Жанр: Классика
Ашборнский пастор
..., и что вот сейчас предсказание ее
начинает сбываться? ..
И тут я поведала врачу, как бедная моя девочка сначала развернула перед
моими глазами все события дня 17 сентября, который, начавшись грозой, должен был
завершиться ее смертью, и указала ему рукой на небо, где уже собирались грозовые
тучи.
Больная приподнялась на постели, протянула руки и попросила свежего
воздуха.
Затем, вновь упав на подушку, она произнесла:
- Мне кажется, если бы Господь дал мне воздуха, я могла бы еще пожить...
Я подбежала к ней и позвала врача.
- Бесполезно! Вы же сами слышите, что воздуха она просит у Бога, а не у
меня, - откликнулся он. - Разве у меня есть воздух, чтобы дать его несчастному
ребенку?!
- Но что же делать? Она вот-вот потеряет сознание!
- Вам надо сделать самое простое: приподнять ее на руках; уж если она
потеряет сознание, то пусть это произойдет на груди той, которую она любит.
- Так что, - вскричала я, - все кончено?
Врач пощупал у Бетси пульс и нашел его только между запястьем и сгибом
руки.
- Еще нет, - ответил он мне, - но уже скоро...
Из обморочного состояния Элизабет вывел сильный приступ кашля.
- Но дайте же ей что-нибудь, доктор! - воскликнула я. - Вы же видите,
кашель просто раздирает ее несчастную грудь!
Врач вышел из комнаты, чтобы самому приготовить какое-то лекарство, и
через четверть часа принес его.
Он заставил больную проглотить столовую ложку микстуры; Бетси немного
передохнула, и казалось, что она засыпает.
Глазами и сердцем я следила за всем, что делал врач.
- Так что, доктор, - спросила я, - по-видимому, вы добились каких-то
успехов?
- Да, но только в том, чтобы задержать в ее теле жизнь - наподобие того,
как задерживают течение ручья, стремящегося к океану. Вскоре жизнь перехлестнет
плотину, которую я перед ней сейчас поставил, и неудержимым потоком покатится к
смерти.
- В таком случае, - прошептала я, - мне остается только молиться.
И я упала на колени.
- Молиться за ангела? - спросил врач. - Зачем?
- О! - отвечала я, содрогаясь от рыданий. - Не за нее я молюсь, я молюсь
за себя! ..
В это время на небе разыгрывалась предсказанная Бетси гроза; гром глухо
грохотал; дождь начал хлестать по оконным стеклам, молнии огненными змеями
прочерчивали; пространство.
- О! - воскликнула я. - Если бы одна из этих молний могла поразить нас
обеих сразу и убить одним ударом!
- Матушка, матушка! - произнесла Бетси, не открывая глаз, словно мой
призыв вырвал ее дремлющую душу из глубины сна. - Матушка, не надо бояться
смерти, если она приходит от имени Господа, но и призывать ее не следует, когда
она далеко от нас, ведь в таком случае она может явиться от имени злого духа.
Есть, матушка, смерть хорошая и смерть плохая: хорошая соединяет, плохая -
разъединяет.
В этих словах, отлетающих от почти закрытых губ Бетси, ни одна черта лица
которой даже не дрогнула, словно оно не имело ни малейшего отношения к ее
высказыванию, было нечто настолько странное, что холод пробежал по моему телу,
будто слова эти произнес призрак.
- О, - обратилась я к врачу, - разбудите ее, сударь; она должна страдать!
.. Страдать - это значит еще жить, а мне кажется, она уже мертва.
В это мгновение раздался страшный удар грома и молнии превратили небо в
океан огня.
Врач, стоявший у окна, в испуге отпрянул от него.
Я спрятала голову в простынях Бетси.
Но умирающая тем же голосом, каким только что говорила со мной,
произнесла:
- Господь, словно пророк, я видела тебя шествующим среди грозы и бури; я
узнала твою мощь и восславила твое святое имя.
Врач покачал головой.
Признаюсь, я в своем горе испытала некоторое чувстве, гордости, видя
изумление науки перед верой.
О, как перед лицом смерти была велика вера и как ничтожно мала наука!
