Жанр: Классика
Ашборнский пастор
... от старшей ветви Байронов к их
младшей ветви.
Это очень походило на прорицание, данное Макбету относительно Бирнамского
леса.
И одно прорицание сбылось примерно таким же образом, как и другое: для
прогулок по своему озеру старый лорд заказал маленький фрегат; когда он был
изготовлен, вместо того чтобы спустить его на море, к нему приладили колеса,
запрягли в него лошадей и доставили к месту назначения.
По пути находился Шервудский лес, через который и пролегала большая
дорога.
Необычность зрелища привлекла крестьян: вдруг один из них вспомнил
пророчество колдуньи; он во весь голос позвал приятелей, все тут же охотно
принялись срезать вереск, который затем набросали в судно, стремясь поскорее
избавиться от своего господина.
Год спустя после этого странного события старый лорд умер и ньюстедские
земли перешли от старшей ветви Байронов к младшей.
Так и сбылось предсказание, гласившее, что Ньюстедское аббатство обретет
нового хозяина, когда судно, груженное вереском, пересечет Шервудский лес.
Впрочем, ребенок покинул Шотландию не без искреннего сожаления.
Он приехал туда в столь раннем возрасте, что смотрел на себя как на
настоящего шотландца.
На всю его жизнь у него сохранилась память о крае, где он рос, и всю жизнь
для него было истинной радостью встретить жителя Абердина или просто
путешественника, посетившего этот город.
Если Байрон сохранил такую память об Абердине и его жителях, то и
абердинцы остались не менее верны памяти покойного поэта.
Они с гордостью показывают различные дома, где в годы своего детства жил
будущий поэт.
В 1826 году за сто луидоров было продано одно из писем его отца, капитана
Байрона, а одна из особ, у которых Байрон по-родственному бывал в гостях в дни
своей юности, сохранила в качестве реликвии фарфоровое блюдце, обломок которого
поэт в минуту гнева унес в зубах.
Таким образом, гений возвеличивает, очищает и освящает все, к чему он
прикоснулся.
Осенью 1798 года миссис Байрон, юный Джордж и старая Мак-Грей, его
гувернантка, покинули Абердин и отправились в старинный замок Ньюстедского
аббатства, ставший их собственностью и местом жительства.
Прежде чем уехать из Абердина, миссис Байрон распродала на торгах все свои
вещи, за исключением белья и столового серебра.
Эта распродажа принесла семьдесят четыре фунта стерлингов, семнадцать
шиллингов, семь пенсов.
Поездка из Абердина в Ньюстедское аббатство стала для ребенка новым
источником впечатлений. - В одном из последних писем, отправленных им незадолго
до своей смерти, Байрон вспоминает это путешествие и среди прочих мест
знаменитое озеро Лох-Левен, близ которого он проезжал.
Доехав до ньюстедской заставы, миссис Байрон притворилась, что не знает,
где она находится и кому принадлежит эта земля; особа, которой она адресовала
свой вопрос, была женщина, собиравшая дорожную пошлину у этой заставы.
(Женщины уже нет в живых, но застава все еще существует; около нее я
остановился и вышел из кареты.)
- Эта земля, - пояснила женщина, - принадлежала старому лорду Байрону,
умершему несколько месяцев тому назад.
- А кто же наследник старого лорда? - спросила миссис Байрон.
- Говорят, - ответила сборщица пошлины, - это мальчик лет девяти-десяти,
живущий в Абердине.
Быть может, полная гордости мать продолжила бы расспросы, но славная МакГрей
больше не могла сдерживаться.
- Ну так, - воскликнула она, указывая на Байрона, - вот он, этот маленький
мальчик, и да благословит его Бог!
Я рассказывал в своих "Мемуарах", как, будучи двадцатилетним юношей,
которого привела в отчаяние весть о смерти великого поэта, я, весь в слезах,
вошел в канцелярию герцога Орлеанского, держа в руке траурную газету, и крикнул:
"Байрон умер! " - голосом не менее мрачным, нежели был голос Боссюэ, когда он
кричал:
- Мадам умирает, Мадам умерла!
