Жанр: Классика
Бесы
...слова, снял свою шинель и дрожавшими руками стал укрывать ее плечи. Вдруг он
вскрикнул, почувствовав, что она прикоснулась губами к его руке.
- Лиза! - вскричал он, - я ничего не умею, но не отгоняйте меня от себя!
- О, да, пойдемте скорей отсюда, не оставляйте меня! - и, сама схватив его за руку, она
повлекла его за собой. - Маврикий Николаевич, - испуганно понизила она вдруг голос, - я
там всё храбрилась, а здесь смерти боюсь. Я умру, очень скоро умру, но я боюсь, боюсь
умирать... - шептала она, крепко сжимая его руку.
- О, хоть бы кто-нибудь! - в отчаянии оглядывался он кругом, - хоть бы какой проезжий!
Вы промочите ноги, вы... потеряете рассудок!
- Ничего, ничего, - ободряла она его, - вот так, при вас я меньше боюсь, держите меня за
руку, ведите меня... Куда мы теперь, домой? Нет, я хочу сначала видеть убитых. Они,
говорят, зарезали его жену, а он говорит, что он сам зарезал; ведь это не правда, не
правда? Я хочу видеть сама зарезанных... за меня... из-за них он в эту ночь разлюбил
меня... Я увижу и всё узнаю. Скорей, скорей, я знаю этот дом... там пожар... Маврикий
Николаевич, друг мой, не прощайте меня, бесчестную! Зачем меня прощать? Чего вы
плачете? Дайте мне пощечину и убейте здесь в поле как собаку!
- Никто вам теперь не судья, - твердо произнес Маврикий Николаевич, - прости вам бог, а
я ваш судья меньше всех!
Но странно было бы описывать их разговор. А между тем оба шли, шли рука в руку, скоро,
спеша, словно полоумные. Они направлялись прямо на пожар. - Маврикий Николаевич
всё еще не терял надежды встретить хоть какую-нибудь телегу, но никто не попадался.
Мелкий, тонкий дождь проницал всю окрестность, поглощая всякий отблеск и всякий
оттенок и обращая всё в одну дымную, свинцовую, безразличную массу. Давно уже был
день, а казалось, всё еще не рассвело. И вдруг из этой дымной, холодной мглы вырезалась
фигура, странная и нелепая, шедшая им навстречу. Воображая теперь, думаю, что я бы не
поверил глазам, если б даже был на месте Лизаветы Николаевны; а между тем она
радостно вскрикнула и тотчас узнала подходившего человека. Это был Степан
Трофимович. Как он ушел, каким образом могла осуществиться безумная, головная идея
его бегства - о том впереди. Упомяну лишь, что в это утро он был уже в лихорадке, но и
болезнь не остановила его: он твердо шагал по мокрой земле; видно было, что обдумал
предприятие как только мог это сделать лучше один при всей своей кабинетной
неопытности. Одет был "по-дорожному", то-есть шинель в рукава, а подпоясан широким
кожаным лакированным поясом с пряжкой, при этом высокие, новые сапоги и панталоны
в голенищах. Вероятно, он так давно уже соображал себе дорожного человека, а пояс и
высокие сапоги с блестящими гусарскими голенищами, в которых он не умел ходить,
припас еще несколько дней назад. Шляпа с широкими полями, гарусный шарф, плотно
обматывавший шею, палка в правой руке, а в левой чрезвычайно маленький, но чрезмерно
туго набитый саквояж довершали костюм. Вдобавок, в той же правой руке распущенный
зонтик. Эти три предмета - зонтик, палку и саквояж, было очень неловко нести всю
первую версту, а со второй и тяжело.
- Неужто это в самом деле вы? - вскричала Лиза, оглядывая его в скорбном удивления,
сменившем первый порыв ее бессознательной радости.
