Жанр: Классика
Ашборнский пастор
...ла, за исключением
того, что придал им бледность; особенно хорошо сохранились руки: эти руки,
которыми так гордился поэт-аристократ, ничего не утратили в своих утонченных
формах.
Только волосы тридцатисемилетнего Байрона стали почти седыми. Каждый из
этих волос мог бы поведать о страдании!
Когда тело Байрона доставили в Лондон, из сотен глоток вырвался покаянный
крик:
- Байрона - в Вестминстер! ..
Но Байрон являл собою такую стойкую нравственную, социальную и
литературную оппозицию всем английским привычкам, что существовала опасность
услышать отказ правительства, и семья поэта заявила, что он будет захоронен в
склепе своих предков в Хакналле, около Ньюстеда.
Да и было бы странно видеть, как автор "Марино Фальеро" уснет вечным сном
между Генрихом VIII и Гарриком.
В двенадцать часов дня похоронный кортеж, покинув Лондон, направился к
Ноттингему; никогда еще даже королевский кортеж не собирал на своем пути такие
толпы.
Полковник Ли, зять Байрона, возглавлял траурную процессию.
В шести каретах, следовавших на ними, находились самые знаменитые
представители английской оппозиции: господа Хобхауз, Дуглас Киннэрд, сэр Фрэнсис
Бердетт и О'Мира, врач, лечивший Наполеона на острове Святой Елены.
Затем в собственных экипажах ехали герцог Сассекский, брат короля, маркиз
Ленсдаун, граф Грей, лорд Холланд.
Процессию замыкали два греческих посланника.
Греки отправили тело Байрона в Англию, но его сердце оставили в своей
стране.
К тому же они заявили, что дочь поэта Ада становится приемной дочерью
Греции.
Похоронному кортежу потребовалось пять дней, чтобы из Лондона доехать до
маленькой хакналльской церкви, где и были отданы последние почести останкам
прославленного поэта.
Его тело опустили в склеп, где уже покоились его предки и его мать. Своего
рода ризничий, сумевший понять мою речь лишь в результате моих
неимоверных усилий, провел меня в святилище и показал мне беломраморную
доску, на которой была выгравирована следующая надпись:
Ниже, в подземелье,
Где погребены несколько его предков и его мать,
Покоится прах
ДЖОРДЖА ГОРДОНА НОЭЛЯ БАЙРОНА,
ЛОРДА БАЙРОНА ИЗ РОЧДЕЙЛА
В графстве Ланкашир,
Автора "Странствий Чайльд Гарольда".
Он родился в Лондоне 22 января 1785 года;
Он умер в Миссолунгах,
В Западной Греции,
19 апреля 1824 года,
Присоединившись к великому делу,
Чьей целью было возвратить Греции
Ее античную свободу и ее былую славу.
*
Его сестра,
Достойная Августа Мария Ли
Установила эту доску, посвященную его памяти.
Только у входа в парк я узнал, что Байрон был погребен в хакналльской
церкви, а не в склепах старинного Ньюстедского монастыря.
Я поспешил в церковь.
Но, когда это паломничество было совершено, не было еще одиннадцати утра,
и я возвратился в замок.
Замок, описанный поэтом, располагался посреди долины с ее тенистыми
холмами, руинами аббатства и озером, на берегу которого, по словам Томаса Мура,
можно было найти могилу бедного Ботсвена.
Было вполне естественно, чтобы я, списав эпитафию поэту, списал затем
эпитафию тому, кого Байрон называл своим лучшим другом.
Я издали узнал надгробный памятник. Около него, опершись на камень, сидела
молодая женщина; двое детей в десяти шагах от нее играли в высокой траве. Она
трудилась над каким-то шитьем, время от времени поднимая глаза, чтобы следить за
детьми и не дать им подойти слишком близко к озеру.
Ее муж неспешно прогуливался с книгой в руке.
Женщина выглядела года на двадцать четыре, ее муж - лет на тридцать, а
дети - на пять-шесть; старшим из них был мальчик, младшей - девочка.