Мог ли кто-нибудь сказать мне тогда, что через двадцать пять лет мне
доведется посетить могилу того, чью смерть я тогда оплакивал?!
Поэтому, повторяю, вид Ньюстедского аббатства произвел на меня глубокое
впечатление, настолько глубокое, что, вместо того чтобы самому описать
увиденное, я предпочту воспроизвести то, что увидел сам поэт.
Итак, глазам читателя предстанет не что иное, как Нью-стедское аббатство
Байрона, описанное им самим в "Дон Жуане".
Смотрите же, перед вами Ньюстед:
55
...фамильное аббатство,
В котором архитектор проявил
Готической фантазии богатство:
Старинный монастырь построен был
Трудами католического братства
И был, как все аббатства тех времен,
Большим холмом от ветра защищен.
Пред ним цвела счастливая долина,
Друидов дуб зеленый холм венчал,
Как смелый Карактакус, он вершину
От громовой стрелы оборонял.
Порою эту скромную картину
Олень ветвисторогий оживлял,
Когда он стадо вел испить водицы
К потоку, щебетавшему как птицы.
Питаемое медленной рекой,
Внизу лежало озеро большое,
Как неба безмятежного покой,
Прозрачное и чисто-голубое.
К нему спускались шумною толпой
Густые рощи, шелестя листвою,
И в камышах, у мирных берегов,
Гнездились утки, выводя птенцов.
А дальше - речка прыгала с обрыва,
Густую пену кольцами крутя,
Потом бежала тихо, но игриво,
Как резвое, веселое дитя.
Ее излучин светлые извивы,
То прячась в тень, то весело блестя,
Казались то прозрачно-голубыми,
То синими, как небеса над ними.
Но монастырь был сильно поврежден:
От гордого старинного строенья,
Свидетеля готических времен,
Остались только стены, к сожаленью.
Густым плющом увит и оплетен,
Сей мрачный свод, как темное виденье,
Напоминал о бурях прошлых дней
Непримиримой строгостью своей.
В глубокой нише были, по преданью,
Двенадцать католических святых,
Но в грозную эпоху состязанья
Кромвеля с Карлом выломали их.
Погибло в те года без покаянья
Немало кавалеров молодых
За короля, что, не умея править,
Свой трон упорно не желал оставить.
Но, случая игрою спасена,
Мария-дева с сыном в темной нише
Стояла, величава и скромна,
Всех разрушений, всех раздоров выше,
И вещего покоя тишина
Казалась там таинственней и тише;
Реликвии святыни каждый раз
Рождают в нас молитвенный экстаз.
Огромное разбитое окно,
Как черная пробоина, зияло;
Когда-то всеми красками оно,
Как оперенье ангелов, сияло
От разноцветных стекол.
Но давно Его былая слава миновала;
Лишь ветер да сова крылами бьет
Его тяжелый темный переплет.
Но в голубом тумане ночи лунной,
Когда глядит и дышит тишина,
Какой-то стон, какой-то отзвук струнный
Рождает эта хмурая стена;
Как ропот отдаленного буруна,
Как воздуха нездешнего волна,
Как эхо величавого хорала,
Она звучит печально и устало.
Иные говорят, что этот стон,
Как некий дух, возник из разрушенья.
Так на рассвете каменный Мемнон
Звучит навстречу солнца появленью
В Египте. Над стеной витает он,
Печальный и прозрачный, как виденье.
Мне довелось не раз его слыхать,
Но я его не в силах разгадать.
Фонтан, из серых глыб сооруженный,
Был масками украшен всех сортов.
Какие-то святые и драконы
Выбрасывали воду изо ртов,
И струи пенились неугомонно,
Дробясь на сотни мелких пузырьков,
Которые бесследно исчезали,
Как радости земные и печали.
Монастыря старинного следы
Хранило это древнее строенье:
Там были келий строгие ряды,
Часовня - всей округи украшенье;
Но в годы фанатической вражды
Здесь были перестройки, измененья
По прихоти баронов. Уж давно
Подверглось реставрации оно.