- Lise! - вскричал и Степан Трофимович, бросаясь к ней тоже почти в бреду: - Chere, chere,
неужто и вы... в таком тумане? Видите: зарево! Vous etes malheureuse, n'est-ce pas? Вижу,
вижу, не рассказывайте, но не расспрашивайте и меня. Nous sommes tous malheureux, mais il
faut les pardonner tous. Pardonnons, Lise, и будем свободны навеки. Чтобы разделаться с
миром и стать свободным вполне - il faut pardonner, pardonner et pardonner!
- Но зачем вы становитесь на колени?
- Затем что, прощаясь с миром, хочу, в вашем образе, проститься и со всем моим
прошлым! - Он заплакал и поднес обе ее руки к своим заплаканным глазам: - Становлюсь
на колена пред всем, что было прекрасно в моей жизни, лобызаю и благодарю! Теперь я
разбил себя пополам: - там - безумец, мечтавший взлететь на небо, vingt deux ans! Здесь -
убитый и озябший старик - гувернер... chez ce marchand, s'il existe pourtant ce marchand... Но
как вы измокли, Lise! - вскричал он, вскакивая на ноги, почувствовав, что промокли и его
колени на мокрой земле, - и как это можно, вы в таком платье?.. и пешком, и в таком
поле... Вы плачете? Vous etes malheureuse? Ба, я что-то слышал... Но откуда же вы теперь? -
с боязливым видом ускорял он вопросы, в глубоком недоумении посматривая на
Маврикия Николаевича: - mais savez-vous l'heure qu'il est?
- Степан Трофимович, слышали вы что-нибудь там про убитых людей... Это правда?
Правда?
- Эти люди! Я видел зарево их деяний всю ночь. Они не могли кончить иначе... (Глаза его
вновь засверкали.) Бегу из бреду, горячешного сна, бегу искать Россию, existe-t-elle la
Russie? Bah, c'est vous, cher capitaine! Никогда не сомневался, что встречу вас где-нибудь
при высоком подвиге... Но возьмите мой зонтик и - почему же непременно пешком? Ради
бога возьмите хоть зонтик, а я всё равно где-нибудь найму экипаж. Ведь я потому пешком,
что Stasie (т.-е. Настасья) раскричалась бы на всю улицу, если б узнала, что я уезжаю; я и
ускользнул сколь возможно incognito. Я не знаю, там в Голосе пишут про повсеместные
разбои, но ведь не может же, я думаю, быть, что сейчас, как вышел на дорогу, тут и
разбойник? Chere Lise, вы, кажется, сказали, что кто-то кого-то убил? О mon Dieu, с вами
дурно!
- Идем, идем!-вскричала как в истерике Лиза, опять увлекая за собою Маврикия
Николаевича. - Постойте, Степан Трофимович, - воротилась она вдруг к нему, - постойте,
бедняжка, дайте я вас перекрещу. Может быть вас бы лучше связать, но я уж лучше вас
перекрещу. Помолитесь и вы за "бедную" Лизу - так, немножко, не утруждайте себя очень.
Маврикий Николаевич, отдайте этому ребенку его зонтик, отдайте непременно. Вот так...
Пойдемте же! Пойдемте же!