Гроза начала стихать, а моя дочь - приходить в себя.
После того как микстура была выпита, Бетси, по-видимому, уже не нуждалась
в дыхании, чтобы продолжать жить.
Однако ее первые слова, когда она приоткрыла глаза, были:
- Воздуха! Воздуха! .. Почему мне не дают воздуха, когда я об этом прошу?!
Я открыла окно.
Увы, дело было не в том, что бедному ребенку не хватало воздуха - просто
стесненная грудь Бетси не могла его вобрать в себя.
Наступил вечер, и я невольно посмотрела в окно. Восточный ветер прогнал с
небосвода последние грозовые облака, а с земли - последние последождевые
испарения. Казалось, вся природа была готова радоваться покою, наступившему
после содрогания стихий.
Видя этот всеобщий покой, это вселенское умиротворение, я повернулась к
моей дочери, не в силах представить, что ее это все не коснулось.
И правда, она выглядела более отдохнувшей.
То был вечерний покой, который она и предсказывала.
Врач подошел к ней, стал искать пульс, но не нашел его.
- Все произойдет так, как она предсказала, - прошептал врач.
И он сел в ожидании у кровати.
С небес начала спускаться тьма. По мере того как в комнате становилось все
темнее, глаза несчастной больной открывались все шире; все, что еще оставалось в
ее теле от огня жизни, словно светилось в ее взгляде.
Казалось, этот взгляд пронзает потолок над ее головой и считает звезды,
одна за другой засиявшие в небе.
Я хотела было зажечь лампу, но, угадав мое намерение, Бетси остановила
меня:
- О нет, не надо... в темноте мне так хорошо умирать! И, взяв мою руку,
она привлекла меня к себе.
- Но я, дитя мое, - вырвалось у меня, - я ведь не вижу тебя в такой
темноте!
- Скоро выйдет луна, а лунный свет - настоящий свет умирающих; это солнце
усопших... Взойди, луна, взойди! .. - прошептала Бетси.
И, будто повинуясь ей, луна начала медленно подниматься над горой.
И тут слабая улыбка озарила бледное лицо Бетси; казалось, она вдыхает
лунный свет и призывает его к себе; луна же сначала осветила изножье кровати, а
затем постепенно ее лучи дотянулись к лицу умирающей.
С этого мгновения она впала в своего рода исступление.
- Ах, - произнесла она, - я вижу, что там, за звездами. Вот распахнутое
Небо, вот ангелы, вот Бог!
И все это было сказано с такой верой, с такой глубокой убежденностью, что
мой взгляд оторвался от дочери и последовал за ее взглядом; я поверила, что и я
увижу раскрывшееся Небо, ангелов во славе и величие Господне.
Но если Бетси и видела все это, то не телесным взором, а самой душой.
Церковный колокол пробил одиннадцать вечера.
И вдруг славка, прятавшаяся в кустах роз, которые покрывали могилу моего
мужа, неожиданно запела.
- Ты слышишь? Ты слышишь? - прошептала умирающая. - Вот и птица... О, как
нежен ее голос! Как хорошо она поет!
И правда, я еще не слышала пения столь нежного, голоса столь чудесного.
Можно было подумать, что птица слетела с Неба к этой душе, готовой
улететь, и ждала последнего вздоха, чтобы унести ее на своих крыльях.
Если что-нибудь и могло утешить мать в утрате ребенка, так это общее
стечение всего божественного, что принимало участие в смерти земного создания,
затерявшегося в самой убогой складке человеческого общества, словно фиалка под
пучком травы.
Действительно, если для Вседержителя нет ни малых, ни великих, почему
предзнаменования смерти моей дочери не могут быть теми же, что и
предзнаменования смерти Цезаря?!
Вот разразилась гроза, вот распогодилось, вот ветер прогнал с небосвода
тучи, а с земли - испарения, вот опустилась тьма, вот заблестели звезды, вот
луна осветила землю, вот запела птица; значит, для того чтобы предсказание
сбылось полностью, остается только, чтобы прозвучал колокол, птица смолкла, а
смерть вошла в дом...