Роскошное убранство анфилад,
Картинных галерей, большого зала
Смешеньем стилей ослепляло взгляд
И знатоков немного возмущало;
Как прихотливый сказочный наряд,
Оно сердца наивные прельщало.
Когда величье поражает нас,
Правдоподобья уж не ищет глаз.
Стальных баронов весело сменяли
Ряды вельмож атласно-золотых,
И леди Мэри чопорно взирали
На светлокудрых правнучек своих,
А дальше томной фацией блистали"
В уборах прихотливо-дорогих
Красавицы, которых Питер Лили
Изобразил в довольно легком стиле.
Там были судьи с пасмурным челом,
В богатстве горностаевых уборов,
Карающие словом, и жезлом,
И холодом неумолимых взоров;
Там хмурились в багете золотом
Сановники с осанкой прокуроров,
Палаты Звездной сумрачный конклав,
Не признающий вольностей и прав.
Там были генералы тех веков,
Когда свинца железо не боялось;
Там пышностью высоких париков
Мальбрука поколенье красовалось;
Щиты, ключи, жезлы, ряды штыков
Сверкали там, и скакуны, казалось,
Военной возбужденные трубой,
Скребя копытом, порывались в бой.
Но не одни фамильные титаны
Своей красою утомляли взоры:
Там были Карло Дольчи, Тицианы,
И дикие виденья Сальваторе,
Танцующие мальчики Альбано,
Берне голубоватые просторы,
Там пытки Спаньолетто, как во сне,
Пестрели на кровавом полотне.
Там раскрывался сладостный Лоррен
И тьма Рембрандта спорила со светом,
Там Караваджо мрак угрюмых стен
Костлявым украшал анахоретом,
Там Тенирс, краснощекий, как Силен,
Веселым сердце радовал сюжетом,
Любого приглашая пить до дна
Желанный кубок рейнского вина.
Читатель, если ты читать умеешь
(Хотя бы и не только по складам),
Ты называться все-таки не смеешь
Читателем, - ведь замечал я сам,
Что склонность ты порочную имеешь
Читать с конца! Тебе совет я дам:
Уж если ты с конца затеял чтенье,
Начало прочитать имей терпенье.
Я мелочи такие описал,
Читателя считая терпеливым,
Чтоб Феб меня, пожалуй, посчитал
Оценщиком весьма красноречивым.
(Гомер такой же слабостью страдал;
Поэту подобает быть болтливым, -
Но я, щадя свой век по мере сил,
Хоть мебель из поэмы исключил! )["Дон Жуан", XIII. - Пер. Т. Гнедич]
Так выглядело жилище, в котором собирался жить Байрон и которое не могло
не повлиять на юное воображение поэта.
Что касается воспоминаний, окружающих его, то, они, как мы видели, были не
из самых радостных.
Супруга старого лорда, брошенная в озеро; кучер, убитый и погребенный
своим хозяином собственноручно; убийство днем и шабаш ночью.
Вообразите все эти старинные истории, бродившие, словно призраки, по
коридорам и полуразрушенным галереям древнего аббатства, и у вас будет ключ к
разгадке некоторых странностей Байрона.
Мальчик подготавливает мужчину, как цветок подготавливает плод.
Поэтому посмотрите на Байрона, приехавшего в Ньюстед после того как
завершилась его образование и перед тем как он вступил в Палату лордов.
Ему вот-вот исполнится двадцать один год.
Его стопа уже почти излечена: от былого увечья сохранилось лишь легкое
прихрамывание.
Он привозит с собой семь или восемь безумцев, среди которых Хобхауз,
Уильям Бэнкс, Скроп Дэвис и Мэтьюс.
Это время грандиозных безумств, за которые так упрекали поэта.
Ньюстед располагал превосходным погребом, своего рода гардеробной, где
оставалось не менее дюжины монашеских ряс, обширными комнатами, большими
коридорами и дворами - и все это было к услугам Байрона и его гостей, когда их
охватывало желание прожигать жизнь, желание столь неодолимое у молодых людей.
