Жанр: Классика
Бесы
...быть, и гораздо хуже".
После первых приветствий, произнесенных почему-то с явною обоюдною неловкостию,
поспешно и даже неразборчиво, Тихон провел гостя в свой кабинет и всё как будто спеша
усадил на диване, перед столом, а сам поместился подле в плетеных креслах. Тут к
удивлению Николай Всеволодович совсем потерялся. Похоже было, что он как бы
решался из всех сил на что-то чрезвычайное и неоспоримое, и в то же время почти для
него невозможное. Он с минуту осматривался в кабинете, видимо не замечая
рассматриваемого; он задумался, но может быть не зная о чем. Его разбудила тишина, и
ему вдруг показалось, что Тихон как будто стыдливо потупляет глаза с какой-то совсем
ненужной улыбкой. Это мгновенно возбудило в нем отвращение и бунт; он хотел встать и
уйти; по мнению его, Тихон был решительно пьян. Но тот вдруг поднял глаза и посмотрел
на него таким твердым и полным мысли взглядом, а вместе с тем, с таким неожиданным
и загадочным выражением, что он чуть не вздрогнул, и вот ему вдруг показалось совсем
другое: что Тихон уже знает, зачем он пришел, уже предуведомлен (хотя в целом мире
никто не мог знать этой причины) и, если не заговаривает первый сам, то щадя его,
пугаясь его унижения.
- Вы меня знаете? - спросил он вдруг отрывисто, -рекомендовался я вам или нет, когда
вошел? Извините, я так рассеян...
- Вы не рекомендовались, но я имел удовольствие видеть вас однажды еще года четыре
назад, здесь в монастыре... случайно.
Тихон говорил очень неспешно и ровно, голосом мягким, ясно и отчетливо выговаривая
слова.
- Я не был в здешнем монастыре четыре года назад, - с какою-то ненужною грубостию
возразил Николай Всеволодович; - я был здесь только маленьким, когда вас еще тут
совсем не было.
- Может быть забыли? - осторожно и не настаивая заметил Тихон.
- Нет не забыл; и смешно, если б я не помнил, - как-то не в меру настаивал с своей
стороны Ставрогин, - вы, может быть, обо мне только слышали и составляли какое-нибудь
понятие, а потому и сбились, что сами видели.
Тихон смолчал. Тут Николай Всеволодович заметил, что по лицу его проходит иногда
нервное содрогание, признак давнишнего нервного расслабления.
- Я вижу только, что вы сегодня нездоровы, - сказал он, - и, кажется, лучше, если б я ушел.
Он даже привстал было с места.
- Да, я чувствую сегодня и вчера сильные боли в ногах и ночью спал мало...
Тихон остановился. Гость его внезапно впал в какую-то неопределенную задумчивость.
Молчание продолжалось долго, минуты две.
- Вы наблюдали за мной? - спросил он вдруг тревожно и подозрительно.
- Я на вас смотрел и припоминал черты лица вашей родительницы. При несходстве
внешнем, много сходства внутреннего, духовного.
- Никакого сходства, особенно духовного. Даже со-вер-шен-но никакого! - затревожился в
меру настаивая, сам не зная зачем Николай Всеволодович. - Это вы говорите так... из
сострадания к моему положению, - брякнул он вдруг. - Ба! разве мать моя у вас бывает?
- Бывает.
- Не знал. Никогда не слыхал от нее. Часто?
- Почти ежемесячно; и чаще.
- Никогда, никогда не слыхал. Не слыхал. (Он как бы ужасно встревожился этим фактом.)
- А вы, конечно, слышали от нее, что я помешанный? - брякнул он опять.
- Нет, не то, чтобы как о помешанном. Впрочем и об этой идее слышал, но от других.
- Вы стало быть очень памятливы, коли могли о таких пустяках припомнить. А о
пощечине слышали?
- Слышал нечто.
- То-есть всё. Ужасно много у вас времени слушать. И об дуэли?
- И о дуэли.
- Вот где газет не надо. Шатов предупреждал вас обо мне?
- Нет. Я впрочем знаю господина Шатова, но давно уже не видал его.
