Жанр: Классика
Бесы
... искренно, тем более что вам уже так обязана, то вы может быть поймете
тогда...
- О, поверьте, я желаю, с моей стороны, - отрывисто пробормотал Петр Степанович.
- Вы поймете тогда тот порыв, по которому в этой слепоте благородства вдруг берут
человека даже недостойного себя во всех отношениях, человека, глубоко непонимающего
вас, готового вас измучить при всякой первой возможности, и такого-то человека,
наперекор всему, воплощают вдруг в какой-то идеал, в свою мечту, совокупляют на нем
все надежды свои, преклоняются пред ним, любят его всю жизнь, совершенно не зная за
что, - может быть, именно за то, что он не достоин того... О, как я страдала всю жизнь,
Петр Степанович!
Степан Трофимович с болезненным видом стал ловить мой взгляд; но я во-время
увернулся.
- ...И еще недавно, недавно - о, как я виновата пред Nicolas!.. Вы не поверите, они
измучили меня со всех сторон, все, все, и враги, и людишки, и друзья; друзья может быть
больше врагов. Когда мне прислали первое презренное, анонимное письмо, Петр
Степанович, то вы не поверите этому, у меня не достало, наконец, презрения в ответ на
всю эту злость... Никогда, никогда не прощу себе моего малодушия!
- Я уже слышал кое-что вообще о здешних анонимных письмах, - оживился вдруг Петр
Степанович, - и я вам их разыщу, будьте покойны.
- Но вы не можете вообразить, какие здесь начались интриги! - они измучили даже нашу
бедную Прасковью Ивановну - а ее-то уж по какой причине? Я, может быть, слишком
виновата пред тобой сегодня, моя милая Прасковья Ивановна, - прибавила она в
великодушном порыве умиления, но не без некоторой победоносной иронии.
- Полноте, матушка, - пробормотала та нехотя, - а по-моему, это бы всё надо кончить;
слишком говорено... - и она опять робко поглядела на Лизу, но та смотрела на Петра
Степановича.
- А это бедное, это несчастное существо, эту безумную, утратившую всё и сохранившую
одно сердце, я намерена теперь сама усыновить, - вдруг воскликнула Варвара Петровна, -
это долг, который я намерена свято исполнить. С этого же дня беру ее под мою защиту!
- И это даже будет очень хорошо-с в некотором смысле, - совершенно оживился Петр
Степанович. - Извините, я давеча не докончил. Я именно о покровительстве. Можете
представить, что когда уехал тогда Николай Всеволодович (я начинаю с того именно
места, где остановился, Варвара Петровна), этот господин, вот этот самый господин
Лебядкин мигом вообразил себя в праве распорядиться пенсионом, назначенным его
сестрице, без остатка; и распорядился. Я не знаю в точности, как это было тогда устроено
Николаем Всеволодовичем, но через год, уже из-за границы, он, узнав о происходившем,
принужден был распорядиться иначе. Опять не знаю подробностей, он их сам расскажет,
но знаю только, что интересную особу поместили где-то в отдаленном монастыре, весьма
даже комфортно, но под дружеским присмотром - понимаете? На что же, вы думаете,
решается господин Лебядкин? Он употребляет сперва все усилия, чтобы разыскать, где
скрывают от него оброчную статью, то-есть сестрицу, недавно только достигает цели,
берет ее из монастыря, предъявив какое-то на нее право, и привозит ее прямо сюда. Здесь
он ее не кормит, бьет, тиранит, наконец получает каким-то путем от Николая
Всеволодовича значительную сумму, тотчас же пускается пьянствовать, а вместо
благодарности кончает дерзким вызовом Николаю Всеволодовичу, бессмысленными
требованиями, угрожая, в случае неплатежа пенсиона впредь ему прямо в руки, судом.
Таким образом добровольный дар Николая Всеволодовича он принимает за дань, -
можете себе представить? Господин Лебядкин, правда ли всё то, что я здесь сейчас
говорил?
Капитан, до сих пор стоявший молча и потупив глаза, быстро шагнул два шага вперед и
весь побагровел.
- Петр Степанович, вы жестоко со мной поступили, - проговорил он точно оборвал.
