Жанр: Классика
Ашборнский пастор
...меня, он отрезал обычную порцию хлеба.
- Нет, это слишком много, - заметила я.
- Почему же?
- Потому что у меня уже нет денег и я пришла попросить у вас хлеба как
подаяния.
Булочник разрезал кусок на две части и дал мне меньшую из двух половин.
- Скажите, правда ли то, что говорят в деревне? -л спросил он.
- А что говорят?
- Говорят, что однажды ночью вы были на горе вместе с пастухом из Нарберта
и нищим и что там вы продали душу Сатане и с тех пор не испытываете никакой из
нужд рода человеческого?
- Если бы я и продала душу Сатане, то только ради спасения моей дочери и,
следовательно, тогда она не была бы мертва; если бы я не испытывала никакой из
нужд рода человеческого, я не пришла бы просить у вас кусок хлеба.
Пожав плечами, я возвратилась в пасторский дом.
Теперь мне стал понятен ужас, который я внушала крестьянам.
Меня подозревали в сношениях с врагом рода человеческого.
Я поняла, что все эти слухи распространяют дети пастора, и моя ненависть к
ним стала еще сильней.
Возвращаясь домой, я всегда приходила посидеть на кладбище между могилами
дочери и мужа.
С большим трудом я принесла туда большой камень и целыми часами сидела на
нем неподвижно, согнувшись, жив руки на коленях, ничего вокруг не замечая,
погрузившись в одно воспоминание и обдумывая одну и ту же мысль.
Затем наступал вечер, и я возвращалась в свою комнату, еще в одну могилу,
единственное преимущество которой по сравнению с другими могилами состояло в
том, что она была пустой.
И вот вчера вечером, 27 сентября, когда я собралась уходить с кладбища,
калитка в ограде между кладбищем и пасторским двором оказалась запертой.
То была новая злая выходка пасторских близнецов.
Сомневаться в этом не приходилось: подняв голову, я увидел их лица в
открытом чердачном окне.
Окно это выходило на кладбище.
Оба забрались на чердак, чтобы оттуда со злорадством наблюдать за моим
замешательством.
Я даже не пыталась открыть эту калитку, что несомненно не удалось бы, и
направилась к главному входу на кладбище, но ворота там тоже оказались
запертыми.
Тогда я возвратилась и села на свой камень.
Разве не здесь я проводила часть моей жизни?
Какая разница, когда оставаться здесь: днем или ночью?
Правда, ночью становилось холоднее, но разве я ощущала холод?
В пять часов утра через главный вход пришел могильщик, чтобы наметить
место для новой могилы.
Он нашел меня закоченевшей, неподвижной и онемелой, словно статуя, на том
же месте, где я сидела накануне.
Могильщик подошел ко мне, потряс за плечо и разбудил меня.
Выйдя через открытые ворота и не вымолвив ни слова, я, словно привидение,
обогнула площадь и возвратилась в свою комнату.
Близнецы, едва проснувшись, помчались к калитке, соединяющей двор
пасторского дома с кладбищем.
Она по-прежнему была заперта.
Дети осторожно ее приоткрыли и осмотрели кладбище.
Меня там уже не было.
Могильщик тоже ушел оттуда.
Как же дама в сером вышла оттуда?
Быть может, она не ушла с кладбища, а спряталась в каком-нибудь его
уголке? Быть может, за каким-нибудь кладбищенским деревом она нашла укрытие от
ночного холода?
Близнецы не отважились ступить за кладбищенскую ограду, так как я вызывала
у них ужас, который был ничуть не меньше их любопытства.
Они поднялись на чердак, где я их заметила накануне: дверь его соседствует
с дверью моей комнаты.
Осматривая кладбище с чердака, дети убедились, что оно совершенно
безлюдно.
Я угадывала и словно видела воочию весь этот их ловкий прием, поскольку
слышала быстрый топот их ног по лестнице.
Спускаясь с чердака, близнецы вновь прошли перед моей дверью, но на этот
раз они здесь остановились.