- Гм. Что это у вас там за карта? Ба, карта последней войны. Вам-то это зачем?
- Справлялся по ландкарте с текстом. Интереснейшее описание.
- Покажите; да, изложение не дурное. Странное однако же для вас чтение.
Он придвинул к себе книгу и мельком взглянул на нее. Это было одно объемистое
талантливое изложение обстоятельств последней войны, не столько впрочем в военном,
сколько в чисто литературном отношении. Повертев книгу, он вдруг нетерпеливо
отбросил ее.
- Я решительно не знаю, зачем я пришел сюда, - брезгливо произнес он, смотря прямо в
глаза Тихону, будто ожидая от него же ответа.
- Вы тоже как бы не очень здоровы?
- Да пожалуй.
И вдруг он, впрочем в самых кратких и отрывистых словах, так что иное трудно было и
понять, рассказал, что он подвержен, особенно по ночам, некоторого рода
галлюсинациям, что он видит иногда или чувствует подле себя какое-то злобное
существо, насмешливое и "разумное", "в разных лицах и в разных характерах, но оно одно
и то же, а я всегда злюсь...."
Дики и сбивчивы были эти открытия и действительно как бы шли от помешанного. Но
при этом Николай Всеволодович говорил с такою странною откровенностью, невиданною
в нем никогда, с таким простодушием, совершенно ему несвойственным, что, казалось, в
нем вдруг и нечаянно исчез прежний человек совершенно. Он нисколько не постыдился
обнаружить тот страх, с которым говорил о своем привидении. Но всё это было
мгновенно и так же вдруг исчезло как и явилось.
- Всё это вздор, - быстро и с неловкой досадой проговорил он спохватившись. - Я схожу к
доктору.
- Несомненно сходите, - подтвердил Тихон.
- Вы так говорите утвердительно... Вы видали таких как я, с такими видениями?
- Видывал, но очень редко. Запомню лишь одного такого же в моей жизни, из военных
офицеров, после потери им своей супруги, незаменимой для него подруги жизни. О
другом лишь слышал. Оба лечились потом заграницей... И давно вы сему подвержены?
- Около году, но всё это вздор. Я схожу к доктору. И всё это вздор, вздор ужасный. Это я
сам в разных видах и больше ничего. Так как я прибавил сейчас эту... фразу, то вы наверно
думаете, что я всё еще сомневаюсь и не уверен, что это я, а не в самом деле бес?
Тихон посмотрел вопросительно.
- И... вы видите его действительно? - спросил он, то-есть устраняя всякое сомнение в том,
что это несомненно фальшивая и болезненная галлюсинация, - видите ли вы в самом деле
какой-нибудь образ?
- Странно, что вы об этом настаиваете, тогда как я уже сказал вам, что вижу, - стал опять
раздражаться с каждым словом Ставрогин, - разумеется, вижу, вижу так как вас... а иногда
вижу и не уверен, что вижу, хоть и вижу... а иногда не знаю, что правда: я или он... вздор
всё это. А вы разве никак не можете предположить, что это в самом деле бес! - прибавил
он, засмеявшись и слишком резко переходя в насмешливый тон, - ведь это было бы
сообразнее с вашей профессией?
- Вероятнее, что болезнь, хотя...
- Хотя что?
- Беси существуют несомненно, но понимание о них может быть весьма различное.
- Вы оттого опять опустили сейчас глаза, - подхватил Ставрогин с раздражительной
насмешкой, - что вам стало стыдно за меня, что я в беса-то верую, но под видом того, что
не верую, хитро задаю вам вопрос: есть ли он или нет в самом деле?
Тихон неопределенно улыбнулся.
- Ну так знайте, что я вовсе не стыжусь и чтоб удовлетворить вас за грубость, я вам
сериозно и нагло скажу: я верую в беса, верую канонически, в личного, не в аллегорию, и
мне ничего не нужно ни от кого выпытывать, вот вам и всё.
Он нервно, неестественно засмеялся. Тихон с любопытством смотрел на него, но как бы
несколько робким, хотя и мягким взглядом.