- Как это жестоко, и почему-с? Но позвольте, мы о жестокости или о мягкости после, а
теперь я прошу вас только ответить на первый вопрос: правда ли всё то, что я говорил,
или нет? Если вы находите, что неправда, то вы можете немедленно сделать свое
заявление.
- Я... вы сами знаете, Петр Степанович... - пробормотал капитан, осекся и замолчал. Надо
заметить, что Петр Степанович сидел в креслах, заложив ногу на ногу, а капитан стоял
пред ним в самой почтительной позе.
Колебания господина Лебядкина, кажется, очень не понравились Петру Степановичу;
лицо его передернулось какой-то злобной судорогой.
- Да вы уже в самом деле не хотите ли что-нибудь заявить? - тонко поглядел он на
капитана, - в таком случае сделайте одолжение, вас ждут.
- Вы знаете сами, Петр Степанович, что я не могу ничего заявлять.
- Нет, я этого не знаю, в первый раз даже слышу; почему так вы не можете заявлять?
Капитан молчал, опустив глаза в землю.
- Позвольте мне уйти, Петр Степанович, - проговорил он решительно.
- Но не ранее того как вы дадите какой-нибудь ответ на мой первый вопрос: правда всё,
что я говорил?
- Правда-с, - глухо проговорил Лебядкин и вскинул глазами на мучителя. Даже пот
выступил на висках его.
- Всё правда?
- Всё правда-с.
- Не найдете ли вы что-нибудь прибавить, заметить? Если чувствуете, что мы
несправедливы, то заявите это; протестуйте, заявляйте вслух ваше неудовольствие.
- Нет, ничего не нахожу.
- Угрожали вы недавно Николаю Всеволодовичу?
- Это... это, тут было больше вино, Петр Степанович. (Он поднял вдруг голову.) - Петр
Степанович! Если фамильная честь и незаслуженный сердцем позор возопиют меж
людей, то тогда, неужели и тогда виноват человек? - взревел он, вдруг забывшись подавешнему.
- А вы теперь трезвы, господин Лебядкин? - пронзительно п оглядел на него Петр
Степанович.
- Я... трезв.
- Что это такое значит фамильная честь и незаслуженный сердцем позор?
- Это я про никого, я никого не хотел. Я про себя... - провалился опять капитан.
- Вы, кажется, очень обиделись моими выражениями про вас и ваше поведение? Вы очень
раздражительны, господин Лебядкин. Но позвольте, я ведь еще ничего не начинал про
ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну говорить про ваше поведение, в его
настоящем виде. Я начну говорить, это очень может случиться, но я ведь еще не начинал в
настоящем виде.
Лебядкин вздрогнул и дико уставился на Петра Степановича.
- Петр Степанович, я теперь лишь начинаю просыпаться!
- Гм. И это я вас разбудил?
- Да, это вы меня разбудили, Петр Степанович, а я спал четыре года под висевшей тучей.
Могу я наконец удалиться, Петр Степанович?
- Теперь можете, если только сама Варвара Петровна не найдет необходимым...
Но та замахала руками.
Капитан поклонился, шагнул два шага к дверям, вдруг остановился, приложил руку к
сердцу, хотел было что-то сказать, не сказал, и быстро побежал вон. Но в дверях как раз
столкнулся с Николаем Всеволодовичем; тот посторонился; капитан как-то весь вдруг
съежился пред ним и так и замер на месте, не отрывая от него глаз, как кролик от удава.
Подождав немного, Николай Всеволодович слегка отстранил его рукой и вошел в
гостиную.
VII.
Он был весел и спокоен. Может, что-нибудь с ним случилось сейчас очень хорошее, еще
нам неизвестное; но он, казалось, был даже чем-то особенно доволен.
- Простишь ли ты меня, Nicolas? - не утерпела Варвара Петровна и поспешно встала ему
навстречу.
Но Nicolas решительно рассмеялся.
- Так и есть! - воскликнул он добродушно и шутливо, - вижу, что вам уже всё известно. А я
как вышел отсюда и задумался в карете: "по крайней мере, надо было хоть анекдот
рассказать, а то кто же так уходит?" Но как вспомнил, что у вас остается Петр
Степанович, то и забота соскочила.