Вернулась я в свою комнату или не вернулась? Вот что они решили выяснить.
Сделать это было очень просто: стоило только посмотреть в замочную
скважину.
Увы, в моем безмерном горе мне не следовало обращать внимания на злые
выходки детей.
Однако, напротив, их преследования становились для меня нестерпимы.
В тот миг, когда они наклонились, чтобы посмотреть в замочную скважину, я
рывком открыла дверь и, появившись на пороге, грозная, с поднятой рукой,
крикнула им:
- Дрянные мальчишки! ..
От неожиданности они закричали и бросились бежать вниз по лестнице.
Но лестница была крутой и узкой, старший брат налетел на младшего и
столкнул его со ступеньки...
Послышался возглас ужаса, сильный удар, а вслед за ним крик боли.
Я захлопнула дверь, вся дрожа от испуга.
Мне стало ясно: только что случилось большое несчастье и я стала его
невольной причиной.
Вслед за криком боли послышался беспорядочный топот, плач, рыдания.
Затем кто-то, тяжело ступая, поднялся по лестнице.
Дверь открылась; на пороге стоял пастор с окровавленным сыном на руках.
У ребенка был разбит череп.
- Несчастная! - произнес пастор. - Смотри, что ты наделала!
Я могла бы рассказать, как все произошло; я могла бы рассказать о
постоянном преследовании со стороны этих двух злобных близнецов; но что скажешь
отцу, оплакивающему сына?!
Я накинула на голову покрывало и не произнесла в ответ ни слова.
В эту минуту ребенок вздохнул.
- О! - воскликнул его отец. - Он еще жив... На помощь! На помощь!
И он стремительно сбежал вниз по лестнице, думая теперь только об одном -
о том, что его ребенок жив и, быть может, еще есть время его спасти.
Послали за врачом в Мил форд.
Он приехал.
Это был тот самый врач, который лечил Бетси.
В три часа пополудни он поднялся ко мне.
- Ну как? - спросила я.
- Да что как, - откликнулся он, - мальчик умер. Я вздохнула.
- Вы ведь знаете, - продолжал врач, - что значит потерять ребенка?
- О, у них-то было, во всяком случае, два сына.
- Того, кого теряют, всегда любят сильнее. Я снова вздохнула.
- Вы понимаете - продолжал доктор, - что после такого несчастья вам нельзя
оставаться в этом доме?
- Вдова пастора имеет право оставаться до самой смерти в том же доме, где
жил ее покойный муж.
- А предусмотрен ли случай, когда эта вдова оказалась бы виновницей смерти
ребенка?
Я опять вздохнула.
- Его родители хотели сами подняться сюда, чтобы выгнать вас из дома,
вытащить во двор, и, быть может, восстановить против вас всю деревню, но я этому
воспротивился. Мне пришлось сказать, что схожу к вам сам, и вот я здесь.
- Однако право остается за мной, - пробормотала я.
- Да, но то, что произошло, против вас. Окружающие вас крестьяне грубы и
невежественны, а грубые и невежественные люди легко становятся злыми. Они
считают вас ведьмой, нечестивицей; не исключено, что они сочтут богоугодным
делом разорвать вас на куски...
- Неужели так уж нужно, чтобы я покинула эту комнату, где умерла моя дочь!
Чтобы я ушла без единой вещи, связанной с памятью о моем бедном ребенке! Чтобы я
блуждала ночью вокруг деревни! .. И как мне тогда навестить кладбище, где
похоронено мое сердце?!
- Для вас безопасней быть отсюда подальше, жить в другом конце Англии. Я
покачала головой.
- Если у вас нет средств, - продолжал врач, - что ж, я вам помогу,
насколько позволяют мои возможности... Так или иначе, уехать необходимо.
- Когда?
- Чем скорее, тем лучше.
Я на минуту задумалась... Внезапно в голову мне пришло страшное решение, и
отчаяние восприняло его со своей обычной поспешностью.
- Хорошо, - согласилась я, - пойдите к ним и скажите, что сегодня ночью я
уйду...