Прибытие их к роковому дому произошло именно в то самое мгновение, когда сбившаяся
пред домом густая толпа уже довольно наслушалась о Ставрогине и о том, как выгодно
было ему зарезать жену. Но всё-таки, повторяю, огромное большинство продолжало
слушать молча и неподвижно. Выходили из себя лишь пьяные горланы, да люди
"срывающиеся", в роде как тот махавший руками мещанин. Его все знали как человека
даже тихого, но он вдруг как бы срывался и куда-то летел, если что-нибудь известным
образом поражало его. Я не видел, как прибыли Лиза и Маврикий Николаевич. Впервой я
заметил Лизу, остолбенев от изумления, уже далеко от меня в толпе, а Маврикия
Николаевича даже сначала и не разглядел. Кажется, был такой миг, что он от нее отстал
шага на два за теснотой, или его оттерли. Лиза, прорывавшаяся сквозь толпу, не видя и не
замечая ничего кругом себя, словно горячешная, словно убежавшая из больницы,
разумеется, слишком скоро обратила на себя внимание: громко заговорили и вдруг
завопили. Тут кто-то крикнул: "Это Ставрогинская!" И с другой стороны: "Мало что
убьют, глядеть придут!" Вдруг я увидел, что над ее головой, сзади, поднялась и опустилась
чья-то рука; Лиза упала. Раздался ужасный крик Маврикия Николаевича, рванувшегося на
помощь и ударившего изо всех сил заслонявшего от него Лизу человека. Но в тот же
самый миг обхватил его сзади обеими руками тот мещанин. Несколько времени нельзя
было ничего разглядеть в начавшейся свалке. Кажется, Лиза поднялась, но опять упала от
другого удара. Вдруг толпа расступилась и образовался небольшой пустой круг около
лежавшей Лизы, а окровавленный, обезумевший Маврикий Николаевич стоял над нею
крича, плача и ломая руки. Не помню в полной точности, как происходило дальше;
помню только, что Лизу вдруг понесли. Я бежал за нею; она была еще жива и может быть
еще в памяти. Из толпы схватили мещанина и еще трех человек. Эти трое до сих пор
отрицают всякое свое участие в злодеянии, упорно уверяя, что их захватили ошибкой;
может, они и правы. Мещанин, хоть и явно уличенный, но как человек без толку, до сих
пор еще не может разъяснить обстоятельно происшедшего. Я тоже, как очевидец, хотя и
отдаленный, должен был дать на следствии мое показание: я заявил, что всё произошло в
высшей степени случайно, через людей, хотя может быть и настроенных, но мало
сознававших, пьяных и уже потерявших нитку. Такого мнения держусь и теперь.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Последнее решение.
I.
В это утро Петра Степановича многие видели; видевшие упомнили, что он был в
чрезвычайно возбужденном состоянии. В два часа пополудни он забегал к Гаганову, всего
за день прибывшему из деревни и у которого собрался полон дом посетителей, много и
горячо говоривших о только что происшедших событиях, Петр Степанович говорил
больше всех и заставил себя слушать. Его всегда считали у нас за "болтливого студента с
дырой в голове", но теперь он говорил об Юлии Михайловне, а при всеобщей суматохе
тема была захватывающая. Он сообщил о ней, в качестве ее недавнего и интимнейшего
конфидента, много весьма новых и неожиданных подробностей; нечаянно (и конечно
неосторожно) сообщил несколько ее личных отзывов о всем известных в городе лицах,
чем тут же кольнул самолюбия. Выходило у него неясно и сбивчиво, как у человека не
хитрого, но который поставлен, как честный человек, в мучительную необходимость
разъяснить разом целую гору недоумений и который, в простодушной своей неловкости,
сам не знает с чего начать и чем кончить. Довольно тоже неосторожно проскользнуло у
него, что Юлии Михайловне была известна вся тайна Ставрогина и что она-то и вела всю
интригу. Она-де и его, Петра Степановича, подвела, потому что он сам был влюблен в эту
несчастную Лизу, а между тем его так "подвернули", что он же почти проводил ее в
карете к Ставрогину. "Да, да, хорошо вам, господа, смеяться, а если б я только знал, если б
знал, чем это кончится!" - заключил он. На разные тревожные вопросы о Ставрогине он
прямо заявил, что катастрофа с Лебядкиным, по его мнению, чистый случай и виновен во
всем сам Лебядкин, показывавший деньги. Он это особенно хорошо разъяснил. Один из
слушателей как-то заметил ему, что он напрасно "представляется"; что он ел, пил, чуть не
спал в доме Юлии Михайловны, а теперь первый же ее и чернит, и что это вовсе не так
красиво, как он полагает. Но Петр Степанович тотчас же защитил себя:
- Я ел и пил не потому, что у меня не было денег, и не виноват, что меня туда приглашали.
Позвольте мне самому судить, насколько мне быть за то благодарным.
Вообще впечатление осталось в его пользу: "Пусть он малый нелепый и конечно пустой,
но ведь чем же он виноват в глупостях Юлии Михайловны? Напротив, выходит, что он же
ее останавливал"...