Череп, найденный могильщиком на кладбище Ньюстед-ского аббатства и, по
всей вероятности, принадлежавший скелету одного из предков Байрона, был окован
по окружности серебром и таким образом превращен в кубок, на котором поэт велел
выгравировать такие стихи:
Не бойся: я - простая кость;
Не думай о душе угасшей.
Живых голов ни дурь, ни злость
Не изойдут из этой чаши.
Я жил, как ты, любил и пил.
Теперь я мертв - налей полнее!
Не гадок мне твой пьяный пыл,
Уста червя куда сквернее.
Быть винной чашей веселей,
Чем пестовать клубок червивый.
Питье богов - не корм червей -
Несу по кругу горделиво.
Где ум светился, ныне там,
Умы будя, сверкает пена.
Иссохшим в черепе мозгам
Вино - не высшая ль замена?
Так пей до дна! Быть может, внук
Твой череп дряхлый откопает -
И новый пиршественный круг
Над костью мертвой заиграет.
Что нам при жизни голова?
В ней толку - жалкая крупица.
Зато когда она мертва,
Как раз для дела пригодится.["Надпись на чаше из черепа". - Пер. Л.
Шифферса]
Этот кубок подсказал идею создания Общества Черепа, великим магистром
которого стал Байрон.
В этот-то череп и опорожняли достопочтенные бутылки бордо и бургундского,
накопленные старым лордом в глубине длинных погребов Ньюстедского аббатства.
Во время этих ночных празднеств засиживались до позднего времени, и,
поскольку почти все ночи напролет в окнах старого замка горел огонь, крестьяне
пришли к такому выводу: если раньше шабаши в аббатстве происходили только в ночь
с субботы на воскресенье, то теперь их устраивали каждую ночь.
Но при всем при этом Байрон оставался печальным, его лоб избороздили
преждевременные морщины, его взгляд становился все более и более мрачным, а его
ум, одновременно полный горечи и бессилия, собирал для его воображения темные
краски, которыми он впоследствии писал портреты Манфреда, Корсара, Лары и Чайльд
Гарольда.
Вот поэтому-то по приезде в Ньюстед суеверного поэта охватило мрачное
предчувствие.
Когда Байрон наконец впервые приехал из Шотландии в Англию, из Абердина в
Ньюстед, он в уголке парка собственноручно посадил молодой дубок и обратился к
нему со словами:
"Ты мой ровесник, и насколько ты будешь расти и цвести, настолько расти и
цвести буду и я".
Когда Байрон покидал Ньюстед, чтобы отправиться в Кембридж, он пошел
попрощаться со своим деревом и полил его в последний раз, а когда возвратился с
друзьями, чтобы вступить во владение старым аббатством, первый визит поэт нанес
своему дубу.
Задушенный колючим кустарником и папоротником, дуб был почти мертв.
Байрон покачал головой и в печали удалился.
С этой минуты Байроном овладело предчувствие ранней смерти, и оно его уже
не покидало.
Провидение желает, чтобы великие гении были подвержены подобным слабостям.
Кто может сказать, сколько страдальческих криков, причиненных уверенностью
в ранней смерти и ее ожиданием, слышала муза, обитавшая в душе Байрона?!
Опечалил его еще один случай.
Вскоре умер от бешенства его пес Ботсвен.
У Байрона было три собаки: Нельсон, Ботсвен и Лайон.
Эти собаки прославились в Англии не меньше, чем левретки Ламартина во
Франции.
Нельсон был свирепый зверь, Ботсвен - добродушный и умный ньюфаундленд, а
Лайон - преданный и верный друг.
Нельсон находился под особым присмотром камердинера Франка, немца, по
своей флегматичности соперничавшего с самыми флегматичными грумами
Великобритании.
Эта свирепость бульдога ничуть не мешала Байрону в часы его причуд
приводить Нельсона в покои, где и хозяева и собаки радостно предавались прыжкам
через мебель, тем самым приводя в отчаяние доброго старого Меррея.