- В бога веруете? - брякнул вдруг Николай Всеволодович.
- Верую.
- Ведь сказано, если веруешь и прикажешь горе сдвинуться, то она сдвинется... впрочем
извините меня за вздор. Однако я всё-таки хочу полюбопытствовать: сдвинете вы гору или
нет?
- Бог повелит и сдвину, - тихо и сдержанно произнес Тихон, начиная опять опускать глаза.
- Ну, это всё равно, что сам бог сдвинет. Нет, вы, вы, в награду за вашу веру в бога?
- Может быть и не сдвину.
- "Может быть". Ну и это не дурно. Хе-хе! А впрочем всё еще сомневаетесь?
- По несовершенству веры моей сомневаюсь.
- Как? и вы несовершенно веруете? вот бы не предположил, на вас глядя? - окинул он
вдруг его глазами с некоторым удивлением, совсем уже прямодушным, что вовсе не
гармонировало с насмешливым тоном предыдущих вопросов.
- Да... может быть, верую и не в совершенстве, - ответил Тихон.
- Ну всё-таки однако же веруете, что хоть с божиею-то помощию сдвинете, и это ведь не
мало. По крайней мере хотите веровать. И гору принимаете буквально. Это всё-таки
много. Хороший принцип. Я заметил, что передовые из наших Левитов сильно наклонны
к лютеранству и очень готовы объяснять чудеса причинами естественными. Это всё-таки
побольше, чем tres peu [слишком мало (франц.)] одного тоже архиепископа, правда под
саблей. Вы, конечно, и христианин? Ставрогин говорил быстро, слова сыпались, то
серьозно, то насмешливо, а может быть и сам не зная, с какою целью ведет такой
разговор, спрашивает, тревожится, любопытствует.
- Креста твоего, господи, да не постыжуся, - почти прошептал Тихон, каким-то страстным
шопотом и склоняя еще более голову.
- А можно ль веровать в беса, не веруя в бога? - засмеялся Ставрогин.
- О, очень можно, сплошь и рядом, - поднял глаза Тихон и улыбнулся.
- И уверен, что такую веру вы находите всё-таки почтеннее, чем полное безверие... -
захохотал Ставрогин.
- Напротив полный атеизм почтеннее светского равнодушия, - повидимому весело и
простодушно ответил Тихон, но в то же время осторожно и с беспокойством всматриваясь
в гостя.
- Ого, вот вы как, да вы решительно удивляете.
- Совершенный атеист, как хотите, а всё-таки стоит на предпоследней верхней ступени до
совершеннейшей веры (там перешагнет ли ее, нет ли), а равнодушный никакой уже веры
не имеет кроме дурного страха, да и то лишь изредка, если чувствительный человек.
- Гм. Вы читали Апокалипсис?
- Читал.
- Помните: "Ангелу Лаодикийской церкви напиши"?..
- Помню.
- Где у вас книга? - как-то странно заторопился и затревожился Ставрогин, ища глазами
на столе книгу, - мне хочется вам прочесть... русский перевод есть?
- Я знаю место, помню, - проговорил Тихон.
- Помните наизусть? Прочтите!...
Он быстро опустил глаза, упер обе ладони в колени и нетерпеливо приготовился слушать.
Тихон прочел, припоминая слово в слово:
"И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: сие глаголет Аминь, свидетель верный и
истинный, начало создания божия: знаю твоя дела; ни холоден, ни горяч: о есть ли б ты
был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то изблюю тебя из
уст моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды; а не знаешь,
что ты жалок и беден, и нищ, и слеп, и наг?..."
- Довольно, - оборвал Ставрогин. - Знаете, я вас очень люблю.
- И я вас, - отозвался вполголоса Тихон.
Ставрогин замолк и вдруг впал опять в давешнюю задумчивость. Это происходило точно
припадками, уже в третий раз. Да и Тихону сказал он "люблю" тоже чуть не в припадке,
по крайней мере неожиданно для себя самого. Прошло более минуты.
- Не сердись, - прошептал Тихон, чуть-чуть дотронувшись пальцем до его локтя и как бы
сам робея. Тот вздрогнул и гневно нахмурил брови.