Около двух часов разнеслось вдруг известие, что Ставрогин, о котором было столько
речей, уехал внезапно с полуденным поездом в Петербург. Это очень заинтересовало;
многие нахмурились. Петр Степанович был до того поражен, что, рассказывают, даже
переменился в лице и странно вскричал: "Да кто же мог его выпустить?" Он тотчас
убежал от Гаганова. Однако же его видели еще в двух или трех домах.
Около сумерок он нашел возможность проникнуть и к Юлии Михайловне, хотя и с
величайшим трудом, потому что та решительно не хотела принять его. Только три недели
спустя узнал я об этом обстоятельстве от нее же самой, пред выездом ее в Петербург. Она
не сообщила подробностей, но заметила с содроганием, что он "изумил ее тогда вне
всякой меры". Полагаю, что он просто напугал ее угрозой сообщничества, в случае если б
ей вздумалось "говорить". Необходимость же попугать тесно связывалась с его
тогдашними замыслами, ей, разумеется, неизвестными, и только потом, дней пять спустя,
догадалась она, почему он так сомневался в ее молчании и так опасался новых взрывов ее
негодования...
В восьмом часу вечера, когда уже совсем стемнело, на краю города, в Фомином переулке,
в маленьком покривившемся домике, в квартире прапорщика Эркеля, собрались наши в
полном комплекте, впятером. Общее собрание назначено было тут самим Петром
Степановичем; но он непростительно опоздал, и члены ждали его уже час. Этот
прапорщик Эркель был тот самый заезжий офицерик, который на вечере у Виргинского
просидел всё время с карандашом в руках и с записною книжкой пред собою. В город он
прибыл недавно, нанимал уединенно в глухом переулке у двух сестер, старух-мещанок, и
скоро должен был уехать; собраться у него было всего неприметнее. Этот странный
мальчик отличался необыкновенною молчаливостью; он мог просидеть десять вечеров
сряду в шумной компании и при самых необыкновенных разговорах, сам не говоря ни
слова, а напротив с чрезвычайным вниманием следя своими детскими глазами за
говорившими и слушая. Лицо у него было прехорошенькое и даже как бы умное. К
пятерке он не принадлежал; наши предполагали, что он имел какие-то и откуда-то особые
поручения, чисто по исполнительной части. Теперь известно, что у него не было никаких
поручений, да и вряд ли сам он понимал свое положение. Он только преклонился пред
Петром Степановичем, встретив его незадолго. Если б он встретился с каким-нибудь
преждевременно развращенным монстром, и тот под каким-нибудь социальнороманическим
предлогом подбил его основать разбойничью шайку, и для пробы велел
убить и ограбить первого встречного мужика, то он непременно бы пошел и послушался.
У него была где-то больная мать, которой он отсылал половину своего скудного
жалованья, - и как должно быть она целовала эту бедную белокурую головку, как дрожала
за нее, как молилась о ней! Я потому так много о нем распространяюсь, что мне его очень
жаль.
Наши были возбуждены. Происшествия прошлой ночи их поразили, и, кажется, они
перетрусили. Простой, хотя и систематический скандал, в котором они так усердно до сих
пор принимали участие, развязался для них неожиданно. Ночной пожар, убийство
Лебядкиных, буйство толпы над Лизой - всё это были такие сюрпризы, которых они не
предполагали в своей программе. Они с жаром обвиняли двигавшую их руку в деспотизме
и неоткровенности. Одним словом пока ждали Петра Степановича, они так настроили
себя взаимно, что опять решились окончательно спросить у него категорического
объяснения, а если он еще раз, как это уж и было, уклонится, то разорвать даже и пятерку,
но с тем, чтобы вместо нее основать новое тайное общество "пропаганды идей", и уже от
себя, на началах равноправных и демократических. Липутин, Шигалев и знаток народа
особенно поддерживали эту мысль; Лямшин помалчивал, хотя и с согласным видом.