Это было еще не так страшно, когда на Нельсона надевали намордник, но
иногда намордник снимали или сам пес избавлялся от него - и тогда бульдог
затевал с Ботсве-ном бесконечные бои, зрители которых сами отнюдь не оставались
в безопасности.
Нельсон, подобно знаменитому адмиралу, чье имя он имел честь носить, в эти
минуты не помнил себя от ярости и, что существеннее, не узнавал уже никого.
Когда Нельсон и Ботсвен начинали грызться (к чести Ботсвена надо сказать,
ибо справедливость необходима даже по отношению к собакам), то не было излишним
вмешательство не только Байрона и Франка, но даже всех слуг, бежавших со всех
сторон через все двери, чтобы разнять собак; часто даже такой известный и почти
всегда действенный способ, как ухватить собаку за хвост, с Нельсоном терпел
провал. Тогда приходилось прибегнуть к более сильному средству: раскаляли
каминные щипцы и тыкали их в пасть неразумного животного. Когда щипцы не
помогали, к ним добавляли кочергу; отвешивая ею удары направо и налево, наконец
добивались результата.
Однажды, к великому удовлетворению старого Меррея и к великому огорчению
Байрона, Нельсон убежал без намордника из покоев, проник в конюшню и без какого
бы то ни было подстрекательства вскочил на шею одной из лошадей Байрона и ради
забавы стал ее душить.
Конюхи сначала пытались ослабить хватку бульдога, но видя, что так они не
смогут ничего добиться, один из них пошел звать на помощь Франка, великого
усмирителя, и тот со своей англо-германской невозмутимостью вставил дуло
пистолета в ухо Нельсона, выстрелил и разнес ему череп.
Какое-то время Байрон скорбел о Нельсоне, но славные свойства Ботсвена
утешили его в этой утрате, и вся привязанность поэта сосредоточилась на
ньюфаундленде.
Ботсвен отличался спокойствием, ласковостью и внушительностью силы, и его
часто призывали засвидетельствовать свое терпение не только по отношению к
Нельсону, но и по отношению к другому противнику, несомненно не столь страшному,
но еще более злобному.
У миссис Байрон была своя собственная собачка, маленький терьер по кличке
Гибпин.
Гибпин, чей вес не составлял и одной пятидесятой веса Ботсвена, обладал,
как все шавки, нравом спесивым и сварливым.
Ботсвен долгое время сносил с терпением, а скорее с презрением, вызывающие
выходки Гибпина.
Но в конце концов, сколь бы мягким ни был характер Ботсвена, однажды он
потерял терпение и как следует потрепал задиру.
Хотя раны Гибпина были весьма болезненны, он вел себя довольно спокойно.
Но вскоре он забыл полученную трепку и принялся за старое.
Ботсвен, с его привычной кротостью, опять и опять сносил выходки терьера
до тех пор, пока у него во второй раз не лопнуло терпение, и он дал шавке второй
урок, да такой, что злобный Гибпин едва не расстался с жизнью.
Миссис Байрон, любившая своего Гибпина, быть может из-за сходства их
характеров, решила тогда отправить терьера к одному из своих арендаторов,
опасаясь, что в третий раз Ботсвен просто сожрет ее любимца и таким образом
окажется единственным хозяином жилища.
Наверное, полученное тогда удовлетворение показалось вполне достаточным
благородному ньюфаундленду, поскольку в одно прекрасное утро он исчез, и весь
день о нем не было никаких вестей.
Но на следующий день, когда открыли двери дома, увидели на пороге Ботсвена
и Гибпина, сидевших бок о бок и спокойно и мирно, словно старые добрые друзья,
ожидавших, чтобы двери открылись.
Когда двери распахнулись, Ботсвен, пропустив терьера вперед и осыпая его
всяческими ласками, сразу же препроводил его к кухонному очагу.