Говоря, он бегло осматривался крутом.
- Петр Степанович рассказал нам одну древнюю петербургскую историю из жизни одного
причудника, - восторженно подхватила Варвара Петровна, - одного капризного и
сумасшедшего человека, но всегда высокого в своих чувствах, всегда рыцарскиблагородного...
- Рыцарски? Неужто у вас до того дошло? - смеялся Nicolas. - Впрочем я очень благодарен
Петру Степановичу на этот раз за его торопливость (тут он обменялся с ним мгновенным
взглядом). Надобно вам узнать, maman, что Петр Степанович - всеобщий примиритель; это
его роль, болезнь, конек, и я особенно рекомендую его вам с этой точки. Догадываюсь, о
чем он вам тут настрочил. Он именно строчит, когда рассказывает; в голове у него
канцелярия. Заметьте, что в качестве реалиста он не может солгать, и что истина ему
дороже успеха... разумеется, кроме тех особенных случаев, когда успех дороже истины.
(Говоря это, он всё осматривался.) Таким образом вы видите ясно, maman, что не вам у
меня прощения просить и что если есть тут где-нибудь сумасшествие, то конечно прежде
всего с моей стороны, и значит в конце концов я всё-таки помешанный, - надо же
поддержать свою здешнюю репутацию...
Тут он нежно обнял мать.
- Во всяком случае, дело это теперь кончено и рассказано, а стало быть можно и
перестать о нем, - прибавил он, и какая-то сухая, твердая нотка прозвучала в его голосе.
Варвара Петровна поняла эту нотку; но экзальтация ее не проходила, даже напротив.
- Я никак не ждала тебя раньше как через месяц, Nicolas!
- Я, разумеется, вам всё объясню, maman, а теперь...
И он направился к Прасковье Ивановне.
Но та едва повернула к нему голову, несмотря на то, что с полчаса назад была ошеломлена
при первом его появлении. Теперь же у ней были новые хлопоты: с самого того мгновения
как вышел капитан и столкнулся в дверях с Николаем Всеволодовичем, Лиза вдруг
принялась смеяться, - сначала тихо, порывисто, но смех разрастался всё более и более,
громче и явственнее. Она раскраснелась. Контраст с ее недавним мрачным видом был
чрезвычайный. Пока Николай Всеволодович разговаривал с Варварой Петровной, она раза
два поманила к себе Маврикия Николаевича, будто желая ему что-то шепнуть; но лишь
только тот наклонялся к ней, мигом заливалась смехом; можно было заключить, что она
именно над бедным Маврикием Николаевичем и смеется. Она впрочем видимо старалась
скрепиться и прикладывала платок к губам, Николай Всеволодович с самым невинным и
простодушным видом обратился к ней с приветствием.
- Вы пожалуста извините меня, - ответила она скороговоркой, - вы... вы конечно видели
Маврикия Николаевича... Боже, как вы непозволительно высоки ростом, Маврикий
Николаевич!
И опять смех. Маврикий Николаевич был роста высокого, но вовсе не так уж
непозволительно.
- Вы... давно приехали? - пробормотала она, опять сдерживаясь, даже конфузясь, но со
сверкающими глазами.
- Часа два слишком, - ответил Nicolas, пристально к ней присматриваясь. Замечу, что он
был необыкновенно сдержан и вежлив, но, откинув вежливость, имел совершенно
равнодушный вид, даже вялый.
- А где будете жить?
- Здесь.
Варвара Петровна тоже следила за Лизой, но ее вдруг поразила одна мысль.
- Где же ты был, Nicolas, до сих пор все эти два часа с лишком? - подошла она; - поезд
приходит в десять часов.
- Я сначала завез Петра Степановича к Кириллову. А Петра Степановича я встретил в
Матвееве (за три станции), в одном вагоне и доехали.
- Я с рассвета в Матвееве ждал, - подхватил Петр Степанович, - у нас задние вагоны
соскочили ночью с рельсов, чуть ног не поломали.
