, я знаю все: от меня ничего
не скрыто.
Поняв, что его игру разгадали, принц покраснел, но не смутился.
- Прекрасно, сударыня, так что же вы хотели мне сказать? - спросил он,
желая этим подчеркнуть, что она до сих пор еще ничего не сказала или что все ею
сказанное - пустые слова. Герцогиня поняла его, однако во время этой встречи
один старался перехитрить другого.
- Я действительно хотела поговорить с вами, сударь, о том, что сочла своим
долгом удовлетворить ваше желание: поскольку брак с кузиной вам совсем не по
душе, он не состоится.
Герцог поклонился:
- Чтобы быть в этом уверенным, мне не требовалось согласия вашего
высочества.
Таким образом, герцог опять сумел оттолкнуть свою мать и она вынуждена
была проглотить эту обиду, как и все остальное. Он не оставлял ей даже
возможности простить его, ибо простил себя сам.
- Не знаю, так ли уж вы были уверены в этом, как вам теперь кажется,
сударь; но в любом случае исполнять вашу волю придется вашей матери, и вы
окажете мне честь, согласившись с этим.
Принц снова поклонился, но на этот раз молча.
- Угодно ли вам признать это? - добавила герцогиня, видя, что сын не
отвечает ей.
- Я готов, сударыня.
- Поскольку мы уже дали слово, надо сделать вид, что нас вынуждают
поступить иначе, не так ли?
- Слово дали вы, сударыня.
- Пусть так! Но до сих пор мое слово было одновременно и вашим, словом
герцога Савойского, не забывайте этого. Следовательно, надо сделать так, чтобы
решение казалось вынужденным и наша честь не была задета; видимо, только наши
подданные могут возложить на себя это бремя.
- Я согласен с вами.
- Подчинимся же воле подданных. Иначе король Франции не простил бы нам, а
он очень близкий сосед, могущественный и опасный!
- Я не люблю короля Франции, матушка, он слишком много мнит о себе, потому
что никому не удается победить его; дайте мне время, и я скоро попытаюсь сделать
это.
- О! Будьте осторожны!
- Я пока еще не правил самостоятельно, сударыня, и не пугайтесь, пока не
увидите, как я это буду делать.
Получив отпор по всем вопросам, регентша свела разговор к задуманному ею
плану: она представила его сыну во всех подробностях, с такой ясностью и
четкостью, что он не удержался и похвалил ее. Герцог одобрил план и еще долго
обсуждал его с регентшей. Роли были распределены: за исключением матери и сына,
все действующие лица были искренними и вели себя по совести, в полном убеждении,
что они действуют по собственной воле, подчиняясь внутреннему порыву.
На этом примере герцог Савойский под руководством ловкой любовницы и
многоопытной матери учился политическим интригам, что было хорошей школой для
него. Упомянутые события происходили примерно за год до моего приезда, и они
были изложены мне в мельчайших подробностях как жертвами обмана, так и самими
обманщиками.
* VII
К концу 1680 года собрание выборных от сословий Португалии торжественно
объявило об одобрении намеченного брака. Когда новость облетела Турин - а это
произошло за несколько дней до разговора, приведенного выше, - итак, повторяю,
когда эта новость облетела Турин, взбудоражилась вся страна. Все помнили о том,
как прежние испанские короли правили в Неаполе и Милане, и понимали, чего можно
ожидать в Пьемонте от вице-короля Португалии.
Вначале регентша осторожно препятствовала распространению этих слухов. Но
теперь, напротив, ловкие агенты нашептывали повсюду, что нельзя допустить
отъезда принца, нужно изо всех сил протестовать против его удаления и что, в
конце концов, Виктор Амедей, сын местных герцогов, принадлежит народу, у
которого никто не имеет права отнимать его; что жителям Пьемонта и Савойи лучше
всем как один подняться, чем примириться с изгнанием их принца.
Маркиз ди Пьянджа и маркиз ди Парола возглавили сопротивление: это были
именитые и влиятельные синьоры. Герцогиня-мать и молодой герцог не могли и
желать ничего лучшего, ведь эти люди действовали по собственному побуждению.
Они так активно и искусно убеждали всех, что выборные от сословий Пьемонта
и Савойи собрались, чтобы выразить свое несогласие, и в полном составе явились
во дворец, чтобы вручить регентше прошение, на которое она не обратила внимания,
заявив, что решение о браке уже принято и что вся Европа знает об этом и
одобряет его, а потому она не желает слушать никаких возражений.
- Да, сударыня! - воскликнул маркиз ди Пьянджа. - Европа сказала свое
слово, но не Пьемонт и не Савойя, хотя никого, кроме них, это не касается.
Поэтому, сударыня, если вы не хотите, чтобы случилось великое несчастье,
пожалейте нас и не настаивайте на столь жестоком решении.
Но регентша, напротив, ответила, что решение уже принято и она будет на
нем настаивать; выборные от сословий ушли разочарованные и чуть ли не
взбешенные; они собрались у Паролы, где высказывались самые противоречивые
мнения.
- Все дело в регентше, это она велит заключить брак, - кричали со всех
сторон, - но наш герцог не хочет покидать нас.
- Правильно, - говорил кто-то другой, - вы видели? У него были слезы на
глазах, когда ее королевское высочество говорила с нами.
- Надо встретиться с ним без нее! - послышалось два или три голоса.
- Да, без нее, пусть он выслушает нас, - подхватило большинство, - и
скажет, каковы его подлинные намерения, ведь он наш повелитель, и если наш
герцог прикажет не отпускать его, мы сделаем это даже вопреки герцогине.
И, словно одержимые, они начали выкрикивать хором:
- Наш герцог! Наш герцог!
Эти крики раздавались по всему городу; принц и регентша следили за
развитием событий и, когда почувствовали, что время пришло, сделали последний
ход. Герцогиня-мать уехала на неделю к моей свекрови в Верруа под предлогом
визита вежливости, а также для того, чтобы осмотреть крепость, которую пришлось
бы защищать в случае возможной войны. Виктор Амедей остался в Турине, и в тот же
вечер депутация синьоров во главе со славным Пьянджей и великолепным Паролой -
высокородными марионетками, веревочки которых герцогиня держала в своих руках, -
явилась во дворец и потребовала встречи с юным принцем. Виктор Амедей заставил
долго упрашивать себя, хотя ждал их с нетерпением, спрятавшись за шторой, и
видел, как они пришли.
Синьоры так распалились, что чуть не взломали дверь, а затем бросились к
его ногам, умоляя.
- О ваша светлость! - возопили они в один голос. -
Смилуйтесь; останьтесь с нами! Во
...Закладка в соц.сетях