- Почему вы узнали, что я хотел рассердиться? - быстро произнес он. Тихон хотел было
что-то сказать, но тот вдруг перебил его в необъяснимой тревоге:
- Почему вы именно предположили, что я непременно должен был разозлиться? Да, я был
зол, вы правы, и именно за то, что вам сказал "люблю". Вы правы, но вы грубый циник, вы
унизительно думаете о природе человеческой. Злобы могло и не быть, будь только другой
человек, а не я... Впрочем дело не о человеке, а обо мне. Всё-таки вы чудак и юродивый...
Он раздражался всё больше и больше и странно, не стеснялся в словах:
- Слушайте, я не люблю шпионов и психологов, по крайней мере таких, которые в мою
душу лезут. Я никого не зову в мою душу, я ни в ком не нуждаюсь, я умею сам обойтись.
Может быть вы думаете, я вас боюсь, - возвысил он голос и с вызовом приподнял лицо; -
может быть вы теперь совершенно убеждены, что я пришел вам открыть одну "страшную"
тайну и ждете ее со всем келейным любопытством, к которому вы способны? Ну, так
знайте, что я вам ничего не открою, никакой тайны, потому что совершенно могу без вас
обойтись... и что даже тайны нет никакой... в одном только вашем воображении.
Тихон твердо посмотрел на него:
- Вас поразило, что агнец любит лучше холодного, чем только лишь теплого, - сказал он; -
вы не захотели быть только теплым. Предчувствую, что вас борет намерение
чрезвычайное, может быть, ужасное. Умоляю, не мучьте себя и скажите всё.
- А вы наверно знали, что я с чем-то пришел?
- Я.... угадал, - прошептал Тихон, опуская глаза.
Николай Всеволодович был несколько бледен, руки его немного дрожали. Несколько
секунд он неподвижно и молча смотрел, как бы решаясь окончательно. Наконец вынул из
бокового кармана своего сертука какие-то печатные листики и положил на стол.
- Вот листки, назначенные к распространению, - проговорил он обрывающимся голосом. -
Если прочтет хоть один человек, то знайте, что я уже их не скрою, а прочтут и все. Так
решено. Я в вас... я не нуждаюсь в вас, потому что я все решил. Но прочтите... Когда
будете читать, ничего не говорите, а как прочтете - скажите всё....
- Читать ли? - нерешительно спросил Тихон.
- Читайте; я спокоен.
- Нет, без очков не разберу, печать тонкая, заграничная.
- Вот очки, - подал ему со стола Ставрогин и отклонился на спинку дивана. Тихон не
смотрел на него и углубился в чтение.
II.
Печать была действительно заграничная - три отпечатанных и сброшюрованных листочка
обыкновенной почтовой бумаги малого формата. Должно быть, отпечатано было секретно
в какой-нибудь заграничной русской типографии, и листочки с первого взгляда очень
походили на прокламацию. В заголовке стояло: От Ставрогина.
Вношу в мою летопись этот документ буквально. Я позволил себе лишь исправить
орфографические ошибки, довольно многочисленные и даже несколько меня удивившие,
так как автор всё-таки был человеком образованным и даже начитанным (конечно судя
относительно). В слоге же изменений не сделал никаких, несмотря на неправильности.
Во всяком случае явно, что автор прежде всего не литератор.
Позволю себе и еще замечание, хотя и забегая вперед.
Документ этот, по-моему, - дело болезненное, дело беса овладевшего этим господином.
Похоже на то когда страдающий острою болью мечется в постели, желая найти
положение чтобы хотя на миг облегчить себя. Даже и не облегчить, а лишь бы только
заменить, хотя на минуту, прежнее страдание другим. И тут уже разумеется не до
красивости или разумности положения. Основная мысль документа - страшная,
непритворная потребность кары, потребность креста, всенародной казни. А между тем
эта потребность креста всё-таки в человеке неверующем в крест, - "а уж это одно
составляет идею", - как однажды выразился Степан Трофимович в другом, впрочем,
случае.
