Жанр: Классика
Бесы
...озревал, что для мужика и бабы он, в этот
миг, составляет самый загадочный и любопытный предмет, какой только можно
встретить на большой дороге.
- Вы то-есть, из каких будете, коли не будет неучтиво спросить? - не вытерпела наконец
бабенка, когда Степан Трофимович вдруг, в рассеянности, посмотрел на нее. Бабенка
была лет двадцати семи, плотная, чернобровая и румяная, с ласково улыбающимися
красными губами, из-под которых сверкали белые ровные зубы.
- Вы... вы ко мне обращаетесь? - с прискорбным удивлением пробормотал Степан
Трофимович.
- Из купцов надо-ть быть, - самоуверенно проговорил мужик. Это был рослый мужичина
лет сорока, с широким и неглупым лицом и с рыжеватою окладистою бородой.
- Нет, я не то что купец, я... я... moi c'est autre chose, - кое-как отпарировал Степан
Трофимович и на всякий случай на капельку приотстал до задка телеги, так что пошел
уже рядом с коровой.
- Из господ надо-ть быть, - решил мужик, услышав нерусские слова, и дернул лошаденку.
- То-то мы и смотрим на вас, точно вы на прогулку вышли? - залюбопытствовала опять
бабенка.
- Это... это вы меня спрашиваете?
- Иностранцы заезжие по чугунке иной приезжают, словно не по здешнему месту, у вас
сапоги такие...
- Сапог военный, - самодовольно и значительно вставил мужик.
- Нет, я не то чтобы военный, я...
"Лыбопытная какая бабенка, злился про себя Степан Трофимович, и как они меня
рассматривают... mais enfin... Одним словом, странно, что я точно виноват пред ними, а я
ничего не виноват пред ними".
Бабенка пошепталась с мужиком.
- Коли вам не обидно, мы пожалуй вас подвезем, если только приятно станет.
Степан Трофимович вдруг спохватился...
- Да, да, мои друзья, я с большим удовольствием, потому что очень устал, только как я тут
влезу?
"Как это удивительно, подумал он про себя, что я так долго шел рядом с этою коровой и
мне не пришло в голову попроситься к ним сесть... Эта "действительная жизнь" имеет в
себе нечто весьма характерное"...
Мужик однако всё еще не останавливал лошадь.
- Да вам куда будет? - осведомился он с некоторою недоверчивостью.
Степан Трофимович не вдруг понял.
- До Хатова надо-ть быть?
- К Хатову? Нет не то чтобы к Хатову... И я несовсем знаком; хотя слышал.
- Село Хатово, село, девять верст отселева.
- Село? C'est charmant, то-то я как будто бы слышал... - Степан Трофимович всё шел, а его
всё еще не сажали. Гениальная догадка мелькнула в его голове: - Вы, может быть,
думаете, что я... Со мной паспорт и я - профессор, то-есть, если хотите, учитель... но
главный. Я главный учитель. Oui, c'est comme ca qu'on peut traduire. Я бы очень хотел сесть
и я вам куплю... я вам за это куплю полштофа вина.
- Полтинник с вас, сударь, дорога тяжелая.
- А то нам уж оченно обидно будет, - вставила бабенка.
- Полтинник? Ну хорошо, полтинник. C'est encore mieux, j'ai en tout quarante roubles, mais...
Мужик остановил, и Степана Трофимовича общими усилиями встащили и усадили в
телегу, рядом с бабой, на мешок. Вихрь мыслей не покидал его. Порой он сам ощущал про
себя, что как-то ужасно рассеян и думает совсем не о том, о чем надо, и дивился тому. Это
сознание в болезненной слабости ума мгновениями становилось ему очень тяжело и даже
обидно.
- Это... это как же сзади корова? - спросил он вдруг сам бабенку.
- Что-й-то вы, господин, точно не видывали, - рассмеялась баба.
- В городе купили, - ввязался мужик; - своя скотина, поди ты, еще с весны передохла; мор.
У нас кругом все попадали, все, половины не осталось, хошь взвой.
И он опять стегнул завязшую в колее лошаденку.
- Да, это бывает у нас на Руси... и вообще мы русские... ну да, бывает, - не докончил
Степан Трофимович.