И я, мать, ждала того мгновения, которое должно было одним ударом оборвать
жизнь моей девочки и разорвать мое сердце.
Я ждала этого мгновения, будучи не в силах задержать его хоть на секунду
ни слезами, ни криками, ни мольбами.
Я оставалась на месте, я укрывала моего ребенка собственным телом, я
защищала его своей любовью.
Но все было тщетно; скоро явится смерть, пальцем отодвинет меня и коснется
сердца моей дочери.
И ничто ни в небе, ни на земле не могло воспрепятствовать наступлению
этого мгновения.
И я уже не отсчитывала время месяцами, как бывало прежде; не отмеряла его
днями, как неделю тому назад; не часами, как еще сегодня утром; не минутами, как
час тому назад.
Увы, увы, увы! Я уже отмеряла время только секундами.
Все то, чем я была готова пожертвовать Небу: сначала, чтобы вылечить
Бетси, затем, чтобы она прожила еще десять лет, затем - хотя бы пять лет, затем
- хотя бы один год, затем - хоть одну неделю, затем - хоть один день, теперь я
отдала бы за то, чтобы она прожила еще всего один час.
О, один час - это вечность, когда раздается первый полночный удар
колокола, а последний удар отнимет у вас то, что вам дороже всего на свете!
Птица перестала петь.
Я почувствовала, как умирающая сжала мою руку.
- Матушка, - попросила она, - прижмись ко мне... Час пробил.
Затем, совсем тихо она добавила:
- Прилетай, птичка, хранительница моей души! Прилетай!
И то ли случайно, то ли и на самом деле выполняя просьбу Бетси, птичка
прилетела на ее голос, и мы вдруг увидели, как она села на оконную перекладину.
Врач смотрел на все это с глубоким удивлением, почти с ужасом.
А я в бессильном отчаянии ждала развязки.
Был короткий промежуток между последними звуками пения птицы и первым
полночным ударом колокола, - время, которое потребовалось птичке, чтобы с
розового куста перелететь на оконную перекладину.
Я расслышала тот скрипящий звук, который предшествует колокольному звону;
затем раздался первый полночный удар.
Бетси тихо приподнялась на постели.
Я охватила ее руками.
Быть может, смерть придет не настолько быстро, если сама Бетси, если можно
так сказать, не пойдет ей навстречу?
Но тщетно я удерживала дочь, чтобы вновь уложить ее на подушку - эта тень,
жившая лишь воздухом, оказалась сильнее меня.
Отзвучало одиннадцать ударов колокола, и с каждым ударом Бетси делала
рывок вперед, протянув руки и глядя широко открытыми глазами.
Между одиннадцатым и двенадцатым ударом она поспешно произнесла:
- Прощай, матушка! .. Прими меня, Господи! Раздался последний удар
колокола.
Я почувствовала, как обмякло в моих руках до этого напряженное тело
дочери.
Колокольный звон растаял в воздухе.
Птичка пискнула и улетела.
Моя дочь упала на постель.
Легкое и ласковое дуновение прошло по моему лицу.
То был ее последний вздох!
Стиснув кулаки, я дико закричала; лицо мое исказилось, рот приоткрылся,
взгляд замер.
Врач, прижав руку к сердцу, воскликнул:
- Мужайся, несчастная мать! Дочь твоя умерла!
- Не может быть! - кричала я. - Не может быть! У нее открыты глаза, она
смотрит на меня! ..
Врач кончиком пальца коснулся одного из век покойной и опустил его.
Я прижалась губами к другому глазу Бетси и потеряла сознание.
На одно мгновение я почувствовала себя счастливой - мне показалось, что и
я сейчас умру!
О, зачем доктор вернул меня к жизни? В ту минуту мне было так легко
поддаться смерти!
Когда я пришла в себя, врач рассказал мне, что он обнажил грудь умершей,
чтобы убедиться полностью ли сбылось ее предсказание.
Тогда он увидел, как из укола на груди, словно вытолкнутая последним
ударом сердца, проступила капля уже не крови, а настоящей воды, чистой, ясной,
прозрачной, как капля росы или слезинка девственницы!