С другой стороны весь документ в то же время есть нечто буйное и азартное, хотя и
написан повидимому с другою целию. Автор объявляет, что он "не мог" не написать, что
он был "принужден", и это довольно вероятно: он рад бы миновать эту чашу если бы мог,
но он действительно кажется не мог и ухватился лишь за удобный случай к новому
буйству. Да, больной мечется в постели и хочет заменить одно страдание другим - и вот
борьба с обществом показалась ему положением легчайшим и он бросает ему вызов.
Действительно, в самом факте подобного документа предчувствуется новый,
неожиданный и непочтительный вызов обществу. Тут поскорее бы только встретить
какого-нибудь врага...
А кто знает, может быть, всё это, то-есть эти листки с предназначенною им публикацией,
- опять-таки не что иное, как то же самое прикушенное губернаторское ухо в другом
только виде? Почему это даже мне теперь приходит в голову, когда уже так много
объяснилось, - не могу понять. Я и не привожу доказательств и вовсе не утверждаю, что
документ фальшивый, то-есть совершенно выдуманный и сочиненный. Вероятнее всего,
что правды надо искать где-нибудь в средине... "А впрочем я уже слишком забежал
вперед; вернее обратиться к самому документу. Вот что прочел Тихон:
От Ставрогина.
Я, Николай Ставрогин, отставной офицер, в 186- г. жил в Петербурге, предаваясь
разврату, в котором не находил удовольствия. У меня было тогда в продолжение
некоторого времени три квартиры. В одной из них проживал я сам в номерах со столом и
прислугою, где находилась тогда и Марья Лебядкина, ныне законная жена моя. Другие же
обе квартиры мои я нанял тогда помесячно для интриги: в одной принимал одну
любившую меня даму, а в другой - ее горничную и некоторое время был очень занят
намерением свести их обеих так, чтобы барыня и девка у меня встретились. Зная оба
характера, ожидал себе от этой глупой шутки некоторого удовольствия.
Приготовляя исподволь встречу, я должен был чаще посещать одну из сих двух квартир в
большом доме в Гороховой, так как сюда приходила та горничная. Тут у меня была одна
лишь комната, в четвертом этаже, нанятая от мещан из русских. Сами они помещались
рядом в другой теснее и до того, что дверь разделявшая всегда стояла отворенною, чего я
и хотел. Муж длиннополый и с бородой где-то служил на конторе и уходил с утра до ночи.
Жена, баба лет сорока, что-то разрезывала и сшивала из старого в новое и тоже нередко
уходила из дому относить что нашила и торговать. Я оставался один с их дочерью, совсем
ребенком на вид. Ее звали Матрешей. Мать ее любила, но часто била и по их привычке
громко кричала на нее по-бабьи за всё. Эта девочка мне прислуживала и убирала за
ширмами. Объявляю, что я забыл нумер дома. Теперь, по справке, знаю, что старый дом
сломан, и на месте двух или трех прежних домов стоит один новый, очень большой. Забыл
тоже имя моих мещан, а может быть, и тогда не знал. Помню, что мещанку звали
Степанидой; его не помню; куда теперь делась - совсем не знаю. Полагаю, что, если
начать искать и делать возможные справки в петербургской полиции, то найти следы
можно. Квартира была на дворе, в углу. Всё произошло в июне. Дом был светло-голубого
цвета.