- Нуждаетесь ли вы в чем-нибудь? - спросил врач.
- Благодарю, я ни в чем не нуждаюсь.
- До свидания!
- Прощайте!
Он вышел. Я осталась одна.
Именно в этом временном промежутке, своего рода мостике между жизнью и
смертью, я возобновляю начатый рассказ и дописываю его последние строки.
По-разному будут судить о моей смерти; оклевещут мою жизнь; быть может,
проклянут меня.
Важно, чтобы люди знали, какие страдания довелось мне вынести. Быть может,
если хоть одно доброе и сострадательное сердце будет молиться за меня, и этого
будет достаточно, чтобы сдержать гнев Господень.
Решение, которое я приняла, состояло в том, чтобы покончить с собой.
Увы, не в первый раз приходила мне на ум эта мысль.
Но я отталкивала ее. Разве у меня не было этой комнаты, где умерла моя
дочь и где я могла бы думать о ней? Разве не было у меня камня рядом с ее
могилой, чтобы плакать там?
Пока у меня оставалась бы эта комната и этот камень, я могла бы
существовать, по крайней мере, пока не умерла бы от голода; смерть же от голода
не считалась бы самоубийством.
Но с той минуты, когда меня выгонят из моей комнаты, с той минуты, когда
мне запретят ходить на кладбище, что останется мне, как не умереть?!
Если я умру здесь, в этом доме, меня из жалости бросят в яму где-нибудь в
дальнем углу кладбища; но, во всяком случае, я останусь здесь.
Если же я умру на чужбине, там меня и похоронят.
Если камень на моей могиле окажется слишком тяжелым, чтобы я его подняла и
пошла навестить мою дочь, Боже мой, что же со мной будет на протяжении вечности?
Но, быть может, самый тяжелый камень, который кладет на могилу
божественное правосудие, это самоубийство.
Ну и пусть! У меня нет иного пути, кроме этого рокового, и я пойду по
нему! ..
Я только что сошла вниз, хотя и рисковала встретить отца или мать
погибшего мальчика.
Мне надо было нанести два последних визита.
Один - Богу, второй - моему ребенку.
И церковь и кладбище оказались закрыты.
Это опять они лишают меня моего последнего утешения! К счастью, из окна я
вижу могилу Бетси.
Я встану на колени перед окном и буду молиться.
Пока я стояла на коленях перед окном, на небе собрались грозовые облака.
Разразившаяся гроза напомнила мне ту, которая грохотала в день смерти моей
дочери.
Сверкали молнии, гремел гром, лил дождь.
Затем все стихло и природа вновь стала такой спокойной, словно грозы не
было и в помине.
В моей душе тоже назревала гроза.
Через несколько минут она разразится.
Затем все станет снова спокойным и вокруг меня, и во мне самой.
Одно только тревожило меня: дело в том, что для приобретения какого-либо
орудия самоубийства, будь то уголь, кинжал или яд, мне потребовалось бы
разменять монету, врученную мне дочерью, ведь, как известно, у меня не осталось
ни одного пенса, и со вчерашнего дня я не ела ничего, кроме куска хлеба, который
дал мне булочник.
Я могла бы броситься вниз головой с третьего этажа и таким образом
попытаться себя убить.
Но мне вспомнилось, как у меня на глазах несли к нему домой несчастного
кровельщика, упавшего с церковной крыши и поломавшего себе руки и ноги.
Этот человек стал калекой, но не погиб.
А мне необходимо умереть.
Кажется, я припоминаю...
Я не ошиблась.
Мне вспомнилось, что в бельевой, находящейся рядом с моей комнатой, я
видела развешенное белье.
Зайдя туда, я смогла найти там несколько веревок разной толщины; мне
оставалось только выбрать из них самую подходящую.
Ах, гроза громыхает...
Я сделала свой выбор.
Вот каким образом я умру.
Я выйду из дома в полночь. В конце сада, в темном месте, где скрыта
источающая слезы скала, высится большое эбеновое дерево. Под этим деревом стоит
каменная скамья. Став на нее, я привяжу веревку к самой крепкой ветви дерева.