* XXV
ЧТО МОЖЕТ ВЫСТРАДАТЬ ЖЕНЩИНА
(Рукопись женщины-самоубийцы. - Продолжение)
Рано утром врач покинул меня, и я осталась одна наедине с телом моей
дорогой дочери.
По крайней мере, одно утешение у меня оставалось, и я извлекла его из
собственной нищеты: поскольку люди знали, что я из-за бедности близка к смерти
от голода, никто не явится помочь мне положить Бетси в саван.
Точно так же, как при ее рождении я сама взяла на себя первые заботы о
ней, теперь, после ее смерти, я сама отдам ей последний долг.
Впрочем, даже будучи и в самом деле мертвой, она все еще оставалась со
мной; смерть оказалась настолько милосердной к ней, что даже самые тонкие черты
лица Бетси ничуть не исказились.
И кто же помешает мне верить, что она спит, ждать ее пробуждения - вплоть
до мига, когда мне уж точно придется расстаться с ней навсегда?!
К счастью, этот миг еще не был близок; обычно погребение совершалось через
тридцать шесть или сорок часов после смерти.
Так что я имела возможность оставаться рядом с моей дорогой усопшей еще
целый день.
Тут я неожиданно для себя подняла голову, и мой взгляд упал на кладбище;
мне показалось, что каких-то два человека копали там могилу.
Могилу - для кого?
Значит, кто-то умер накануне?
Я встала и подошла к окну.
Новую могилу копали рядом с могилой моего мужа, на том самом месте, что
было оставлено для нас.
Сомневаться не приходилось: эта могила предназначалась для моей дочери. Но
зачем копать яму сегодня, когда покойницу будут хоронить не раньше
чем завтра?!
Я распахнула окно.
Звук открывающегося окна привлек внимание обоих могильщиков.
Они поздоровались со мной.
- Что вы там делаете? - крикнула я им.
- Да вы же сами видите, - отозвался один из них, опершись на лопату. -
Копаем могилу.
- Могилу?
- Конечно, могилу.
- А для кого?
- Для вашей дочери; она ведь умерла сегодня ночью.
- Кто же велел вам копать эту могилу?
- Господин пастор.
Пастор? Чего вдруг этот человек вмешивается в мои дела?!
Если бы один из его проклятых мальчиков умер или даже умерли оба, разве я
стала бы много раньше положенного часа погребения давать распоряжения копать им
могилу?!
В этом крылась какая-то тайна.
Эта тайна чем-то мне угрожала.
Я закрыла окно и поспешно вернулась к кровати моей дочери.
Через несколько минут в дверь постучали.
Я не ответила и только покрепче прижала к себе это бедное безжизненное
тело.
Постучали второй раз, третий, но я так и не откликнулась.
После этого дверь открылась.
Оказалось, что это столяр принес гроб.
Он остановился на пороге, не решаясь войти в комнату.
Наверное, страшно было смотреть на меня, сидевшую с распущенными волосами,
охватившую руками покойницу и устремившую в вошедшего сверкающий взгляд.
- Что вам нужно? - крикнула я ему. - И что вы собираетесь здесь делать?
- Что я собираюсь здесь делать? Я вот принес этот гроб.
- Для кого?
- Как для кого?! Разве ваша дочь не умерла сегодня ночью?!
- Но, в конце концов, кто вам заказал этот гроб?
- Господин пастор.
- Опять пастор!
Пока я перебирала в уме мотивы, которые могли бы толкнуть пастора взять на
себя заботы о похоронах, столяр поставил гроб посреди комнаты и вышел, оставив
дверь открытой.
Этот гроб был из разряда тех, какие делают для самых последних бедняков.
Сколочен он был из некрашеного дерева и к тому же неплотно, с просветами
между досками.
О дорогая моя маленькая Бетси, как неуютно будет внутри него твоему столь
хрупкому телу!
Я уткнулась головой в холодную грудь дочери и разразилась рыданиями.
Но вскоре сквозь слезы я услышала, что ко мне как будто бы кто-то
обращается.
Я подняла голову.
На пороге стояла старуха.