Молодая мать была одета во все белое; голову ее украшала широкополая
соломенная шляпка, какие носят в кантоне Во; две необычайно густые светлые пряди
волос, завитых в букли, ниспадали по обеим сторонам ее головы.
Я назвал бы ее скорее изящной, нежели красивой, и в ее изяществе, как это
свойственно англичанкам, было нечто от изящества растений и цветов.
Я подошел к ней и, поскольку она заслоняла собой надпись, как можно более
любезно попросил ее позволить мне прочесть эпитафию Ботсвену.
Но тут я увидел, что она ни слова не понимает по-французски.
Я же, хотя и читаю довольно бегло по-английски, никогда не мог произнести
ни одной фразы, понятной для британских ушей.
В этом отношении я сознавал всю свою беспомощность; поэтому я не решился
произнести те три-четыре слова, которые, будь они написаны, несомненно смогли бы
передать мою мысль, но, будучи произнесены, не имели бы никакого смысла для моей
собеседницы.
Улыбаясь, она жестом попросила меня набраться терпения и окликнула
мальчика, прибежавшего на дважды произнесенное имя Джордж.
Опиравшаяся на руки и ноги девочка смотрела, как удаляется от нее ее брат.
Молодая женщина сказала мальчику несколько слов, и он повернулся в мою
сторону, устремил на меня свои огромные голубые глаза, приподнялся на цыпочках,
чтобы разглядеть меня получше, и спросил на превосходном французском:
- Сударь, матушка желала бы знать, чего вы хотите?
- Чего я хочу? Сначала, чудное мое дитя, я хотел бы тебя поцеловать, если
твоя матушка это позволит.
- О да! - откликнулся он. И он протянул мне обе руки.
Я поднял его и поцеловал в обе милые полные розовые щечки.
Мать улыбалась, глядя на нас.
Мать всегда улыбается, когда целуют ее дитя.
- А чего еще вы хотите? - спросил меня маленький Джордж, когда я опустил
его на землю.
- Мне хотелось бы, чудное мое дитя, списать несколько строк,
выгравированных на этом камне.
- А, эпитафию Ботсвену?
- Вы знаете о Ботсвене? - удивился я.
- Собака Байрона... да, я о ней знаю.
Затем, повернувшись к матери, он перевел ей мою просьбу на английский.
Молодая женщина улыбнулась, встала, поцеловала мальчика и направилась
напрямик через лужайку к мужу.
- Я вынудил уйти твою маму, мой дружок? - спросил я мальчика.
- О нет, - возразил ребенок, - она пошла за папой. Тем временем девочка
встала на ноги и, семеня, подошла к нам.
- Джордж, - произнесла она по-французски ничуть не хуже брата, - почему
это ты оставляешь меня одну? Разве ты меня больше не любишь?
- Что ты, Ада, я по-прежнему тебя люблю, но меня позвала мама.
- А чего хочет этот дядя?
- Ты же видишь, - объяснил мальчик, - он хочет списать эпитафию бедному
Ботсвену.
- А-а! .. - протянула девочка. - Но зачем это ему?
- Ей-Богу, не знаю... Быть может, чтобы вставить в книгу.
Девочка взглянула на меня с любопытством. Списывая эпитафию славному
ньюфаундленду, я следил за детьми, ничего не упуская из их разговора. Дописав
последнее слово, я поднял голову и увидел рядом со мной женщину и ее мужа в
окружении их детей.
- Сударь, - обратился ко мне муж, - поскольку я наполовину ваш
соотечественник, не позволите ли вы мне предоставить нужные вам сведения?
- То совершенство, с каким вы и ваши дети владеете французским, позволяет
мне присвоить вам титул не только соотечественника наполовину, но и
соотечественника в полном смысле слова, и потому я охотно принимаю ваше
предложение. Только позвольте сказать вам, кто я, с тем, чтобы иметь право
узнать, кто вы.
Я назвал себя.
Он попросил дважды повторить мое имя и, повернувшись к жене, сказал ей
несколько слов по-английски; женщина сразу посмотрела на меня с бесхитростным
любопытством.