Вот там завтра меня и найдут.
Странное совпадение! Ведь ровно год тому назад, день в день, я потеряла
моего бедного мужа!
Сейчас пробьет полночь. О дитя мое! Скоро я соединюсь с тобой навсегда...
или, кто знает, навек с тобой расстанусь!
Господи, Господи! Тебе одному ведомо, как я страдала, и твоему милосердию
я вверяю себя!
Смилуйся надо мной! ..
Уэстон, ночь с 28 на 29 сентября 1584 года.
Под этими словами преподобный г-н Уильям Бемрод прочел написанные тем же
почерком, что и начальная заметка, такие строки:
"А теперь вот что говорит предание.
С последним полуночным ударом башенных часов между двумя раскатами грома
пастор и его жена, лившие слезы у траурного ложа своего сына, услышали что-то
вроде проклятия, за которым последовал страшный крик.
В том, что они услышали, было что-то такое мрачное, такое таинственное и
такое жуткое, что супруги вздрогнули и молча переглянулись, не осмеливаясь
спросить себя, откуда донесся этот полночный крик.
Они прислушивались, но до самого утра так и не услышали ничего, кроме
постепенно стихающего шума грозы.
На следующий день, при первых рассветных лучах, сосед, работавший в своем
огороде, заметил даму в сером, висевшую на ветви эбенового дерева.
Он перепрыгнул через изгородь, убедился в совершившемся и пошел сообщить
пастору об этом новом событии.
Слух о смерти вдовы быстро распространился по всей деревне, и тут каждому
вспомнилось свое.
Рудокоп, шедший по тропинке вдоль пасторского сада как раз во время
последнего полночного удара, подтвердил то, что говорил пастор о проклятии и
крике, которые он якобы слышал.
Рудокоп тоже слышал проклятие, но ему удалось разобрать слова.
Голос произнес:
"В мой смертный час, подталкиваемая к самоубийству преследованиями
пастора, его жены и их детей, я призываю несчастья на всех близнецов, которые
родятся в пасторском доме, и пусть один из них убивает другого так, как сегодня
старший брат убил младшего! .."
За этим проклятием последовал жуткий крик.
Вне себя от испуга рудокоп вернулся домой и рассказал жене, что он слышал,
как дух бури накликает проклятия на пасторский дом.
Все объяснилось, когда увидели труп дамы в сером, висевший на ветви
эбенового дерева.
В то время, когда со всей пышностью хоронили пасторского сына, труп
самоубийцы бросили в яму, вырытую в углу кладбища, в неосвященной земле.
Говорят, с тех пор дама в сером непременно появляется тогда, когда супруга
какого-либо изуэстонских пасторов рожает двух близнецов, иногда до, иногда после
родов в зависимости от их даты; ведь ночь ее появления это неизменно ночь с 28
на 29 сентября, то есть ночь со дня святой Гертруды на день святого Михаила.
За какое-то время до братоубийства она появляется еще раз.
Л появляется дама в сером, как уверяют, обычно так.
С первым полночным ударом она выходит из своей комнаты, спускается по
лестнице; дойдя до сада, движется по главной дорожке, садится под эбеновым
деревом, остается там несколько минут, а после этого словно превращается в пар и
исчезает.
Но никто не слышал от нее ни звука; правда, порой она делает повелительные
жесты.
Вот почему я, Альберт Матрониус, доктор богословия, прочитав эту рукопись,
велел, как это и удостоверяет записка, оставленная в архивах, восстановить тот
небольшой каменный крест, который поставила в углу кладбища неведомая
благочестивая рука, моля Господа дать покой душе несчастной, что погребена там.
Уэстон, 28 сентября, обычный день появления дамы в сером, год от рождения
Господа Иисуса Христа 1650-й".
* XXVII
НОЧЬ СО ДНЯ СВЯТОГО МИХАИЛА НАДЕНЬ СВЯТОЙ ГЕРТРУДЫ
На этом, дорогой мой Петрус, не только обрывается рукопись дамы в сером,
но и заканчиваются записи доктора Альберта Матрониуса.