Виргинский колебался и желал выслушать сначала Петра Степановича. Положили
выслушать Петра Степановича; но тот всё еще не приходил; такая небрежность еще
больше подлила яду. Эркель совершенно молчал и распорядился лишь подать чаю,
который принес от хозяек собственноручно в стаканах на подносе, не внося самовара и не
впуская служанки.
Петр Степанович явился только в половине девятого. Быстрыми шагами подошел он к
круглому столу пред диваном, за которым разместилась компания; шапку оставил в руках
и от чаю отказался. Вид имел злой, строгий и высокомерный. Должно быть тотчас же
заметил по лицам, что "бунтуют".
- Прежде чем раскрою рот, выкладывайте свое, вы что-то подобрались, - заметил он, с
злобною усмешкой обводя глазами физиономии.
Липутин начал "от лица всех" и вздрагивавшим от обиды голосом заявил, "что если так
продолжать, то можно самому разбить лоб-с". О, они вовсе не боятся разбивать свои лбы
и даже готовы, но единственно лишь для общего дела (Общее шевеление и одобрение). А
потому пусть будут и с ними откровенны, чтоб им всегда знать заранее, "а то что ж
будет?" (Опять шевеление, несколько гортанных звуков.) Так действовать унизительно и
опасно... Мы вовсе не потому что боимся, а если действует один, а остальные только
пешки, то один наврет, и все попадутся. (Восклицания: да, да! Общая поддержка.)
- Чорт возьми, чего же вам надо?
- А какое отношение с общим делом, - закипел Липутин, - имеют интрижки господина
Ставрогина? Пусть он там принадлежит каким-то таинственным образом к центру, если
только в самом деле существует этот фантастический центр, да мыто этого знать не
хотим-с. А между тем совершилось убийство, возбуждена полиция; по нитке и до клубка
дойдут.
- Попадетесь вы со Ставрогиным, и мы попадемся, - прибавил знаток народа.
- И совсем бесполезно для общего дела, - уныло закончил Виргинский.
- Что за вздор! Убийство - дело случая, сделано Федькой для грабежа.
- Гм. Странное однако же совпадение-с, - скорчился Липутин.
- А если хотите, произошло через вас же.
- Это как через нас?
- Во-первых, вы, Липутин, сами в этой интриге участвовали, а во-вторых и главное, вам
приказано было отправить Лебядкина и выданы деньги, а вы что сделали? Если б
отправили, так ничего бы и не было.
- Да не вы ли сами дали идею, что хорошо бы было выпустить его читать стихи?
- Идея не приказание. Приказание было отправить.
- Приказание. Довольно странное слово... Напротив, вы именно приказали остановить
отправку.
- Вы ошиблись и выказали глупость и своеволие. А убийство - дело Федьки, и действовал
он один, из грабежа. Вы слышали, что звонят, и поверили. Вы струсили. Ставрогин не так
глуп, а доказательство - он уехал в двенадцать часов дня, после свидания с вицегубернатором;
если бы что-нибудь было, его бы не выпустили в Петербург среди бела дня.
- Да ведь мы вовсе не утверждаем, что господин Ставрогин сам убивал, - ядовито и не
стесняясь подхватил Липутин, - он мог даже и не знать-с, равно как и я; а вам самим
слишком хорошо известно, что я ничего не знал-с, хотя тут же влез как баран в котел.
- Кого же вы обвиняете?-мрачно посмотрел Петр Степанович.
- А тех самых, кому надобно города сжигать-с.
- Хуже всего то, что вы вывертываетесь. Впрочем не угодно ли прочесть и показать
другим; это только для сведения.
Он вынул из кармана анонимное письмо Лебядкина к Лембке и передал Липутину. Тот
прочел, видимо удивился и задумчиво передал соседу; письмо быстро обошло круг.
- Действительно ли это рука Лебядкина? - заметил Шигалев.
- Его рука, - заявили Липутин и Толкаченко (то-есть знаток народа).
- Я только для сведения и зная, что вы так расчувствовались о Лебядкине, - повторил Петр
Степанович, принимая назад письмо; - таким образом, господа, какой-нибудь Федька
совершенно случайно избавляет нас от опасного человека. Вот что иногда значит случай!