Очевидно, Ботсвен не только разыскал Гибпина в ссылке (где тот усмирял
свой злобный нрав) и возвратил его в дом, но и с этого времени торжественно
провозгласил себя другом и покровителем терьера, прибегавшим на первый же крик
своего подопечного и прогонявшим других собак, которые в ответ на наскоки шавки
хотели наказать ее так, как сам Ботсвен наказывал ее уже дважды.
Так что Ботсвен заслужил, чтобы Байрон о нем скорбел; впрочем, смерть
ньюфаундленда была не менее достойна, чем его жизнь.
Байрон столь мало догадывался о том, какого рода болезнь настигла его
собаку, что, видя пену из его пасти, не раз пытался вытереть своим платком
слюну, стекавшую по губам пса, и при этом добрый Ботсвен ни разу не попытался
укусить ни хозяина, ни кого-нибудь другого.
Наконец Ботсвен умер после нескольких страшных приступов и жестоких
страданий.
"Ботсвен умер, - писал Байрон одному из своих друзей, г-ну Ходжсону, -
умер после невыносимых мучений; он заболел бешенством, но, тем не менее, до
последнего мига сохранил свою природную ласковость и ни разу не попытался
причинить зло тому, кто к нему приближался.
И теперь, - добавляет поэт, - я потерял все, за исключением старого
Меррея".
Бедное, полное отчаяния сердце, которое жалуется на то, что всех потерял,
и это при том, что у него оставалась его мать!
Умер Ботсвен в Ньюстедском аббатстве.
Байрон торжественно похоронил своего любимца, велел поставить ему памятник
и на этом памятнике распорядился выгравировать такую эпитафию:
Здесь
Погребены Останки того,
Кто обладал Красотой без Тщеславия,
Силой без Наглости,
Храбростью без Жестокости
И всеми Добродетелями Человека без его Пороков.
Эта Похвала могла бы стать ничего не значащей Лестью,
Будь она над прахом человека, Но она - справедливая дань Памяти
Ботсвена, Собаки,
Родившийся на Ньюфаундленде в мае 1803 года
И скончавшейся в Ньюстедском аббатстве
18 ноября 1808 года
Как видно из этой эпитафии, Ботсвен прожил всего лишь пять лет и несколько
месяцев, то есть около трети положенного ему срока жизни.
Такую же часть человеческого века суждено было прожить и его хозяину.
Спустя какое-то время поэт, как мы уже упоминали, завел третьего пса, по кличке
Лайон.
Лайон сопровождал своего хозяина в Грецию и шел за его гробом.
Лайона, в память которого никто не сочинил эпитафии, взяла к себе миссис
Ли, сестра Байрона, дочь капитана Джона Байрона от первого брака, о которой мы
уже сказали два-три слова и которую мы представили нашим читателям под именем
мисс Августа.
Была пятница 17 августа 1825 года, когда Байрон в гробу возвратился в
старинное аббатство, сопровождаемый немногими друзьями, которые остались верны
поэту, но все же не в такой мере, как его собака.
Первого июля предыдущего года тело благородного лорда было привезено из
Миссолунг в Лондон.
Оно находилось на борту корабля "Флорида" в гробу с многочисленными
отверстиями, погруженном в бочку винного спирта.
Именно таким образом сохранили и доставили на родину тело адмирала
Нельсона после Трафальгарского сражения.
Когда гроб сгрузили с корабля и поставили на землю, капитан вознамерился
вылить из бочки винный спирт, но тут один из присутствующих, страстный поклонник
Байрона, воспротивился такому кощунству и предложил капитану "Флориды" продать
публике бальзамирующую жидкость по луидору за пинту.
Распродажа состоялась в ту же минуту, и капитал "Флориды" продал каждую
пинту своего винного спирта по той цене, по какой, говорят, поэт продавал каждый
свой стих к великому изумлению лондонской аристократии, отлично понимавшей, что
можно продавать сахар-сырец, кофе и пряности, но не понимавшей, как это можно
продавать поэзию.