Я прочел эту длинную и печальную историю с таким вниманием, что, даже
будучи по натуре истолкователем, я ни разу не прервал этого занятия с тем, чтобы
разобраться в своих собственных соображениях по поводу прочитанного.
Нет! Словно человек, плывущий в быстром потоке, я позволил течению увлечь
себя, и только говорил самому себе в конце каждой главы: "Дальше! Дальше!
Дальше! "
И таким образом я прочел все от начала до конца.
Итак, эта великая тайна, ключ к которой я искал с таким упорством, теперь
разгадана!
Итак, не только появления призрака, но и причины их мне убедительно
описали: причины объяснила сама дама в сером, а появления призрака подтвердили
не одни лишь простоватые крестьяне, но и ученый, доктор богословия, который,
хотя и безуспешно, пытался сделать все возможное, чтобы положить этим появлениям
конец.
Призрак появлялся, как я уже знал, между праздником святой Гертруды и
праздником святого Михаила (по католическому календарю), в ночь с 28 на 29
сентября.
Но вот чего я не знал и что поведала мне записка моего предшественника,
ученого доктора богословия Альберта Матрониуса: появления призрака, неизменно
случавшиеся, как я полагал, во время беременности пасторских жен, оказывается,
происходили и после родов.
Таким образом, появление призрака было связано всего-навсего со временем
родов.
Если супруга пастора, носившая под сердцем двух близнецов, разрешалась от
бремени после ночи с 28 на 29 сентября, призрак появлялся перед родами; если же
она разрешалась от бремени до этой ночи, то призрак появлялся после родов.
А это был как раз наш с Дженни случай: она разрешилась от бремени 15
августа и, как Вам известно, родила двух близнецов.
Поскольку роковая ночь с 28 на 29 сентября между праздниками святой
Гертруды и праздником святого Михаила еще не пришла, дама в сером вполне могла
появиться.
А какое же число месяца было сегодня?
Для того чтобы мне было ясно, надеяться мне или страшиться, я, дорогой мой
Петрус, принялся искать календарь - и сердце слегка колотилось у меня в груди, а
руки дрожали от начинавшейся лихорадки.
Я искал календарь с тем большим нетерпением, что потрескивание огня в
лампе возвещало: масло подходит к концу и, следовательно, свет скоро погаснет.
Наконец, я нашел то, что искал.
Мой взгляд с тревогой пробежал по календарю: был последний четверг
сентября.
По мере того как мой взгляд спускался вниз по колонке дат этого месяца и
переходил от одной недели к другой, дрожь моя усиливалась.
Неожиданно я вскрикнул: глаза мои остановились на дате этого последнего
четверга - то было 28 сентября, день Святой Гертруды!
А который был час?
Я оставил свои часы на камине в комнате Дженни и был настолько поглощен
чтением, что не сосчитал удары башенных деревенских часов.
Надо было поскорей вернуться в комнату Дженни и посмотреть, минул ли
роковой час или до него еще много времени.
Если мне придется его ждать, то, как бы я ни был храбр, мне не хотелось
ждать его в одиночестве.
Поэтому я взял лампу и пошел к двери.
На пути к ней от моего письменного стола потрескивания в лампе усилились
настолько, что я почувствовал в этом нечто сверхъестественное и ускорил шаг.
Я так спешил, что едва не упал, задев ногами табурет, и он с грохотом
опрокинулся.
Мои попытки бежать скорей ни к чему не привели, а лампа выказала
упрямство, как это бывает порой с неодушевленными предметами: ее потрескивания
участились, и после более яркого света, напомнившего мне, пожалуй, последний
сноп фейерверка, она вдруг погасла, оставив меня в полной темноте.
Чем больше сгущалась тьма вокруг меня, тем больше спешил я выйти из нее и
добраться из места уединенного и темного, где я находился, до места обитаемого и
освещенного, и это легко понять, учитывая мое душевное состояние.