- Вы коль учителем, то вам что же в Хатове? Али дальше куда?
- Я... то-есть я не то чтобы дальше куда... С'est-а-dire, я к одному купцу.
- В Спасов надо-ть быть?
- Да, да, именно в Спасов. Это впрочем всё равно.
- Вы коли в Спасов, да пешком, так в ваших сапожках недельку бы шли, - засмеялась
бабенка.
- Так, так, и это всё равно, mes amis, всё равно, - нетерпеливо оборвал Степан
Трофимович.
"Ужасно любопытный народ; бабенка впрочем лучше его говорит, и я замечаю, что с
девятнадцатого февраля у них слог несколько переменился и... и какое дело, в Спасов я
или не в Спасов? Впрочем я им заплачу, так чего же они пристают?"
- Коли в Спасов, так на праходе, - не отставал мужик.
- Это как есть так, - ввернула бабенка с одушевлением, - потому, коли на лошадях по
берегу - верст тридцать крюку будет.
- Сорок будет.
- К завтраму к двум часам как раз в Устьеве праход застанете, -скрепила бабенка. Но
Степан Трофимович упорно замолчал. Замолчали и вопрошатели. Мужик подергивал
лошаденку; баба изредка и коротко перекидывалась с ним замечаниями. Степан
Трофимович задремал. Он ужасно удивился, когда баба смеясь растолкала его, и он
увидел себя в довольно большой деревне у подъезда одной избы в три окна.
- Задремали, господин?
- Что это? Где это я? Ах, ну! Ну... всё равно, - вздохнул Степан Трофимович и слез с
телеги.
Он грустно осмотрелся; странным и ужасно чем-то чуждым показался ему деревенский
вид.
- А полтинник-то, я и забыл! - обратился он к мужику с каким-то не в меру торопливым
жестом; он видимо уже боялся расстаться с ними.
- В комнате рассчитаетесь, пожалуйте, - приглашал мужик.
- Тут хорошо, - ободряла бабенка. Степан Трофимович ступил на шаткое крылечко. "Да
как же это возможно", прошептал он в глубоком и пугливом недоумении, однако вошел в
избу. "Elle l'a voulue", вонзилось что-то в его сердце, и он опять вдруг забыл обо всем,
даже о том, что вошел в избу.
Это была светлая, довольно чистая крестьянская изба в три окна и в две комнаты; и не то
что постоялый двор, а так приезжая изба, в которой по старой привычке останавливались
знакомые проезжие. Степан Трофимович не конфузясь прошел в передний угол, забыл
поздороваться, уселся и задумался. Между тем чрезвычайно приятное ощущение тепла
после трехчасовой сырости на дороге вдруг разлилось по его телу. Даже самый озноб,
коротко и отрывисто забегавший по спине его, как это всегда бывает в лихорадке с
особенно нервными людьми, при внезапном переходе с холода в тепло, стал ему вдруг
как-то странно приятен. Он поднял, голову, и сладостный запах горячих блинов, над
которыми старалась у печки хозяйка, защекотал его обоняние. Улыбаясь ребячьею
улыбкой, он потянулся к хозяйке и вдруг залепетал:
- Это что ж? Это блины? Mais... c'est charmant.
- Не пожелаете ли, господин, - тотчас же и вежливо предложила хозяйка.
- Пожелаю, именно пожелаю, и... я бы вас попросил еще чаю, - оживился Степан
Трофимович.
- Самоварчик поставить? Это с большим нашим удовольствием.
На большой тарелке с крупными синими узорами явились блины - известные
крестьянские, тонкие, полупшеничные, облитые горячим свежим маслом, вкуснейшие
блины. Степан Трофимович с наслаждением попробовал.
- Как жирно и как это вкусно! И если бы только возможно un doigt d'eau de vie.
- Уж не водочки ли господин пожелали?
- Именно, именно, немножко, un tout petit rien.
- На пять копеек, значит?
- На пять - на пять - на пять - на пять, un tout petit rien, - с блаженною улыбочкой
поддакивал Степан Трофимович.