Я узнала ее; это она в общине проводила ночь у ложа умершего.
- Да пребудет с вами Господь, добрая женщина! - сказала мне она.
- Хорошо, хорошо! - прервала я вошедшую. - И что дальше? .. Вы же знаете,
я бедна и не смогу дать вам милостыню.
- Я пришла вовсе не милостыню у вас просить, добрая женщина: я пришла
завернуть в саван вашу дочь.
- Вы? Завернуть в саван мою дочь?
- Ну, конечно! Мне за это заплатили, а если деньги получены, надо
приниматься за дело.,
- Но кто же вам заплатил?
- Господин пастор. Пастор! Опять пастор!
- Но почему он в это вмешивается? - воскликнула я.
- Дело вот в чем: так как вы у него живете...
- О да, к несчастью... Я это знаю!
- Так вот, он боится...
- Боится? За кого?
- За жену и детей.
- И чего же он боится?
- Заражения.
- Заражения?
- Да, ведь мисс Элизабет, вы хорошо это знаете, умерла от заразной
болезни; так что пастор по чьему-то совету решил похоронить вашу дочь без
промедления, а затем сжечь все вещи, какими она пользовалась.
- Похоронить мою дочь без промедления! Сжечь все вещи, какими она
пользовалась! Что это вы такое говорите?
- Говорю правду. Болезнь у нее была заразная, а доказывается это уже тем,
что корова, дававшая молоко для вашей дочери, сдохла, а вторая корова заболела.
Так что надо поторопиться с погребением вашей дочери, чтобы зараза не
распространилась по всей деревне.
Я перевела взгляд на это тело, словно хранимое божественным дыханием:
утратив красоту жизни, оно обрело красоту смерти.
- О Боже мой, Боже! - вырвалось у меня. - Неужели же люди так и будут
преследовать меня до самого конца?!
- И к тому же, - продолжала старуха, - этот достойный господин Драммонд
(так звали пастора) - да хранит его Господь! - поторопился отправить подальше
отсюда свою жену и сыновей.
- Где же они?
- Не знаю; быть может, в Милфорде или в Пембруке, куда он их отослал,
опасаясь заразы. Бедная госпожа Драммонд, она так любит своих детей, что умерла
бы, если бы потеряла одного из близнецов!
- Она не умрет, ведь я не умерла, - возразила я. - Ладно, идите!
- Но я пришла завернуть тело вашей дочери в саван...
- Вы пришли завернуть тело моей дочери в саван, хотя вам сказали, что она
умерла от заразной болезни?
- Разумеется.
- Так что же сами вы не боитесь заразы?
- То-то и оно, что боюсь.
- Тогда почему же вы подвергаете себя опасности?
- Потому что это мое ремесло, добрая женщина.
- Скверное у вас ремесло, если оно вынуждает вас подвергать себя такой
опасности! - заявила я не без насмешки.
- Что вы хотите, - смиренно отозвалась старуха, - ведь надо же как-то
жить.
И она подошла к кровати моего ребенка. Но я встала между ней и телом
Бетси.
- Благодарю вас, бедная женщина, - сказала я ей, - за то, что вы хотели
позаботиться о моей дочери, хоть и не бескорыстно; но никто, кроме меня, не
коснется моей дорогой мертвой девочки.
- Но господин пастор заплатил мне.
- Скажите ему, что вы выполнили вашу погребальную работу, и деньги,
которые вам была даны, останутся при вас.
- В таком случае, все к лучшему... К вашим услугам, добрая женщина.
- Прощайте! Старуха ушла.
Итак, это пастор заставил выкопать могилу; это пастор заказал гроб; это
пастор прислал женщину, чтобы она подготовила умершую к погребению; это пастор
торопил с похоронами - и все это из опасений за здоровье жены и детей.
Удивляло меня и то, что оба эти злые близнецы с таким равнодушием
отнеслись к смерти моей дочери.
Что я видела все яснее во всем происходящем, так это то, что меня
принуждали расстаться с дочерью на день раньше, чем я предполагала.
Если бы я попыталась бороться за то, чтобы дорогая мне покойница
оставалась у меня в доме еще сутки, мне воспротивилась бы вся деревня.