Итак, одной рукой вытирая пот со лба, а другую протянув вперед, я искал
дверь, а найдя ее, нащупал дверную ручку.
Отсюда до комнаты Дженни идти было легко даже в полнейшей темноте.
Надо было только продвигаться по коридору, в конце которого находилась
лестница.
Впрочем, на лестничную площадку перед комнатой Дженни выходило окно,
которое даже ночью немного освещало лестницу.
А мне, признаюсь, дорогой мой Петрус, и не требовалось ничего иного, кроме
такой возможности идти, чтобы беспрепятственно добраться до желанной комнаты.
В конце концов, все складывалось отлично: я обнаружил дверь, проследовал
по коридору, дошел до лестницы и взялся за перила.
Неожиданно в тот миг, когда я поставил ногу на первую ступеньку,
прозвучали четыре удара церковного колокола, различные по тембру, возвещая, что
мир постарел на шестьдесят минут и что сейчас пробьет новый час.
Затем колокол стал звонить медленно, звучно, заунывно.
Я вздрогнул всем телом.
Скорее всего, наступила полночь.
Я быстро поднялся по лестнице, вопреки собственному желанию заставляя
ступени скрипеть под моими ногами; но, когда я дошел до лестничной площадки,
прозвучал третий полночный удар колокола и я, потрясенный, остановился.
Мне показалось, что какая-то тень, спускаясь по лестнице с третьего этажа,
направляется прямо ко мне.
По мере того как она, переступая со ступеньки на ступеньку, приближалась к
окну, облик ее становился все более зримым.
То была женщина, прямая, негибкая, молчаливая и наполовину терявшаяся в
темноте из-за цвета своих одежд.
- Дама в сером! .. - пробормотал я, отступая в самый дальний угол
лестничной площадки.
Призрак на мгновение остановился, словно услышал сказанное мною самому
себе и словно хотел произнести в ответ: "Да... это я! .."
Затем привидение продолжило свой путь.
Но - и это было страшно - как будто и не касаясь ступенек, не извлекая
никаких звуков из рассохшейся лестницы!
Так она прошла, бледная, тихая, безмолвная, в одном шаге от меня... Я
затаил дыхание и спрятал руки за спину, ничуть не менее бледный, тихий и
безмолвный, чем дама в сером, и единственным признаком жизни во мне оставалось
биение сердца!
То ли страх сдавил мне грудь (а это, признаюсь Вам, дорогой мой Петрус,
все же возможно), то ли в атмосфере произошли какие-то перемены, но в то
мгновение, когда призрак прошел передо мной, мне показалось, будто я вдыхаю
какие-то пары, подобные тем, что вырываются из разверзнутых гробниц, до этого
долго остававшихся закрытыми.
Я был близок к обмороку и чувствовал, что соскальзываю по стене, но
удержался, ухватившись за выступающее лепное украшение окна.
Однако такое мое состояние слабости продлилось не больше времени, чем даме
в сером потребовалось, чтобы пройти мимо меня.
Но едва она спустилась на те несколько ступенек, на которые я только что
поднялся, как то ли ко мне вернулось свойственное мне мужество, то ли меня
толкало любопытство, еще более сильное, нежели мой страх, то ли, наконец, меня
увлекла какая-то необоримая сила следовать за призраком, но, так или иначе, и я
в свою очередь сошел вниз по лестнице.
Но меня напугало то, что мои шаги по стопам дамы в сером были столь же
беззвучны, как и ее поступь.
С последним полночным ударом колокола призрак достиг низа лестницы.
Затем дама в сером направилась к саду.
Ей не требовалось ни малейшего движения, чтобы проложить себе путь.
Двери сами перед ней открывались.
Ничто не ускоряло, ничто не замедляло ее шага. И извилистая лестница, по
которой она сошла вниз, и единственная в саду лужайка представляли для нее
одинаково гладкий склон, по которому, как я говорил, она скорее не шагала, а
скользила.