- Ноги сломали! - вскричала Лиза, - мама, мама, а мы с вами хотели ехать на прошлой
неделе в Матвеево, вот бы тоже ноги сломали!
- Господи помилуй!-перекрестилась Прасковья Ивановна.
- Мама, мама, милая ма, вы не пугайтесь, если я в самом деле обе ноги сломаю; со мной
это так может случиться, сами же говорите, что я каждый день скачу верхом сломя голову,
Маврикий Николаевич, будете меня водить хромую? - захохотала она опять. - Если это
случится, я никому не дам себя водить кроме вас, смело рассчитывайте. Ну, положим, что
я только одну ногу сломаю... Ну будьте же любезны, скажите, что почтете за счастье.
- Что уж за счастье с одною ногой? - серьезно нахмурился Маврикий Николаевич.
- Зато вы будете водить, один вы, никому больше!
- Вы и тогда меня водить будете, Лизавета Николаевна, - еще серьезнее проворчал
Маврикий Николаевич.
- Боже, да ведь он хотел сказать каламбур! - почти в ужасе воскликнула Лиза. - Маврикий
Николаевич, не смейте никогда пускаться на этот путь! Но только до какой же степени вы
эгоист! Я убеждена, к чести вашей, что вы сами на себя теперь клевещете; напротив: вы с
утра до ночи будете меня тогда уверять, что я стала без ноги интереснее! Одно
непоправимо - вы безмерно высоки ростом, а без ноги я стану премаленькая, как же вы
меня поведете под руку, мы будем не пара!
И она болезненно рассмеялась. Остроты и намеки были плоски, но ей очевидно было не
до славы.
- Истерика! - шепнул мне Петр Степанович, - поскорее бы воды стакан.
Он угадал; через минуту все суетились, принесли воды. Лиза обнимала свою мама, горячо
целовала ее, плакала на ее плече, и тут же опять откинувшись и засматривая ей в лицо,
принималась хохотать. Захныкала наконец и мама. Варвара Петровна увела их обеих
поскорее к себе, в ту самую дверь, из которой вышла к нам давеча Дарья Павловна. Но
пробыли они там недолго, минуты четыре, не более...
Я стараюсь припомнить теперь каждую черту этих последних мгновений этого
достопамятного утра. Помню, что когда мы остались одни, без дам (кроме одной Дарьи
Павловны, не тронувшейся с места), - Николай Всеволодович обошел нас и
перездоровался с каждым, кроме Шатова, продолжавшего сидеть в своему углу и еще
больше чем давеча наклонившегося в землю. Степан Трофимович начал было с Николаем
Всеволодовичем о чем-то чрезвычайно остроумном, но тот поспешно направился к Дарье
Павловне. Но на дороге почти силой перехватил его Петр Степанович и утащил к окну,
где и начал о чем-то быстро шептать ему, повидимому об очень важном, судя по
выражению лица и по жестам, сопровождавшим шепот. Николай же Всеволодович слушал
очень лениво и рассеянно, с своей официальною усмешкой, а под конец даже и
нетерпеливо, и всё как бы порывался уйти. Он ушел от окна, именно когда воротились
наши дамы; Лизу Варвара Петровна усадила на прежнее место, уверяя, что им минут хоть
десять надо непременно повременить и отдохнуть, и что свежий воздух вряд ли будет
сейчас полезен на больные нервы. Очень уж она ухаживала за Лизой и сама села с ней
рядом. К ним немедленно подскочил освободившийся Петр Степанович и начал быстрый
и веселый разговор. Вот тут-то Николай Всеволодович и подошел наконец к Дарье
Павловне неспешною походкой своей; Даша так и заколыхалась на месте при его
приближении и быстро привскочила в видимом смущении и с румянцем во всё лицо.
- Вас, кажется, можно поздравить... или еще нет? - проговорил он с какою-то особенною
складкой в лице.
Даша что-то ему ответила, но трудно было расслышать.
- Простите за нескромность, - возвысил он голос, - но ведь вы знаете, я был нарочно
извещен. Знаете вы об этом?
- Да, я знаю, что вы были нарочно извещены.
- Надеюсь, однако, что я не помешал ничему моим поздравлением, - засмеялся он, - и
если Степан Трофимович...