- Простите, сударь, - прервал я его с улыбкой, - хотя я и не говорю поанглийски,
но понимаю его достаточно для того, чтобы сказать вам: вы оказываете
мне слишком много чести... Я сюда пришел не как соперник или состязатель; я
здесь в качестве смиренного поклонника и благочестивого паломника. А теперь,
сударь, ваша очередь сказать, кто вы, и объяснить мне, какому счастливому случаю
я обязан радостью встречи с вами.
- Сударь, - ответил он, - имя мое совершенно безвестно: меня зовут Ренье.
По происхождению я француз; но в тысяча шестьсот восьмидесятом году предок моего
деда бежал от преследований, которым подверглись протестанты при Людовике
Четырнадцатом, и обосновался в Англии. С тех времен мои предки, мой дед и мой
отец рождались и умирали на этой свободной земле, настолько по отношению к нам
гостеприимной, что она стала для нас второй родиной, или, вернее, это Франция
теперь не более чем вторая моя родина, так как через три поколения мы стали
английскими подданными, хотя и сохранили обыкновение заключать браки между
людьми из нашей колонии, как ее тут называют. Я первым нарушил это правило,
женившись на англичанке. Я живу в пяти льё отсюда, в деревне Ашборн, где служу
пастором. Ньюстедское аббатство - одно из самых любимых мест для моих прогулок,
и благодаря железной дороге, которая менее чем за час доставляет наше семейство
в эти края, я могу раз в месяц доставить себе удовольствие погулять здесь с
женой и детьми.
- Вы, сударь, большой поклонник автора "Чайльд Гарольда"?
- Да, это так... Это если не самая чистая, то, во всяком случае, самая
яркая поэзия. Впрочем, мой отец, служивший в Ашборне пастором до меня, знавал
Байрона во времена его так называемых безумств; он наблюдал за тем, как
начиналась борьба Байрона с шотландскими журналами; и у меня в доме до сих пор
хранятся первые пятьдесят стихов его сатиры, которые поэт подарил отцу после
того, как прочитал их ему.
- Да что вы?!
- Кроме того, - продолжил молодой пастор, - особое обстоятельство
связывает мою жизнь со смертью лорда Байрона. Я родился семнадцатого июля тысяча
восемьсот двадцать четвертого года, в то время, когда тело великого поэта
опускали в склеп его предков. Мой отец, присутствовавший при погребальной
церемонии, вернувшись вечером домой, обнаружил там нового гостя, и этим новым
гостем был я.
- Мне бы очень хотелось, чтобы вам представился случай заняться этим
фрагментом сатиры, этим первым взрывом гнева, нашедшего столь живой отклик в
Европе и ставшего посвящением Байрона в поэты.
- Вы когда-нибудь видели его почерк?
- Да, конечно... Лорд Байрон бы связан с одним из моих друзей, чье имя,
наверное, немного вам знакомо, поскольку в Англии оно еще популярнее, чем во
Франции: с графом д'Орсе.
- Разумеется, я о нем знаю!
- Уж если у вас есть черновик Байрона, мне хотелось бы посмотреть, легко
ли он работал и много ли делал правок.
- О, вам не следует полагаться на образчик, который у меня в руках: стихи
слагаются легко, когда уязвленного поэта вдохновляет муза, именуемая Мщением. На
пятьдесят первых стихов приходится не более десяти помарок... Однако, если вы
желаете видеть эти стихи... подождите минуту...
И, обратившись к жене, он сказал ей несколько слов по-английски.
- В этом нет необходимости, - вмешался я, засмеявшись, - ведь я принимаю
ваше предложение.
- И это было бы для нас большой радостью!
(Он предложил своей жене привезти меня в Ашборн и предоставить мне
гостеприимство в пасторском доме.)
Затем, словно ему пришла в голову новая мысль, он сказал:
- Отлично! Да, приезжайте, у меня есть для вас подарок!
- Для меня?
- Да... О, только не подумайте, что это стихи Байрона: эти стихи -
семейное наследство и, как вы понимаете... я ими дорожу.
- Будьте спокойны, я не допущу такой бестактности - просить их у вас!