Попросите простолюдина что-нибудь для вас сделать, и он вам, если может и хочет,
услужит старательно и радушно; но попросите его сходить за водочкой - и обыкновенное
спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую, радостную услужливость,
почти в родственную о вас заботливость. Идущий за водкой, - хотя будете пить только вы,
а не он, и он знает это заранее, - всё равно ощущает как бы некоторую часть вашего
будущего удовлетворения... Не больше как через три-четыре минуты (кабак был в двух
шагах) очутилась пред Степаном Трофимовичем на столе косушка и большая зеленоватая
рюмка.
- И это всё мне! - удивился он чрезвычайно. - У меня всегда была водка, но я никогда не
знал, что так много на пять копеек.
Он налил рюмку, встал и с некоторою торжественностью перешел через комнату в другой
угол, где поместилась его спутница на мешке, чернобровая бабенка, так надоедавшая ему
дорогой расспросами. Бабенка законфузилась и стала было отнекиваться, но, высказав всё
предписанное приличием, подконец встала, выпила учтиво, в три хлебка, как пьют
женщины, и, изобразив чрезвычайное страдание в лице, отдала рюмку и поклонилась
Степану Трофимовичу. Он с важностию отдал поклон и воротился за стол даже с гордым
видом.
Всё это совершалось в нем по какому-то вдохновению: он и сам еще, за секунду, не знал,
что пойдет потчевать бабенку.
"Я в совершенстве, в совершенстве умею обращаться с народом, и я это им всегда
говорил", самодовольно подумал он, наливая себе оставшееся вино из косушки; хотя
вышло менее рюмки, но вино живительно согрело его и немного даже бросилось в голову.
"Je suis malade tout а fait, mais се n'est pas trop mauvais d'etre malade".
- He пожелаете ли приобрести? - раздался подле него тихий женский голос.
Он поднял глаза и к удивлению увидел пред собою одну даму - une dame et elle en avait l'air
- лет уже за тридцать, очень скромную на вид, одетую по-городскому, в темненькое
платье и с большим серым платком на плечах. В лице ее было нечто очень приветливое,
немедленно понравившееся Степану Трофимовичу. Она только что сейчас воротилась в
избу, в которой оставались ее вещи на лавке, подле самого того места, которое занял
Степан Трофимович, - между прочим портфель, на который, он помнил это, войдя
посмотрел с любопытством, и не очень большой клеенчатый мешок. Из этого-то мешка
она вынула две красиво переплетенные книжки с вытесненными крестами на переплетах
и поднесла их к Степану Трофимовичу.
- Eh... mais je crois que c'est l'Evangile; с величайшим удовольствием... А, я теперь
понимаю... Vous etes ce qu'on appelle книгоноша; я читал неоднократно... Полтинник?
- По тридцати пяти копеек, - ответила книгоноша.
- С величайшим удовольствием. Je n'ai rien contre l'Evangile, et... Я давно уже хотел
перечитать...
У него мелькнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере лет тридцать и
только разве лет семь назад припомнил из него капельку лишь по Ренановой книге Vie de
Jesus. Так как у него мелочи не было, то он и вытащил свои четыре десятирублевые билета
- всё что у него было. Хозяйка взялась разменять, и тут только он заметил, всмотревшись,
что в избу набралось довольно народу и что все давно уже наблюдают его и, кажется, о
нем говорят. Толковали тоже и о городском пожаре, более всех хозяин телеги с коровой,
так как он только что вернулся из города. Говорили про поджог, про Шпигулинских.
"Ведь вот ничего он не говорил со мной про пожар, когда вез меня, а обо всем говорил",
подумалось что-то Степану Трофимовичу.
- Батюшка, Степан Трофимович, вас ли я, сударь, вижу? Вот уж и не чаял совсем!.. Али не
признали? - воскликнул один пожилой малый, с виду в роде старинного дворового, с
бритою бородой и одетый в шинель с длинным откидным воротником.
Степан Трофимович испугался, услыхав свое имя.
- Извините, - пробормотал он, - я вас не совсем припоминаю...
- Запамятовали! Да ведь я Анисим, Анисим Иванов. Я у покойного господина Гаганова на
службе состоял, и вас, сударь, сколько раз с Варварой Петровной у покойницы Авдотьи
Сергеевны видывал. Я к вам от нее с книжками хаживал и конфеты вам петербургские от
нее два раза приносил...