Не правда ли, поучительно?
Члены быстро переглянулись.
- А теперь, господа, пришел и мой черед спрашивать, - приосанился Петр Степанович. -
Позвольте узнать, с какой стати вы изволили зажечь город без позволения?
- Это что! Мы, мы город зажгли? Вот уж с больной-то головы! - раздались восклицания.
- Я понимаю, что вы уж слишком заигрались, - упорно продолжал Петр Степанович, - но
ведь это не скандальчики с Юлией Михайловной. Я собрал вас сюда, господа, чтобы
разъяснить вам ту степень опасности, которую вы так глупо на себя натащили и которая
слишком многому и кроме вас угрожает.
- Позвольте, мы, напротив, вам же намерены были сейчас заявить о той степени
деспотизма и неравенства, с которыми принята была, помимо членов, такая серьезная и
вместе с тем странная мера, - почти с негодованием заявил молчавший до сих пор
Виргинский.
- Итак вы отрицаетесь? А я утверждаю, что сожгли вы, вы одни и никто другой. Господа,
не лгите, у меня точные сведения. Своеволием вашим вы подвергли опасности даже общее
дело. Вы всего лишь один узел бесконечной сети узлов и обязаны слепым послушанием
центру. Между тем трое из вас подговаривали к пожару Шпигулинских, не имея на то ни
малейших инструкций, и пожар состоялся.
- Кто трое? Кто трое из нас?
- Третьего дня в четвертом часу ночи вы, Толкаченко, подговаривали Фомку Завьялова в
Незабудке.
- Помилуйте, - привскочил тот, - я едва одно слово сказал, да и то без намерения, а так,
потому что его утром секли, и тотчас бросил, вижу слишком пьян. Если бы вы не
напомнили, я бы совсем и не вспомнил. От слова не могло загореться.
- Вы похожи на того, который бы удивился, что от крошечной искры взлетел на воздух
весь пороховой завод.
- Я говорил шопотом и в углу, ему на ухо, как могли вы узнать? - сообразил вдруг
Толкаченко.
- Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю. Вы ехидно
улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали
вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.
Липутин разинул рот и побледнел.
(Потом стало известно, что он о подвиге Липутина узнал от Агафьи, Липутинской
служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство, о чем только после
разъяснилось.)
- Могу ли и я констатировать факт? - поднялся вдруг Шигалев.
- Констатируйте, Шигалев сел и подобрался:
- Сколько я понял, да и нельзя не понять, вы сами, в начале и потом еще раз, весьма
красноречиво, - хотя и слишком теоретически, - развивали картину России, покрытой
бесконечною сетью узлов. С своей стороны каждая из действующих кучек, делая
прозелитов и распространяясь боковыми отделениями в бесконечность, имеет в задаче
систематическою обличительною пропагандой беспрерывно ронять значение местной
власти, произвести в селениях недоумение, зародить цинизм и скандалы, полное безверие
во что бы то ни было, жажду лучшего и, наконец, действуя пожарами, как средством
народным по преимуществу, ввергнуть страну, в предписанный момент, если надо, даже в
отчаяние. Ваши ли это слова, которые я старался припомнить буквально? Ваша ли это
программа действий, сообщенная вами в качестве уполномоченного из центрального, но
совершенно неизвестного нам до сих пор и почти фантастического для нас комитета?
- Верно, только вы очень тянете.
- Всякий имеет право своего слова. Давая нам угадывать, что отдельных узлов всеобщей
сети, уже покрывшей Россию, состоит теперь до нескольких сотен, и развивая
предположение, что если каждый сделает свое дело успешно, то вся Россия, к данному
сроку, по сигналу...
- Ах чорт возьми, и без вас много дела! - повернулся в креслах Петр Степанович.
- Извольте, я сокращу и кончу лишь вопросом: мы уже видели скандалы, видели
недовольство населений, присутствовали и участвовали в падении здешней
администрации и наконец своими глазами увидели пожар. Чем же вы недовольны? Не
ваша ли это программа? В чем можете вы нас обвинять?