- Прекрасно! Так мы договорились? - спросил он, и его взгляд и интонация
указывали на радость, какую я ему доставлю, если приму его предложение с такой
же искренностью, с какой оно было сделано.
Я протянул ему руку.
- Договорились, - подтвердил я, - я ваш гость до отбытия последнего
поезда.
- Вы возвращаетесь в Лондон?
- Вероятно.
- И, проехав три четверти дороги до Ливерпуля, вы заедете туда?
- Да что мне делать в этом торговом городе?! Я с большим почтением
отношусь к промышленности, но, как и все почтенное, промышленность внушает мне
смертельную скуку.
- Вы не правы: Ливерпуль стоит посмотреть.
- То же самое говорил мне вчера лорд Холланд; он даже вручил мне кредитное
письмо своему банкиру.
- А кому именно?
- Погодите-ка...
Я извлек письмо из кармана.
- Джеймсу Барлоу и компании.
- Улица Голубой Таверны?
- Именно так.
- Еще один довод для поездки в Ливерпуль!
- Вы полагаете, если я не совершу путешествие ради самого Ливерпуля, так
сделаю это ради господ Джеймса Барлоу и компании?
- Для них вы не станете это делать: вы это сделаете ради самого себя.
- Я вас не понимаю.
- Так вот, предположите, например, что в Ашборне я дам вам сюжет для
романа в шести, а то и восьми томах!
- Прежде всего вы доставили бы мне удовольствие, дорогой мой
соотечественник, поскольку сюжет упомянутого вами романа наверняка представлял
бы собой нечто выдающееся.
- И к тому же представьте себе, что эти шесть - восемь томов - не более
чем первая часть.
- Так, понимаю... И что, вторая часть находится в Ливерпуле?
- Да.
- У господ Джеймса Барлоу и компании?
- Точно.
- В таком случае я отправлюсь в Ливерпуль.
- Тогда поехали! Я в этом и не сомневался.
Затем, повернувшись к жене, он добавил по-английски:
- Господин Дюма едет с нами в Ашборн.
Похоже, у нее возникло несколько возражений хозяйственного характера.
- Хорошо, хорошо, хорошо! - повторил пастор по-французски. - Моя жена
содрогается при мысли, что ей придется угощать чем Бог послал столь известного
человека, а я отвечаю ей, что мы вас накормим письмами пастора Бемрода.
- А кто это такой - пастор Бемрод?
- Вы не догадываетесь?
- Нет.
- Это герой вашего будущего романа, характер, замешанный на
доброжелательности, гордыне и простодушии, нечто среднее между Стерном и
Голдсмитом, между "Векфильдским священником" и "Сентиментальным путешествием".
- Так это шедевр?
- Ей-Богу! ..
- Вперед за шедевром! Я его беру.
- Правда, это шедевр в письмах.
- О, какой вопль вырвется у моего издателя!
- Почему?
- Почему? Он в этом ничего не смыслит, но тем не менее вопить будет.
- Но, в конце концов, есть же этому объяснение.
- Дело в том, что у нас существует предубеждение против романов в
письмах... Говорят, они скучны.
- А, да, я понимаю: из-за "Клариссы Гарлоу" и "Новой Элоизы"... Вы
опрокинете эти предрассудки, опубликовав роман в занимательных письмах: вы ведь
сочиняли вещи более трудные!
- Ну уж! ..
- К тому же, когда вы прочтете письма, это ничуть не обяжет вас
публиковать их.
- Таким образом, я сохраняю за собой мою свободную волю?
- Само собой разумеется... Мне ли судить, что скучно, а что занимательно,
мне, сельскому пастору?
- О, в этом отношении я доверюсь скорее вам, нежели некоторым критикам из
числа моих друзей или недругов!
- Тогда отправимся в путь, поскольку жена моя словно на горячих углях при
мысли, что мы опоздаем на станцию, пропустим этот поезд и она лишится двух
часов, нужных ей для того, чтобы приготовить гостю обед.
Я достал мои часы.
- Так когда же отправляется поезд?
- Без четверти час.
- А уже двадцать минут первого.
- И нам предстоит пройти две мили вмести с детьми.