- Ах, да, помню тебя, Анисим, - улыбнулся Степан Трофимович. - Ты здесь и живешь?
- А подле Спасова-с, в В-м монастыре, в посаде у Марфы Сергевны, сестрицы Авдотьи
Сергевны, может, изволите помнить, ногу сломали, из коляски выскочили, на бал ехали.
Теперь около монастыря проживают, а я при них-с; а теперь вот, изволите видеть, в
губернию собрался, своих попроведать...
- Ну да, ну да.
- Вас увидав обрадовался, милостивы до меня бывали-с, - восторженно улыбался Анисим.
- Да куда ж вы, сударь, так это собрались, кажись, как бы одни-одинешеньки... Никогда,
кажись, не выезжали одни-с?
Степан Трофимович пугливо посмотрел на него.
- Уж не к нам ли в Спасов-с?
- Да, я в Спасов. Il me semble que tout le monde va а Spassof...
- Да уж не к Федору ли Матвеевичу? То-то вам обрадуются. Ведь уж как в старину
уважали вас; теперь даже вспоминают неоднократно...
- Да, да, и к Федору Матвеевичу.
- Надо быть-с, надо быть-с. То-то мужики здесь дивятся, словно, сударь, вас на большой
дороге будто бы пешком повстречали. Глупый они народ-с.
- Я... Я это... Я, знаешь, Анисим, я об заклад побился, как у англичан, что я дойду пешком,
и я...
Пот пробивался у него на лбу и на висках.
- Надо быть-с, надо быть-с... - вслушивался с безжалостным любопытством Анисим. Но
Степан Трофимович не мог дольше вынести. Он так сконфузился, что хотел было встать и
уйти из избы. Но подали самовар, и в ту же минуту воротилась выходившая куда-то
книгоноша. С жестом спасающего себя человека, обратился он к ней и предложил чаю.
Анисим уступил и отошел.
Действительно между мужиками поднималось недоумение: "Что за человек? Нашли
пешком на дороге, говорит, что учитель, одет как бы иностранец, а умом словно малый
ребенок, отвечает несуразно, точно бы убежал от кого, и деньги имеет!" Начиналась было
мысль возвестить по начальству - "так как при всем том в городе не совсем спокойно". Но
Анисим всё это уладил в ту же минуту. Выйдя в сени, он сообщил всем, кто хотел слушать,
что Степан Трофимович не то чтоб учитель, а "сами большие ученые и большими науками
занимаются, а сами здешние помещики были и живут уже двадцать два года у полной
генеральши Ставрогиной, заместо самого главного человека в доме, а почет имеют от всех
по городу чрезвычайный. В клубе Дворянском по серенькой и по радужной в один вечер
оставляли, а чином советник, всё равно, что военный подполковник, одним только чином
ниже полного полковника будут. А что деньги имеют, так деньгам у них через полную
генеральшу Ставрогину счету нет" и пр. и пр.
"Mais c'est une dame et tres comme il faut", отдыхал от Анисимова нападения Степан
Трофимович, с приятным любопытством наблюдая свою соседку книгоношу, пившую
впрочем чай с блюдечка и в прикуску. "Се petit morceau de sucre ce n'est rien... В ней есть
нечто благородное и независимое и в то же время - тихое. Le comme il faut tout pur, но
только несколько в другом роде".
Он скоро узнал от нее, что она Софья Матвеевна Улитина и проживает собственно в К.,
имеет там сестру вдовую, из мещан; сама также вдова, а муж ее, подпоручик за выслугу из
фельдфебелей, был убит в Севастополе.
- Но вы еще так молоды, vous n'avez pas trente ans.
- Тридцать четыре-с, - улыбнулась Софья Матвеевна.
- Как, вы и по-французски понимаете?
- Немножко-с; я в благородном доме одном прожила после того четыре года и там от
детей понаучилась.
Она рассказала, что после мужа оставшись всего восемнадцати лет, находилась некоторое
время в Севастополе "в сестрах", а потом жила по разным местам-с, а теперь вот ходит и
Евангелие продает.