Всего лишь двумя годами ранее его переполняло разочарование, сердце его
было разбито, а душа оказалась в одиночестве, потому что он утратил одного за
другим умерших одинаковой смертью трех своих друзей: Лонга, Мэтьюса и Шелли -
все трое утонули; потому что он видел в Пизе смерть своей внебрачной дочери, на
которой он сосредоточил всю свою любовь, ибо его жена вынудила его лишить этой
любви и ее, и его законную дочь; потому что он видел поражение революции в
Неаполе, которой он предложил своей кошелек и свою шпагу и которая, приняв и то
и другое, опустошила его кошелек и оставила его шпагу в ножнах.
Всего лишь двумя годами ранее, повторяем, в апреле 1823 года ему пришла в
голову мысль отправиться в Грецию, чтобы способствовать освобождению родины
Фемистокла и царя Леонида.
В жизни некоторых людей наступает момент, когда они осознают, что индивид
- это нечто слишком малое, а потому не заслуживает того, чтобы посвящать себя
ему, и ищут народ, ради которого стоит пожертвовать и своим состоянием, и своей
жизнью.
Байрон избрал народ Греции, по которой он в течение года путешествовал
(читай: в которой он находился в добровольном изгнании в течение года) в 1810
году.
Однако с 1810 по 1823 годы в жизни поэта произошли большие перемены. Его
слава, оспариваемая в Лондоне, неохотно признаваемая в Эдинбурге, хлынула из
Англии во Францию, а затем мало-помалу распространилась по всему миру.
Хотите иметь представление о том, каких высот достигла эта слава?
В Шотландии, в графстве, где находилось наследственное имение матери
Байрона, вспыхнул бунт.
В ходе одного из своих боевых действий бунтовщики должны были пересечь
владения миссис Байрон.
У их границы они договорились двигаться один за другим с тем, чтобы в
траве остался только узкий след вроде тропинки.
Такая предосторожность настолько отличалась от того, как вели себя эти же
люди на соседних землях, что Байрон часто с гордостью вспоминал этот эпизод.
И конечно же подобная предупредительность бунтовщиков была связана вовсе
не с доброй памятью, которую лично миссис Байрон оставила в краю, где ее
ненавидели.
В апреле 1823 года Байрон вступил в переговоры с Греческим комитетом.
К концу июля он покинул Италию.
Накануне того дня, когда он высадился на греческий берег, он записал на
полях взятой у кого-то книги:
"Если все то, что говорят обо мне, - правда, я недостоин снова увидеть
Англию; если все, что говорят обо мне, - ложь, Англия недостойна снова увидеть
меня".
Это вариант эпитафии, написанной за две тысячи лет до того:
"Неблагодарная отчизна, не тебе достанутся мои кости! "
В конце декабря Байрон высадился в Морее.
Девятнадцатого апреля 1824 года, в шесть вечера, он скончался в
Миссолунгах.
Заболел он за четыре дня до этого.
Какой же болезнью?
На этот-то вопрос никогда не могли ответить греческие врачи, по-видимому
весьма выродившиеся со времен Гиппократа.
По всей вероятности, поэт умер от той болезни, которую наши врачи называют
болотной лихорадкой.
Не желая повторяться, мы отошлем к нашим "Мемуарам" тех, кто захотел бы
узнать подробности о последних минутах Байрона.
Сегодня же, когда мы навещаем его последний приют, ограничимся тем, что
проследим за возвращением его сюда мертвого, так же как проследили приезд его
сюда живого.
Через день после прибытия тела поэта в Лондон гроб был вскрыт.
Врачи сошлись в одном и том же мнении: Байрон умер из-за того, что он
отказался от кровопускания.
И это было полной противоположностью тому, что заявил доктор Томас с
Закинфа!
Гроб с телом был выставлен для прощания с поэтом; но за два дня до этого
было объявлено: если толпа окажется слишком большой, вход в траурный зал будет
позволен только по билетам.
В день прощания потребовалась помощь полиции. Более трех тысяч людей,
знатных и незнатных, с семи до десяти утра ждали, когда откроются двери зала.
Винный спирт довольно хорошо сохранил мягкие ткани те
...Закладка в соц.сетях