- У меня есть карета и лошади, способные мчаться, как ветер... Собирайте
вашу стаю (дети в это время рвали цветы); я велю запрягать, и мы отправляемся.
- Но вы почти не видели Ньюстедское аббатство.
- Что ж, вы расскажете мне о том, чего я не успел осмотреть.
- Согласитесь, пастор Бемрод не выходит у вас из головы.
- О, так оно и есть!
- Что же, велите запрягать... Джордж! Ада!
Дети, затерявшиеся на лужайке, встали, и их головы показались над высокими
травами.
Я побежал к карете.
Кучер заканчивал запрягать, когда молодое и прекрасное семейство появилось
у мрачных ворот Ньюстедского аббатства.
Мы сели в карету, через четверть часа уже были на станции, а еще через час
вышли в Чидле.
Здесь мой соотечественник протянул руку и, указывая мне на колокольню,
вокруг которой, примерно в двух милях от нас, сгрудилось множество домов,
утопающих в зелени, произнес:
- А вот и Ашборн.
* IV
ПИСЬМА ПАСТОРА БЕМРОДА
Нет ни малейшей необходимости описывать читателям деревню Ашборн (они с
ней знакомы) и пасторский дом (они его посещали).
Деревня, правда, увеличилась на два десятка домов, но пасторский дом
сохранил свой былой облик; только фрески пастора Бемрода - эти изысканные алтари
Гименею, эти нежные голубки, целующиеся на колчане и скрещенным с ним луком -
исчезли под бумажными обоями жемчужно-серого цвета с темно-серыми разводами.
Обеденная зала осталась такой же, кабинет - таким же, и его окна попрежнему
выходят в тот же садик, где распевают конечно не те же самые соловьи,
но потомки той птицы, которая во времена доброй г-жи Снарт пела там так
мелодично, что г-н Бемрод принял ее за душу последней из умерших дочерей своей
хозяйки.
Однако, что вполне понятно, когда я вошел в пасторский дом, о преданиях
которого я совершенно ничего не знал, все это не могло меня взволновать.
Но что я отметил, так это атмосферу опрятности и довольства, которой веет
уже на пороге дома, где живут молодые хозяева: это чувствовалось и в радости
собаки, встретившей отца, мать и детей громким лаем и вилянием хвоста, и в
доброжелательной улыбке, игравшей на губах молоденькой служанки - горничной и
кухарки одновременно.
Сразу же по возвращении домой вся семья занялась домашним хозяйством: жена
пошла на кухню, служанка побежала на птичий двор, дети завладели садом, а муж
отправился за письмами, предварительно устроив меня в милой небольшой комнате на
втором этаже, окно которой выходило на дорогу.
Минут через десять он вернулся с полусотней писем в одной руке и рукописью
- в другой.
- Держите, - сказал он, протянув мне все эти бумаги, - вот ваш готовый
роман.
- Благодарю вас, мой хозяин... Знаете, поговаривают, что так они и
приходят ко мне. Но я опасаюсь...
- Чего?
- Что перевод потребует от меня больше усилий, нежели само сочинение
романа, и что, дойдя до третьего письма, я покину пастора Бемрода и возвращусь к
капитану Полю, к д'Арманталю или какому-нибудь д'Артаньяну.
- Я предусмотрел это, - с улыбкой отозвался мой хозяин.
Я взглянул на него:
- Вы предусмотрительны?
- Да, я всегда думал о том, что вы или кто-нибудь из ваших собратьев по
перу - Бальзак, Сю или Жорж Санд - приедет в Ньюстедское аббатство, я узнаю о
его появлении и предложу ему подарок, который сейчас предлагаю вам.
- И, будьте откровенны, кому из четырех вы предпочли бы сделать этот
подарок?
- Жорж Санд. Эта вещь в жанре ее восхитительных пасторалей.
- Да, но что касается меня, то, не правда ли, легко будет догадаться, что
это снова какой-то случай дал в мои руки эту рукопись?
- Это тем более вероятно, что роман в письмах вовсе не в вашей манере.