- С чем, с чем поздравить? - подскочил вдруг Петр Степанович, - с чем вас поздравить,
Дарья Павловна? Ба! Да уж не с тем ли самым? Краска ваша свидетельствует, что я угадал.
В самом деле с чем же и поздравлять наших прекрасных и благонравных девиц и от каких
поздравлений они всего больше краснеют? Ну-с, примите и от меня, если я угадал, и
заплатите пари: помните, в Швейцарии бились об заклад, что никогда не выйдете замуж...
Ах да, по поводу Швейцарии - что ж это я? Представьте, наполовину затем и ехал, а чуть
не забыл: скажи ты мне, - быстро повернулся он к Степану Трофимовичу, - ты-то когда же
в Швейцарию?
- Я... в Швейцарию? - удивился и смутился Степан Трофимович.
- Как? разве не едешь? Да ведь ты тоже женишься... ты писал?
- Pierre! - воскликнул Степан Трофимович.
- Да что Pierre... Видишь, если тебе это приятно, то я летел заявить тебе, что я ворсе не
против, так как ты непременно желал моего мнения как можно скорее; если же (сыпал
он) тебя надо "спасать", как ты тут же пишешь и умоляешь, в том же самом письме, то
опять-таки я к твоим услугам. Правда, что он женится, Варвара Петровна? - быстро
повернулся он к ней. - Надеюсь, что я не нескромничаю; сам же пишет, что весь город
знает, и все поздравляют, так что он, чтоб избежать, выходит лишь по ночам. Письмо у
меня в кармане, Но поверите ли, Варвара Петровна, что я ничего в нем не понимаю! Ты
мне только одно скажи, Степан Трофимович, поздравлять тебя надо или "спасать"? Вы не
поверите, рядом с самыми счастливыми строками у него отчаяннейшие. Во-первых,
просит у меня прощения; ну положим, это в их нравах... А впрочем нельзя не сказать:
вообразите, человек в жизни видел меня два раза, да и то нечаянно, и вдруг теперь,
вступая в третий брак, воображает, что нарушает этим ко мне какие-то родительские
обязанности, умоляет меня за тысячу верст, чтоб я не сердился и разрешил ему! Ты
пожалуста не обижайся, Степан Трофимович, черта времени, я широко смотрю и не
осуждаю, и это, положим, тебе делает честь и т. д., и т. д., но опять-таки главное в том,
что главного-то не понимаю. Тут что-то о каких-то "грехах в Швейцарии". Женюсь,
дескать, по грехам или из-за чужих грехов, или как у него там, - одним словом, "грехи".
"Девушка, говорит, перл и алмаз", ну, и, разумеется, "он недостоин" - их слог; но из-за
каких-то там грехов или обстоятельств "принужден идти к венцу и ехать в Швейцарию", а
потому "бросай всё и лети спасать". Понимаете ли вы что-нибудь после этого? А
впрочем... а впрочем, я по выражению лиц замечаю (повертывался он с письмом в руках, с
невинною улыбкой всматриваясь в лица), что, по моему обыкновению, я, кажется, в чемто
дал маху... по глупой моей откровенности, или, как Николай Всеволодович говорит,
торопливости. Я ведь думал, что мы тут свои, то-есть твои свои, Степан Трофимович,
твои свои, а я-то в сущности чужой, и вижу... и вижу, что все что-то знают, а я-то вот
именно чего-то и не знаю. Он всё продолжал осматриваться.
- Степан Трофимович так и написал вам, что женится на "чужих грехах, совершенных в
Швейцарии", и чтобы вы летели "спасать его", этими самыми выражениями? - подошла
вдруг Варвара Петровна, вся желтая, с искривившимся лицом, со вздрагивающими губами.
- То-есть видите ли-с, если тут чего-нибудь я не понял, - как бы испугался и еще пуще
заторопился Петр Степанович, - то виноват, разумеется, он, что так пишет. Вот письмо.