- Mais mon Dieu, это не с вами ли у нас была в городе одна странная, очень даже странная
история?
Она покраснела; оказалось, что с нею.
- Ces vauriens, ces malheureux!.. - начал было он задрожавшим от негодования голосом;
болезненное и ненавистное воспоминание отозвалось в его сердце мучительно. На минуту
он как бы забылся.
"Ба, да она опять ушла", спохватился он, заметив, что ее уже опять нет подле. - "Она часто
выходит и чем-то занята; я замечаю, что даже встревожена... Bah, je deviens egoiste".
Он поднял глаза и опять увидал Анисима, но на этот раз уже в самой угрожающей
обстановке. Вся изба была полна мужиками и всех их притащил с собой очевидно
Анисим. Тут был и хозяин избы, и мужик с коровой, какие-то еще два мужика (оказались
извозчики), какой-то еще маленький, полупьяный человек, одетый по-мужицки, а между
тем бритый, похожий на пропившегося мещанина, и более всех говоривший. И все-то они
толковали о нем, о Степане Трофимовиче. Мужик с коровой стоял на своем, уверяя, что
по берегу верст сорок крюку будет и что непременно надобно на праходе. Полупьяный
мещанин и хозяин с жаром возражали:
- Потому, если, братец ты мой, их высокоблагородию, конечно на праходе через озеро
ближе будет; это как есть; да праход-то, по теперешнему, пожалуй и не подойдет.
- Доходит, доходит, еще неделю будет ходить, - более всех горячился Анисим.
- Так-то оно так! да неаккуратно приходит, потому время позднее, иной раз в Устьеве по
три дня поджидают.
- Завтра будет, завтра к двум часам аккуратно придет. В Спасов еще до вечера аккуратно,
сударь, прибудете, - лез из себя Анисим.
- Mais qu'est ce qu'il a cet homme, - трепетал Степан Трофимович, со страхом ожидая своей
участи.
Выступили вперед и извозчики, стали рядиться; брали до Устьева три рубля. Остальные
кричали, что не обидно будет, что это как есть цена, и что отселева до Устьева всё лето за
эту цену возили.
- Но... здесь тоже хорошо... И я не хочу, - прошамкал было Степан Трофимович.
- Хорошо, сударь, это вы справедливо, в Спасове у нас теперь куды хорошо, и Федор
Матвеевич так вами будут обрадованы.
- Mon Dieu, mes amis, всё это так для меня неожиданно. Наконец-то воротилась Софья
Матвеевна. Но она села на лавку такая убитая и печальная.
- Не быть мне в Спасове! - проговорила она хозяйке.
- Как, так и вы в Спасов? - встрепенулся Степан Трофимович.
Оказалось, что одна помещица, Надежда Егоровна Светлицына, велела ей еще вчера
поджидать себя в Хатове и обещалась довезти до Спасова, да вот и не приехала.
- Что я буду теперь делать? - повторяла Софья Матвеевна.
- Mais, ma chere et nouvelle amie, ведь и я вас тоже могу довезти, как и помещица, в это как
его, в эту деревню, куда я нанял, а завтра, - ну, а завтра мы вместе в Спасов.
- Да разве вы тоже в Спасов?
- Mais que faire, et je suis enchante! Я вас с чрезвычайною радостью довезу; вон они хотят, я
уже нанял... Я кого же из вас нанял, - ужасно захотел вдруг в Спасов Степан Трофимович.
Через четверть часа уже усаживались в крытую бричку, он очень оживленный и
совершенно довольный; она с своим мешком и с благодарною улыбкой подле него.
Подсаживал Анисим.
- Доброго пути, сударь, - хлопотал он изо всех сил около брички; - вот уж как были вами
обрадованы!
- Прощай, прощай, друг мой? прощай.
- Федора Матвеича, сударь, увидите...
- Да, мой друг, да... Федора Петровича... только прощай.
II.