- Что ж делать? Я постараюсь опередить критику; я расскажу о нашей встрече
во всех подробностях, точно так же как рассказал о найденной мною в Библиотеке
знаменитой рукописи графа де Ла Фера, откуда были позаимствованы "Мушкетеры"; я
расскажу... я расскажу всю правду; и тем хуже для тех, кто мне не поверит!
- Однако в свое оправдание вы сможете сказать, что перевели письма с
оригинала. За вами останется совсем небольшая заслуга - сделанный перевод.
- Перевод - это как раз то, что мне трудно дается.
- Перевод уже сделан.
- Неужели сделан? -Да.
- Кем же?
- Мною.
- Вами?!
- Взгляните на эту рукопись! Я взял у него рукопись.
- Так здесь перевод этой толстой пачки писем?
- В свободные минуты я развлекался, переводя их.
- Поистине вы необычайно полезный человек!
- Но вы же понимаете, что, возможно, перевод не очень-то литературный, но
зато буквальный.
- Однако, поскольку труд полностью завершен, дорогой мой хозяин, следовало
бы, как мне кажется, сделать одно совсем простое дело.
- И какое же?
- Опубликовать эти письма под вашим именем. Пастор усмехнулся:
- Я отнюдь не страдаю таким честолюбием, какое постоянно одолевало этого
бедного господина Бемрода.
- В чем же состояло его честолюбие?
- В стремлении напечататься.
- У него было такого рода честолюбие?
- Вы убедитесь в этом, прочитав его письма.
- Возможно! Что касается меня, отвечу вам одной фразой: если во всей этой
объемистой истории есть какой-то интерес, а подобный интерес должен
существовать, раз такой человек, как вы, взял на себя труд ее перевести, то
честолюбие славного пастора будет удовлетворено.
- Какая радость для него!
- Как это радость?! Разве он не умер?
- Да, конечно, сорок или пятьдесят лет тому назад.
- Черт возьми!
- Ну, а теперь я вас покидаю... Слева от вас - подлинники писем, справа
перевод, а в том углу - подзорная труба.
- Подзорная труба! А зачем она?
- Кто знает, может быть, вам понадобится оглядеть окрестности.
- Дорогой мой хозяин, вы загадочны, как Удольфский замок!
- За дело! А через два часа я вернусь к вам сообщить, что обед подан.
- Что же, идите! Мой хозяин вышел.
Нужно быть справедливым даже по отношению к самому себе; так что воздам
себе справедливость, сказав, что я начал с попытки читать оригиналы писем,
однако должен добавить, что, дойдя до середины первого из них, я оставил этот
труд и стал попросту читать перевод.
Через два часа, минута в минуту, хозяин вернулся.
Его шагов я не услышал, так как стоял у окна с подзорной трубой в руке.
Он дотронулся до моего плеча, и я обернулся.
- Что, - спросил он меня, - вы уже не читаете?
- Нет, я ищу дом господина Смита.
- И как, нашли?
- Думаю, да... Только я напрасно смотрю в это очаровательное окошко,
которое освещает девичью комнату пасторской дочери: нет там ни щегла в клетке,
ни прекрасной девушки в соломенной шляпе, наполовину скрывающей в тени ее
чарующее личико и пряди золотистых волос. Просторные кровати, сохнущее белье,
раскачивающаяся рубашка с натянутыми рукавами и раздутая ветром, - вот и все.
- Ах, дорогой мой гость, мне кажется, что вы слишком многого хотите!
Прекрасная Дженни разделила общую участь: она присоединилась к добрым господину
и госпоже Смит на сельском кладбище, которое она так трогательно живописала
своему мужу.
- Черт возьми, я ведь как раз хотел спросить у вас вот что: почему, коль
скоро вы расположены к переводу, вы не перевели поэзию Грея наряду с прозой
господина Бемрода.
- Потому что поэзия это дело поэзии.
- Простите, дорогой мой хозяин, я понимаю вас то ли слишком хорошо, то ли
не вполне.
- Я хочу сказать: чтобы переводить поэта, нужно самому быть поэтом.
- Спорю, что вы поэт!
- Другими словами, сочиняю стихи.
- Полноте!
- Да кто же не сочиняет стихов?!