Знаете, Варвара Петровна, письма бесконечные и беспрерывные, а в последние два-три
месяца просто письмо за письмом, и, признаюсь, я наконец иногда не дочитывал. Ты
меня прости, Степан Трофимович, за мое глупое признание, но ведь согласись пожалуста
что хоть ты и ко мне адресовал, а писал ведь более для потомства, так что тебе ведь и всё
равно... Ну-ну, не обижайся; мы-то с тобой всё-таки свои! Но это письмо. Варвара
Петровна, это письмо я дочитал. Эти "грехи"-с - эти "чужие грехи"-это наверно какиенибудь
наши собственные грешки, и об заклад бьюсь, самые невиннейшие, но из-за
которых вдруг нам вздумалось поднять ужасную историю с благородным оттенком -
именно ради благородного оттенка и подняли. Тут, видите ли, что-нибудь по счетной
части у нас прихрамывает - надо же наконец сознаться. Мы, знаете, в карточки очень
повадливы... а впрочем это лишнее, это совсем уже лишнее, виноват, я слишком болтлив,
но ей богу, Варвара Петровна, он меня напугал, и я действительно приготовился отчасти
"спасать" его. Мне наконец и самому совестно. Что я, с ножом к горлу что ли лезу к нему?
Кредитор неумолимый я что ли? Он что-то пишет тут о приданом... А впрочем уж
женишься ли ты, полно, Степан Трофимович? Ведь и это станется, ведь мы наговорим,
наговорим, а более для слога... Ах, Варвара Петровна, я ведь вот уверен, что вы пожалуй
осуждаете меня теперь, и именно тоже за слог-с...
- Напротив, напротив, я вижу, что вы выведены из терпения и уж конечно имели на то
причины, - злобно подхватила Варвара Петровна.
Она со злобным наслаждением выслушала все "правдивые" словоизвержения Петра
Степановича, очевидно игравшего роль (какую - не знал я тогда, но роль была очевидная,
даже слишком уж грубовато сыгранная).
- Напротив, - продолжала она, - я вам слишком благодарна, что вы заговорили; без вас я
бы так и не узнала. В первый раз в двадцать лет я раскрываю глаза. Николай
Всеволодович, вы сказали сейчас, что и вы были нарочно извещены: уж не писал ли и к
вам Степан Трофимович в этом же роде?
- Я получил от него невиннейшее и... и... очень благородное письмо...
- Вы затрудняетесь, ищете слов - довольно! Степан Трофимович, я ожидаю от вас
чрезвычайного одолжения, - вдруг обратилась она к нему с засверкавшими глазами, -
сделайте мне милость, оставьте нас сейчас же, а впредь не переступайте через порог
моего дома.
Прошу припомнить недавнюю "экзальтацию", еще и теперь не прошедшую. Правда, и
виноват же был Степан Трофимович! Но вот что решительно изумило меня тогда: то, что
он с удивительным достоинством выстоял и под "обличениями" Петруши, не думая
прерывать их, и под "проклятием" Варвары Петровны. Откудова взялось у него столько
духа? Я узнал только одно, что он несомненно и глубоко оскорблен был давешнею первою
встречей с Петрушей, именно давешними объятиями. Это было глубокое и настоящее уже
горе, по крайней мере на его глаза, его сердцу. Было у него и другое горе в ту минуту, а
именно язвительное собственное сознание в том, что он сподличал; в этом он мне сам
потом признавался со всею откровенностью. А ведь настоящее, несомненное горе даже
феноменально легкомысленного человека способно иногда сделать солидным и стойким,
ну хоть на малое время; мало того, от истинного, настоящего горя даже дураки иногда
умнели, тоже, разумеется, на время; это уж свойство такое горя. А если так, то что же
могло произойти с таким человеком, как Степан Трофимович? Целый переворот, -
конечно тоже на время.
Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему
ничего и не оставалось более). Он так и хотел было совсем уже выйти, но не утерпел и
подошел к Дарье Павловне. Та, кажется, это предчувствовала, потому что тотчас же сама,
вся в испуге, начала говорить, как бы спеша предупредить его:
- Пожалуста, Степан Трофимович, ради бога, ничего не говорите, - начала она горячею
скороговоркой, с болезненным выражением лица и поспешно протягивая ему руку: -
будьте уверены, что я вас всё так же уважаю... и всё так же ценю и... думайте обо мне тоже
хорошо, Степан Трофимович, и я буду очень, очень это ценить...