Однажды у меня со стола пропал перочинный ножик, который мне вовсе был не нужен и
валялся так. Я сказал хозяйке, никак не думая, что она высечет дочь. Но та только что
кричала на девчонку за пропажу какой-то тряпки, подозревая, что та ее стащила на куклы,
и отодрала за волосы. Когда же эта самая тряпка нашлась под скатертью, девочка не
захотела сказать ни слова в попрек, что напрасно наказали, и смотрела молча. Я это
заметил, она нарочно не хотела, и запомнил, потому что в первый раз разглядел лицо
девочки, а до тех пор оно лишь мелькало. Она была белобрысая и весноватая, лицо
обыкновенное, но в нем много детского и тихого, чрезвычайно тихого. Матери не
понравилось, что дочь не попрекнула, а тут как раз подоспел мой ножик. Баба
остервенилась, потому что в первый раз прибила несправедливо, нарвала из веника
прутьев и высекла девчонку до рубцов, на моих глазах, несмотря на то, что той уже был
двенадцатый год. Матреша от розог не кричала, конечно потому, что я тут стоял, но както
странно всхлипывала при каждом ударе и потом очень всхлипывала, целый час. Когда
кончилась экзекуция, я вдруг нашел ножик на постеле, в одеяле, и молча положил его в
жилетный карман, а, выйдя из дому, выбросил на улицу далеко от дому, с тем чтобы
никто не узнал. Я тотчас же почувствовал, что сделал подлость, и при этом некоторое
удовольствие, потому что меня вдруг точно железом прожгло одно чувство, и я стал им
заниматься. Здесь замечу, что часто разные скверные чувства овладевали мною даже до
безрассудства или лучше сказать до чрезвычайного упрямства, но никогда до забвения
себя. Доходя во мне до совершенного огня, я в то же время мог совершенно одолеть его,
даже остановить в верхней точке, только редко хотел останавливать. При этом объявляю,
что ни средою, ни болезнями безответственности в преступлениях моих искать не хочу.
Потом я выждал два дня. Девочка, поплакав, стала еще молчаливее; на меня же, убежден,
не имела злобного чувства, хотя наверно оставался некоторый стыд за то, что ее наказали
в таком виде при мне. Но и в стыде этом она, как покорный ребенок, винила одну себя.
Отмечаю, потому что в рассказе это очень важно... Затем я прожил три дня у себя в
номерах на главной моей квартире. В этих многочисленных номерах, обладавших самым
дурным запахом пищи, гнездилось много людей, всё чиновников без места или на
маленьком месте, докторов с отъездом, разных поляков, всегда около меня юливших. Я
всё помню. В этом содоме я жил уединенно, то-есть уединенно про себя, но целый день
тут окружен был целою ватагою "товарищей", ужасно мне преданных и почти меня
обожавших за кошелек. Мы, я думаю, делали много скверностей и нас другие жильцы
даже опасались, то-есть были вежливы несмотря на шалости и глупости иногда
непозволительные. Говорю опять: я даже вовсе не прочь был тогда от мысли, чтобы меня
сослали в Сибирь. Я до того скучал, что думаю, мог бы повеситься, и если не повесился,
то потому что всё еще чего-то надеялся, так же, как и всю жизнь. Я помню, что я тогда
очень занимался богословием и сериозно. Это несколько развлекало меня, но потом стало
еще скучнее. Гражданские же чувства мои состояли в том, чтобы подложить под все
четыре угла пороху и взорвать всё разом, если бы только того стоило. Впрочем, безо
всякой злобы, потому что мне было только скучно и более ничего. Я вовсе не социалист.
Я полагаю, что это была болезнь. Доктор Добролюбов, погибавший с семейством в наших
номерах без места, на шутливый вопрос мой: нет ли каких-нибудь капель для возбуждения
гражданской энергии? отвечал однажды: "для гражданской, пожалуй, и нет, а вот для
уголовной так может найдется" и остался доволен своим будто бы каламбуром, хотя
страшно был беден и сидел с голодною, беременною женой и с двумя девчонками. А
впрочем, если бы люди не были излишне собой довольны, то никто бы не захотел жить.
Опять через три дня, я воротился в Гороховую. Мать куда-то собиралась с узлом;
мещанина, разумеется, не было дома; остались я и Матреша. Окна (во двор) были отперты.
В доме всё жили мастеровые и целый день из всех этажей слышался стук молотков или
песни. Мы пробыли уже с час. Матреша сидела в своей коморке, на скамеечке, ко мне
спиной, и что-то копалась с иголкой. Наконец, вдруг тихо запела, очень тихо; это с ней
иногда бывало. Я вынул часы, было два. У меня стало сильно биться сердце. Я встал и
начал к ней подходить. У них на окнах стояло много герани и солнце очень ярко светило.