- И спорю, что вы перевели "Сельское кладбище" Грея, как и все остальное?
- Гм!
- Итак, я жду "Сельское кладбище", мой дорогой хозяин.
- Вам известно лучше, чем кому бы то ни было, что некоторые произведения
должно читать в определенном месте и в определенное время.
- Согласен с вами.
- Так вот, сегодня вечером, когда стемнеет, вы пойдете на прогулку по
кладбищу и там, при умирающем свете дня, перед этими бедными могилами, поэтом
которых стал Грей, вы прочтете мой перевод.
- О, да вы настоящий театральный постановщик!
- А теперь вдвиньте тубусы вашей подзорной трубы и пойдемте обедать!
- Охотно, поскольку я умираю от голода.
- Не говорите об этом так громко, вы можете напугать хозяйку дома...
Кстати, на каком месте вы остановились?
- На моменте отъезда супругов.
- В тюрьму?
- Нет, в уэстонский приход в Уэльсе.
- Как вы находите прочитанное?
- Превосходно, черт побери: ведь был уговор, что я поставлю под этим свою
подпись!
- Но предположим, что вы этого не сделаете.
- Прежде всего я сказал бы, что когда-то прочел роман Августа Лафонтена,
который начинается точно так же.
- Август Лафонтен приезжал в Англию в конце прошлого века; кто вам сказал,
что он не был знаком с добрым господином Бемродом? .. Какие еще у вас
критические замечания?
- Так вот! Мне кажется, это нескончаемое повествование о его жизни звучит
в устах господина Бемрода несколько монотонно.
- Я же, наоборот, подумал бы о том, что есть кое-что новое в этом
исследовании самого себя, предпринятое совестливым человеком, который уступает
своим слабостям, но при этом сознает их, который последовательно анализирует все
свои чувства, пока не докапывается до гранитного слоя; и это ново особенно для
вас, писателя, пренебрегающего психологическим анализом...
- Согласен!
-... для вас, подменяющего подлинное течение жизни игрой случая и
воображения...
- Браво!
-... для вас, обладающего в большей мере живостью, вдохновением и
многословием, нежели философичностью.
- Благодарю вас, мой хозяин!
- Разве вы не согласны с тем, что мои слова - сущая правда?
- Истинная правда... Но вы ведь знаете пословицу: "Не всякую истину стоит
говорить".
- Полноте! .. Начинающему писателю - да... но вам! ..
- По отношению ко мне эта пословица верна ничуть не меньше... Возьмем к
примеру...
- Что?
- Что, если бы доктор Петрус...
- Ну-ну, если бы доктор Петрус...
-... время от времени отвечал господину Бемроду...
- Боюсь, мы застряли бы в условном наклонении!
- Почему же так?
- В этом не было бы и тени правдоподобия.
- А что же такого неправдоподобного в том, чтобы отвечать на письма
человека, который вам пишет?
- Дорогой мой господин Дюма, вы плохо изучили характер доктора Петруса.
- Вот как!
- Вы еще не писали об ученом, занятом решением таких важных проблем, над
которыми работал он, ведь иначе...
- Что - иначе?
- Вы бы догадались, почему он не отвечал.
- Так почему же он не отвечал?
- Дорогой господин Дюма, сообщаю вам следующее: дело в том, что в тысяча
восемьсот двадцать четвертом году, когда почтенный доктор Петрус Барлоу умер в
Кембридже в возрасте ста лет без одной недели, на его письменном столе, где
только он собственноручно наводил порядок в течение последних шестидесяти лет,
нашли огромную пачку писем с такой надписью: "Прочесть, когда у меня будет
время".
Пачку вскрыли: она содержала полсотни запечатанных писем.
- И что же?
- А то, что это оказались письма пастора Бемрода.
- Как, те письма, в которых достойный человек взял на себя столь нелегкий
труд живописать себя самого в самых тонких уловках своей гордыни, в самых
потаенных уголках своего сердца?! ..
- Доктор Петрус Барлоу рассортировал их самым тщательным образом, на
каждом письме проставил его дату с тем, чтобы прочесть их, когда появится время.
- И ум
...Закладка в соц.сетях