- Видите, друг мой, вы позволите мне называть себя вашим другом, n'est-ce pas? -
торопливо начал Степан Трофимович, только что тронулась бричка. - Видите, я... J'aime le
peuple, c'est indispensable, mais il me semble que je ne l'avais jamais vu de pres. Stasie...
celavasans dire qu'elle est aussi du peuple... mais le vrai peuple, то-есть настоящий, который
на большой дороге, мне кажется, ему только и дела, куда я собственно еду... Но, оставим
обиды. Я немного как будто заговариваюсь, но это, кажется, от торопливости.
- Кажется, вы нездоровы-с, - зорко, но почтительно присматривалась к нему Софья
Матвеевна.
- Нет, нет, стоит только закутаться, и вообще свежий какой-то ветер, даже уж очень
свежий, но, мы забудет это, Я главное, не то бы хотел сказать. Chere et imcomparable amie,
мне кажется, что я почти счастлив, и виною того - вы. Мне счастье невыгодно, потому что
я немедленно лезу прощать всех врагов моих...
- Что ж, ведь это очень хорошо-с.
- Не всегда, chere innocente. L'Evangile... Voyez-vous, desormais nous le precherons ensemble, и
я буду с охотой продавать ваши красивые книжки. Да, я чувствую, что это пожалуй идея,
quelque chose de tres nouveau dans ce genre. Народ религиозен, c'est admis, но он еще не
знает Евангелия. Я ему изложу его... В изложении устном можно исправить ошибки этой
замечательной книги, к которой я, разумеется, готов отнестись с чрезвычайным
уважением. Я буду полезен и на большой дороге. Я всегда был полезен, я всегда говорил
им это et а cette chere ingrate... О, простим, простим, прежде всего простим всем и всегда...
Будем надеяться, что и нам простят. Да, потому что все и каждый один пред другим
виноваты. Все виноваты!..
- Вот это, кажется, вы очень хорошо изволили сказать-с.
- Да, да... Я чувствую, что я очень хорошо говорю. Я буду говорить им очень хорошо, но,
но что же я хотел-было главного сказать? Я всё сбиваюсь и не помню... Позволите ли вы
мне не расставаться с вами? Я чувствую, что ваш взгляд и... я удивляюсь даже вашей
манере: вы простодушны, вы говорите слово-ерс и опрокидываете чашку на блюдечко... с
этим безобразным кусочком; но в вас есть нечто прелестное, и я вижу по вашим чертам...
О не краснейте и не бойтесь меня как мужчину. Ch&egarve;re et imcomparable, pour moi une
femme c'est tout. Я не могу не жить подле женщины, но только подле... Я ужасно, ужасно
сбился... Я никак не могу вспомнить, что я хотел сказать. О, блажен тот, кому бог
посылает всегда женщину и... и я думаю даже, что я в некотором восторге. И на большой
дороге есть высшая мысль! вот - вот что я хотел сказать про мысль, вот теперь и
вспомнил, а то я всё не попадал. И зачем они повезли нас дальше? Там было тоже хорошо,
а тут - cela devient trop froid. A propos, j'ai en tout quarante roubles et voilа cet argent,
возьмите, возьмите, я не умею, я потеряю и у меня возьмут, и... Мне кажется, что мне
хочется спать; у меня что-то в голове вертится. Так, вертится, вертится, вертится. О, как
вы добры, чем это вы меня накрываете?
- У вас верно совершенная лихорадка-с, и я вас одеялом моим накрыла, а только про
деньги-с я бы...
- О, ради бога, n'en parlons plus, parce que cela me fait mal, о, как вы добры!
Он как-то быстро прервал говорить и чрезвычайно скоро заснул лихорадочным, знобящим
сном. Проселок, по которому ехали эти семнадцать верст, был не из гладких, и экипаж
жестоко подталкивало. Степан Трофимович часто просыпался, быстро поднимался с
маленькой подушки, которую просунула ему под голову Софья Матвеевна, схватывал ее за
руку и осведомлялся: "Вы здесь?" точно опасался, чтоб она не ушла от него. Он уверял ее
тоже, что видит во сне какую-то раскрытую челюсть с зубами, и что ему это очень
противно. Софья Матвеевна была в большом за него беспокойстве.