Так что я начала обряжать умершую.
Я расчесала ее прекрасные длинные волосы и расположила их справа и слева
вдоль тела.
Они протянулись ниже колен.
Я скрестила руки Бетси на ее груди.
Выбрав в шкафу самую тонкую из оставшихся у нас простынь, я начала
зашивать саван с ног, чтобы видеть дорогое лицо как можно дольше.
Приблизившись к лицу Бетси, я остановилась.
Я не хотела лишать себя возможности видеть это ангельское личико до самой
последней минуты.
Впрочем, мне надо было сделать кое-что другое.
Я взяла подушку, с детства служившую Бетси, и положила ее в гроб.
По крайней мере, теперь ее голова будет покоиться на мягком.
Затем, взяв Бетси на руки, я уложила дочь на ее последнее ложе.
Господи Боже мой, почему это последнее ложе столь узко, что в нем не
найдется места для двоих?!
В это мгновение в комнату вошли ризничий и столяр.
- Вы знаете, что похороны назначены на одиннадцать? - спросил ризничий.
- Нет, не знаю, - откликнулась я, - однако делайте то, что считаете
нужным.
Ризничий вышел, а столяр остался.
- Что еще вам нужно? - спросила я.
- Я пришел заколотить гроб, - объяснил он.
- К чему такая спешка?
- Через четверть часа нужно будет отнести тело в церковь.
- В таком случае действуйте.
Я поцеловала дочь в ледяные губы и снова принялась зашивать на ней саван.
Дойдя до глаз Бетси, я поцеловала их в последний раз и завершила скорбную
работу.
Покрывало вечности легло на лицо моей дочери.
Я пошла лечь на кровать Бетси, на то место, где она лежала, вместиться в
то углубление, которое оставило в постели тело моего ребенка.
- О зараза, зараза! - вырвалось у меня. - Если ты так страшна, так
жестока, так неумолима, почему же не берешь меня, почему не укладываешь в фоб
рядом с моей дочерью?!
Прозвучал первый удар молотка, я пронзительно закричала и бросилась к
изножью кровати.
- О, смилуйтесь, друг мой, смилуйтесь! - умоляла я. - Подождите еще хоть
одну секундочку! Подождите!
У столяра достало благочестия подождать.
Я встала на колени и еще раз, теперь уже через саван, поцеловала глаза и
губы моего ребенка; затем, откинув голову назад, заламывая руки и закрывая
ладонями уши, я заняла на кровати место, только что покинутое мною.
- А теперь действуйте, - сказала я столяру. Зазвучали равномерные удары
молотка.
Нет, нет, нет, Пресвятая Дева Мария страдала не больше, чем я, когда она
слышала удары молотка, прибивавшего ее сына к кресту.
Тщетно закрывала я ладонями уши, до боли сжимая голову, - я слышала каждый
удар, и мне казалось, что каждый удар вбивает гвоздь в мое сердце.
Но вот удары прекратились.
Я обернулась: работа гробовщика была завершена; столяр рукавом вытирал пот
со лба.
Однако час настал. Зазвучал церковный колокол. Вошли два носильщика.
- Где это? - спросили они. Столяр указал им рукой на гроб.
Мне хотелось отсрочить минуту, когда вынесут из дома тело моего ребенка.
- Почему не пришел пастор? - спросила я.
- Он ждет тело в церкви, - ответили носильщики и, взяв гроб, поставили его
себе на плечи.
- Удивительное дело! Гроб-то не тяжелый! - воскликнули они. - Не всегда
приходится выполнять такой легкий труд.
Они спустились по лестнице. Я последовала за ними.
* XXVI
ЧТО МОЖЕТ ВЫСТРАДАТЬ ЖЕНЩИНА
(Рукопись женщины-самоубийцы. - Окончание)
Я не могла бы описать точно, что со мной происходило начиная с этой минуты
и в течение двух-трех ближайших дней.
У меня остались только смутные воспоминания, подобные сновидению.