Хотя луна была закрыта облаками, я, как только дошел до сада, стал видеть
более четко фантастическое существо, с каким мне пришлось иметь дело.
Дама в сером направилась к эбеновому дереву, ни на секунду не отклоняясь
от прямолинейного пути.
Я следовал за ней машинально до той минуты, когда почувствовал, что идти
дальше не могу.
Находился я примерно в пятнадцати шагах от эбенового дерева.
Тут я остановился как вкопанный, словно передо мной разверзлась бездна.
Тогда дама в сером села на гранитную скамью, опустив руки, и так
оставалась недвижимой, как человек, погрузившийся в раздумья.
В эту минуту облака разошлись, луч луны упал на землю и сквозь ветви
эбенового дерева осветил лицо призрака.
То было лицо женщины тридцати пяти - сорока лет, на котором от былой
красоты осталось только то, что позволило сохранить глубокое страдание.
Но, пока я благодаря лунному лучу пристально всматривался в это лицо, оно
стало мало-помалу стираться у меня на глазах; черты его смешались; само тело
утратило очертания; дама в сером встала, вытянулась, словно стремясь покинуть
землю, покачнулась на мгновение и словно пар исчезла! ..
Таким образом все обстоятельства роковой легенды претворились в явь. Жена
уэстонского пастора родила двух близнецов; дама в сером появилась, как обычно, в
ночь с 28 на 29 сентября, освятив своим появлением рождение двух детей и свое
страшное право на их жизни.
Когда минут дни, когда наступит роковой час, ей останется только одно -
появиться во второй раз, чтобы возвестить братоубийство...
Эта чудовищная мысль вернула мне мужество.
Сделав над собой огромное усилие, я оторвал ноги от земли, к которой на
несколько минут они словно приросли, и, если можно так сказать, одолев
колдовство, влекшее меня по стопам дамы в сером, бегом возвратился в дом.
На этот раз я не встретил никого - ни в коридоре, ни на лестнице.
Бледный, испуганный, задыхающийся, я рывком открыл дверь комнаты. Дженни
еще не ложилась, она ждала меня за шитьем различных одежек,
которых пока не доставало в ее двойном младенческом приданом.
- Дети! Дети! - восклицал я. - Где дети?
Дженни, ничуть не изменившись в лице и сохраняя свое неколебимое
спокойствие, указала мне на обоих близнецов, спавших в одной колыбели.
Руки их сплелись, лица касались друг друга, один впивал дыхание другого.
- О! - вырвалось у меня. - Кто бы мог подумать, что однажды одного из этих
ангелочков назовут Каином!
И я в беспамятстве упал на кресло прямо в руки побледневшей от ужаса
Дженни.
* ЭПИЛОГ
ИСТОРИЯ ДВУХ ИСТОРИЙ
* I
КЛЕРМОНТ
А теперь важно (во всяком случае, я так думаю), чтобы я рассказал, каким
образом попала в мои руки рукопись предложенной читателю книги и каким образом я
оказался причастен к продолжению этой истории.
Однако, не желая воспроизводить анекдот о Бугенвиле и славном кюре,
которого знаменитый мореплаватель вынудил совершить кругосветное путешествие
почти раздетым, в одной рубашке и чулках, я хочу, чтобы читатель, дабы он не
поссорился в дороге со мной, добросовестно собрал вещи в свой чемодан, захватил
с собой удобную дорожную шкатулку и попрощался со своей семьей перед отъездом,
поскольку предупреждаю его, что мы совершим довольно длительную поездку по
Англии.
Что же заставляет меня, вполне разделяющего мнение Портоса и Крешинтини об
Англии и англичанах, отправляться в Англию?
Сейчас я поведаю об этом, хотя в моем рассказе окажутся и факты, довольно
не лестные для моего самолюбия.
Ну и пусть!
В этом отношении мне хочется быть откровеннее самого Руссо, даже если я
окажусь еще более постыдно schocking [Шокирующий (англ.)], чем он!
Очевидно, мне кажется, что я у
...Закладка в соц.сетях