- В своеволии! - яростно крикнул Петр Степанович. - Пока я здесь, вы не смели
действовать без моего позволения. Довольно. Готов донос, и может быть завтра же или
сегодня в ночь вас перехватают. Вот вам. Известие верное.
Тут уже все разинули рты.
- Перехватают не только как подстрекателей в поджоге, но и как пятерку. Доносчику
известна вся тайна сети. Вот что вы напрокудили!
- Наверно Ставрогин! - крикнул Липутин.
- Как... почему Ставрогин? - как бы осекся вдруг Петр Степанович. - Э, чорт, -
спохватился он тотчас же, - это Шатов! Вам, кажется, всем уже теперь известно, что
Шатов в свое время принадлежал делу. Я должен открыть, что следя за ним чрез лиц,
которых он не подозревает, я к удивлению узнал, что для него не тайна и устройство сети,
и... одним словом, всё. Чтобы спасти себя от обвинения в прежнем участии, он донесет на
всех. До сих пор он всё еще колебался, и я щадил его. Теперь вы этим пожаром его
развязали: он потрясен и уже не колеблется. Завтра же мы будем арестованы, как
поджигатели и политические преступники.
- Верно ли? Почему Шатов знает?
Волнение было неописанное.
- Всё совершенно верно. Я не в праве вам объявить пути мои и как открывал, но вот что
покамест я могу для вас сделать: чрез одно лицо я могу подействовать на Шатова, так что
он, совершенно не подозревая, задержит донос, - но не более как на сутки. Дальше суток
не могу. Итак вы можете считать себя обеспеченными до послезавтрого утра.
Все молчали.
- Да отправить же его наконец к чорту! - первый крикнул Толкаченко.
- И давно бы надо сделать! - злобно ввернул Лямшин, стукнув кулаком по столу.
- Но как сделать? - пробормотал Липутин.
Петр Степанович тотчас же подхватил вопрос и изложил свой план. Он состоял в том,
чтобы завлечь Шатова, для сдачи находившейся у него тайной типографии, в то
уединенное место, где она закопана, завтра, в начале ночи и - "уж там и распорядиться".
Он вошел во многие нужные подробности, которые мы теперь опускаем, и разъяснил
обстоятельно те настоящие двусмысленные отношения Шатова к центральному обществу,
о которых уже известно читателю.
- Всё так, - нетвердо заметил Липутин, - но так как опять... новое приключение в том же
роде... то слишком уж поразит умы.
- Без сомнения, - подтвердил Петр Степанович, - но и это предусмотрено. Есть средство
вполне отклонить подозрение.
И он с прежнею точностью рассказал о Кириллове, о его намерении застрелиться и о том,
как он обещал ждать сигнала, а умирая, оставить записку и принять на себя всё, что ему
продиктуют. (Одним словом, всё что уже известно читателю.)
- Твердое его намерение лишить себя жизни, - философское, а по-моему сумасшедшее, -
стало известно там (продолжал разъяснять Петр Степанович). Там не теряют ни волоска,
ни пылинки, всё идет в пользу общего дела. Предвидя пользу и убедившись, что
намерение его совершенно серьезное, ему предложили средства доехать до России (он для
чего-то непременно хотел умереть в России), дали поручение, которое он обязался
исполнить (и исполнил), и сверх того обязали его уже известным вам обещанием кончить
с собою лишь тогда, когда ему скажут. Он всё обещал. Заметьте, что он принадлежит делу
на особых основаниях и желает быть полезным; больше я вам открыть не могу. Завтра,
после Шатова, я продиктую ему записку, что причина смерти Шатова он. Это будет
очень вероятно: они были друзьями и вместе ездили в Америку, там поссорились, и всё
это будет в записке объяснено... и... и даже, судя по обстоятельствам, можно будет и еще
кое-что продиктовать Кириллову, например о прокламациях, и - пожалуй отчасти пожар.
Об этом, впрочем, я подумаю. Не беспокойтесь, он без предрассудков; всё подпишет.
Раздал
...Закладка в соц.сетях