Мне вспоминаются холодные плиты, на которых я распростерлась во время
заупокойной службы; медленные мрачные песнопения, показавшиеся мне, однако,
очень короткими; печальное паломничество от церкви на кладбище, совершенное мною
в полном одиночестве, поскольку из-за страха заразиться все держались в стороне
от меня; шорох земли, сыплющейся на гроб; затем прохладная вечерняя роса,
которая привела меня в чувство.
Была уже ночь; я лежала у могилы моей дочери.
Не сознавая, что делаю, я встала, взяла горсть земли, прижала к груди и
пошла домой медленно, опустив голову, то и дело шепча:
- Прощай... прощай... прощай! ..
Во дворе пасторского дома дети играли и смеялись, танцуя вокруг большого
костра; среди этих детей выделялись сыновья пастора - самые веселые и самые
шумные.
Они вернулись в отцовский дом, ибо пастору уже нечего было за них
опасаться: мою дочь похоронили.
При моем приближении все дети бросились бежать с криком:
- Дама в сером! Дама в сером!
Я внушала ужас всем этим несчастным малышам; почему? Я ничего не понимала.
Впрочем, мне это было безразлично. Теперь, когда дочь моя умерла, я стала
ненавидеть детей.
А в особенности этих двух противных близнецов, таких шумных и насмешливых.
Вернувшись в мою комнатку, я заперла дверь и, не зажигая лампы,
направилась прямо к кровати Элизабет.
Я испытывала какое-то утешение при мысли, что сейчас лягу в постель,
которая отныне станет моей.
Когда настанет мой черед, мне будет так легко умереть на том же ложе, где
умерла моя дочь!
Но тщетно пыталась я в темноте нащупать кровать: ее, ставшую для меня
алтарем, больше не было!
Нельзя было поверить в ее исчезновение.
Я зажгла лампу.
Место, где стояла кровать, оказалось пустым.
Исчезла не только кровать Бетси, но и все предметы, которыми пользовался
мой ребенок.
Тогда я вспомнила о том, что говорила мне старуха, пришедшая обрядить
умершую: по ее словам, все, что принадлежало Бетси, все, к чему она прикасалась,
должны были уничтожить из страха заражения.
Увиденный мною во дворе костер, вокруг которого со смехом танцевали дети,
как раз и был тем пламенем, которое поглотило все принадлежавшее моему ребенку.
Теперь от дочери у меня осталась только маленькая монетка, которую Бетси
дала мне на улице Милфорда в тот день, когда она приняла меня за нищую.
Я порывисто поднесла монетку к губам и вновь поклялась, что не расстанусь
с ней и в свой смертный час.
Затем, разбитая, уничтоженная, лихорадочно возбужденная, уже не в силах
плакать и готовая проклинать, я бросилась на свою постель.
Повторяю, мне трудно было бы рассказать во всех подробностях о моей жизни
на протяжении трех-четырех дней после смерти и погребения моей девочки.
Как я уже говорила, у меня оставалось четыре или пять пенсов; я выходила
только раз в день, чтобы купить немного хлеба.
На всем пути я слышала, как люди повторяли с ужасом:
- Дама в сером! Дама в сером!
Дети убегали, женщины приоткрывали двери и тут же закрывали их, а я,
холодная и бесстрастная, шла, вызывая на своем пути ужас, о причине которого мне
ничего не было известно.
Вероятно, я так и не узнала бы ее, если бы однажды утром не оказалась без
единого пенса.
Я стала нечувствительной ко всему, кроме насмешек со стороны пасторских
сыновей; похоже, глубокое страдание, пожиравшее меня, давало им какой-то
непонятный повод для радости; уходила ли я или возвращалась, они вечно
оказывались у меня на дороге.
Один вид этих детей разбивал мне сердце и будоражил ум.
Я бессознательно чувствовала, что если со мной и случится новая беда,
придет она с этой стороны.
Но какое еще несчастье, если только оно заслуживало этого названия, могло
меня настигнуть после несчастья, жертвой которого я оказалась?!
Итак, в тот день, когда у меня не осталось ни одного пенса, я вышла из
дома, чтобы попросить у булочника кусок хлеба.
Увидев
...Закладка в соц.сетях