Извозчики подвезли их прямо к большой избе в четыре окна и с жилыми пристройками на
дворе. Проснувшийся Степан Трофимович поспешил войти и прямо прошел во вторую,
самую просторную и лучшую комнату дома. Заспанное лицо его приняло самое
хлопотливое выражение. Он тотчас же объяснил хозяйке, высокой и плотной бабе, лет
сорока, очень черноволосой и чуть не с усами, что требует для себя всю комнату, "и чтобы
комнату затворить и никого более сюда не впускать, parce que nous avons а parler".
- Oui, j'ai beaucoup а vous dire, chere amie. Я вам заплачу, заплачу!" замахал он хозяйке.
Он хоть и торопился, но как-то туго шевелил языком. Хозяйка выслушала неприветливо,
но промолчала в знак согласия, в котором впрочем предчувствовалось как бы нечто
угрожающее. Он ничего этого не приметил и торопливо (он ужасно торопился)
потребовал, чтоб она ушла и подала сейчас же как можно скорее обедать, "ни мало не
медля". Тут баба с усами не вытерпела.
- Здесь вам не постоялый двор, господин, мы обеда для проезжих не содержим. Раков
сварить, аль самовар поставить, а больше нет у нас ничего. Рыба свежая завтра лишь
будет.
Но Степан Трофимович замахал руками, с гневным нетерпением повторяя: "заплачу,
только скорее, скорее". Порешили на ухе и на жареной курице; хозяйка объявила, что во
всей деревне нельзя достать курицу; впрочем согласилась пойти поискать, но с таким
видом, как будто делала необычайное одолжение.
Только что она вышла, Степан Трофимович мигом уселся на диване и посадил подле себя
Софью Матвеевну. В комнате были и диван и кресла, но ужасного вида. Вообще вся
комната довольно обширная (с отделением за перегородкой, где стояла кровать), с
желтыми, старыми, порвавшимися обоями, с мифологическими ужасными литографиями
на стенах, с длинным рядом икон и медных складней в переднем углу, с своею странною
сборною мебелью, представляла собою неприглядную смесь чего-то городского и исконикрестьянского.
Но он даже не взглянул на всё это, даже не поглядел в окошко на огромное
озеро, начинавшееся в десяти саженях от избы.
- Наконец мы отдельно, и мы никого не пустим! Я хочу вам всё, всё рассказать с самого
начала.
Софья Матвеевна с сильным даже беспокойством остановила его:
- Вам известно ли, Степан Трофимович...
- Comment, vous savez dejа mon nom? - улыбнулся он радостно.
- Я давеча от Анисима Ивановича слышала, как вы с ним разговаривали. А я вот в чем
осмелюсь вам с своей стороны...
И она быстро зашептала ему, оглядываясь на запертую дверь, чтобы кто не подслушал, -
что здесь в этой деревне, беда-с. Что все здешние мужики, хотя и рыболовы, а что тем
собственно и промышляют, что каждым летом с постояльцев берут плату, какую только
им вздумается. Деревня эта не проезжая, а глухая, и что потому только и приезжают сюда,
что здесь пароход останавливается, и что когда пароход не приходит, потому чуть-чуть
непогода, так он ни за что не придет, то наберется народу за несколько дней, и уж тут все
избы по деревне заняты, а хозяева только того и ждут; потому за каждый предмет в три
цены берут, и хозяин здешний гордый и надменный, потому что уж очень по здешнему
месту богат; у него невод один тысячу рублей стоит.
Степан Трофимович глядел в чрезвычайно одушевившееся лицо Софьи Матвеевны чуть не
с укором и несколько раз делал жест, чтоб остановить ее. Но она стала на своем и
досказала: по ее словам, она уже была здесь летом с одною "очень благородною
госпожей-с" из города и тоже заночевали, пока пароход не приходил, целых даже два дняс,
и что такого горя натерпелись, что вспомнить страшно. "Вот вы, Степан Трофимович,
изволили спросить эту комнату для одного себя-с... Я только потому, чтобы
предупредить-с... Там в той комнате уже есть приезжие, один пожилой человек и один
молодой человек, да какая-то госпожа с детьми, а к завтраму полная изба наберется до
двух часов, потому что пароход, так как два дня не приходил, так уж наверно завтра
придет. Так за особ
...Закладка в соц.сетях