Степан Трофимович низко, низко ей поклонился.
- Воля твоя, Дарья Павловна, ты знаешь, что во всем этом деле твоя полная воля! Была и
есть, и теперь и впредь, - веско заключила Варвара Петровна.
- Ба! да и я теперь всё понимаю! - ударил себя по лбу Петр Степанович. - Но... но в какое
же положение я был поставлен после этого? Дарья Павловна, пожалуста извините меня!..
Что ты наделал со мной после этого, а? - обратился он к отцу.
- Pierre, ты бы мог со мной выражаться иначе, не правда ли, друг мой? - совсем даже тихо
промолвил Степан Трофимович.
- Не кричи пожалуста, - замахал Pierre руками, - поверь, что всё это старые, больные
нервы, и кричать ни к чему не послужит. Скажи ты мне лучше, ведь ты мог бы
предположить, что я с первого шага заговорю: как же было не предуведомить?
Степан Трофимович проницательно посмотрел на него:
- Pierre, ты, который так много знаешь из того, что здесь происходит, неужели ты и
вправду об этом деле так-таки ничего не знал, ничего не слыхал?
- Что-о-о? Вот люди! Так мы мало того, что старые дети, мы еще злые дети? Варвара
Петровна, вы слышали, что он говорит?
Поднялся шум; но тут разразилось вдруг такое приключение, которого уж никто не мог
ожидать.
VIII.
Прежде всего упомяну, что в последние две-три минуты Лизаветой Николаевной овладело
какое-то новое движение; она быстро шепталась о чем-то с мама и с наклонившимся к
ней Маврикием Николаевичем. Лицо ее было тревожно, но в то же время выражало
решимость. Наконец встала с места, видимо торопясь уехать и торопя мама, которую
начал приподымать с кресел Маврикий Николаевич. Но видно не суждено им было уехать,
не досмотрев всего до конца.
Шатов, совершенно всеми забытый в своем углу (неподалеку от Лизаветы Николаевны) и,
повидимому, сам не знавший, для чего он сидел и не уходил, вдруг поднялся со стула и
через всю комнату, не спешным, но твердым шагом направился к Николаю
Всеволодовичу, прямо смотря ему в лицо. Тот еще издали заметил его приближение и
чуть-чуть усмехнулся; но когда Шатов подошел к нему вплоть, то перестал усмехаться.
Когда Шатов молча пред ним остановился, не спуская с него глаз, все вдруг это заметили
и затихли, позже всех Петр Степанович; Лиза и мама остановились посреди комнаты. Так
прошло секунд пять; выражение дерзкого недоумения сменилось в лице Николая
Всеволодовича гневом, он нахмурил брови и вдруг...
И вдруг Шатов размахнулся своею длинною, тяжелою рукой и изо всей силы ударил его
по щеке, Николай Всеволодович сильно качнулся на месте.
Шатов и ударил-то по особенному, вовсе не так как обыкновенно принято давать
пощечины (если только можно так выразиться), не ладонью, а всем кулаком, а кулак у
него был большой, веский, костлявый, с рыжим пухом и с веснушками. Если б удар
пришелся по носу, то раздробил бы нос. Но пришелся он по щеке, задев левый край губы и
верхних зубов, из которых тотчас же потекла кровь.
Кажется, раздался мгновенный крик, может быть вскрикнула Варвара Петровна - этого не
припомню, потому что всё тотчас же опять как бы замерло. Впрочем вся сцена
продолжалась не более каких-нибудь десяти секунд.
Тем не менее в эти десять секунд произошло ужасно много.
Напомню опять читателю, что Николай Всеволодович принадлежал к тем натурам,
которые страха не ведают. На дуэли он мог стоять под выстрелом противника
хладнокровно, сам целить и убивать до зверства спокойно. Если бы кто ударил его по
щеке, то, как мне кажется, он бы и на дуэль не вызвал, а тут же, тотчас же, убил бы
обидчика; он именно был из таких, и убил бы с полным созна
...Закладка в соц.сетях