Я тихо сел подле на полу. Она вздрогнула и сначала неимоверно испугалась и вскочила. Я
взял ее руку и поцеловал, принагнул ее опять на скамейку и стал смотреть ей в глаза. То,
что я поцеловал ей руку, вдруг рассмешило ее, как дитю, но только на одну секунду,
потому что она стремительно вскочила в другой раз и уже в таком испуге, что судорога
прошла по лицу. Она смотрела на меня до ужаса неподвижными глазами, а губы стали
двигаться, чтобы заплакать, но всё-таки не закричала. Я опять поцеловал у ней руку и взял
ее к себе на колени. Тут вдруг она вся отдернулась и улыбнулась как от стыда, но какоюто
кривою улыбкой. Всё лицо ее вспыхнуло стыдом. Я что-то всё ей шептал и смеялся.
Наконец, вдруг случилась такая странность, которую я никогда не забуду и которая
привела меня в удивление: девочка обхватила меня за шею руками и начала вдруг ужасно
целовать сама. Лицо ее выражало совершенное восхищение. Я встал почти в негодовании
- так это было мне неприятно в таком маленьком существе, от жалости, которую я вдруг
почувствовал......
Тут листок оканчивался и фраза вдруг прерывалась.
При этом произошло обстоятельство, о котором нельзя не упомянуть.
Листков всего было пять, один в руках у Тихона, только что им дочитанный и
прерывавшийся на полуфразе, а четыре оставались в руках у Ставрогина. На
вопросительный взгляд Тихона, тот, уже ожидавший, мигом подал ему продолжение.
- Но и тут пропуск? - спросил Тихон, всматриваясь.
- Ба! Да это уже третий листок, нужен второй.
- Да, третий, но тот листок.... тот второй листок пока под цензурой, - быстро отвечал
Ставрогин, неловко усмехаясь. Он сидел в углу дивана и всё время неподвижно и
лихорадочно следил за читавшим Тихоном. - Вы получите потом, когда.... удостоитесь, -
прибавил он с неудавшимся фамилиарным жестом. Он смеялся, но на него жалко было
смотреть.
- Ведь уже теперь что второй нумер, что третий - всё одно... - заметил было Тихон.
- Как всё одно? Почему? - азартно и неожиданно рванулся вперед Ставрогин. - Совсем не
одно. А! Вам бы сейчас по монашески, то-есть самую что ни на есть мерзость прежде
всего заподозрить. Монах был бы самым лучшим уголовным следователем!
Тихон вглядывался молча.
- Успокойтесь. Я не виноват что девчонка глупа и не так поняла... Ничего не было. Ни-чего.
- Ну и слава богу, - перекрестился Тихон.
- Это всё долго объяснять... тут... тут просто психологическое недоразумение...
Он вдруг покраснел. Чувство отвращения, тоски, отчаяния выдавилось в лице его. Он
замолчал, точно оборвал. Долго оба не говорили и не глядели друг на друга, больше
минуты.
- Знаете что, лучше читайте, - сказал он, машинально отирая пальцами холодный пот со
лба. - И... лучше всего не глядите на меня совсем... Мне кажется, что теперь сон... И... не
выводите меня из последнего терпения, - прибавил он шопотом.
Тихон быстро отвел глаза, схватился за третий листок и уже не отрываясь продолжал
чтение до конца. В поданных Ставрогиным трех листочках более перерывов не оказалось.
Но третий лист начинался тоже с полуфразы. Помещаю буквально:
....Это была минута настоящего страха, хотя и не очень еще сильного. Я был очень весел в
то утро и ужасно ко всем добр, и вся ватага была мною довольна. Но я бросил их всех и
пошел в Гороховую. Я встретился с нею еще внизу, в сенях. Она шла из лавочки, куда ее
посылали за цикорием, а, увидев меня, стрельнула в ужасном страхе вверх по лестнице.
Это был даже и не страх, а ужас немой, окаменяющий. Когда я вошел, мать уже хлестнула
ее за то, что вбежала "сломя голову", чем и прикрылась настоящая причина испуга. Итак,
всё пока было спокойно. Она куда-то забилась и
...Закладка в соц.сетях
