Жанр: Классика
Бесы
...равду, - вскричал он с глубоким страданием: - когда вчера ты отворила
мою дверь, знала ты сама, что отворяешь ее на один только час?
Она ненавистно на него поглядела:
- Правда, что самый серьезный человек может задавать самые удивительные вопросы. И
чего вы так беспокоитесь? Неужто из самолюбия, что вас женщина первая бросила, а не
вы ее? Знаете, Николай Всеволодович, я, пока у вас, убедилась между прочим, что вы
ужасно ко мне великодушны, а я вот этого-то и не могу у вас выносить.
Он встал с места и прошел несколько шагов по комнате.
- Хорошо, пусть так должно кончиться... Но как могло это всё случиться?
- Вот забота! И главное, что вы это сами знаете как по пальцам и понимаете лучше всех на
свете и сами рассчитывали. Я барышня, мое сердце в опере воспитывалось, вот с чего и
началось, вся разгадка.
- Нет.
- Тут нет ничего, что может растерзать ваше самолюбие, и всё совершенная правда.
Началось с красивого мгновения, которого я не вынесла. Третьего дня, когда я вас
всенародно "обидела", а вы мне ответили таким рыцарем, я приехала домой и тотчас
догадалась, что вы потому от меня бегали, что женаты, а вовсе не из презрения ко мне,
чего я в качестве светской барышни всего более опасалась. Я поняла, что меня же вы,
безрассудную, берегли убегая. Видите, как я ценю ваше великодушие. Тут подскочил Петр
Степанович и тотчас же мне всё объяснил. Он мне открыл, что вас колеблет великая
мысль, пред которою мы оба с ним совершенно ничто, но что я всё-таки у вас поперек
дороги. Он и себя тут причел; он непременно хотел втроем и говорил префантастические
вещи, про ладью и про кленовые весла из какой-то русской песни. Я его похвалила,
сказала ему, что он поэт, и он принял за самую неразменную монету. А так как я и без
того давно знала, что меня всего на один миг только хватит, то взяла и решилась. Ну вот и
всё, и довольно, и пожалуста больше без объяснений. Пожалуй еще поссоримся. Никого
не бойтесь, я всё на себя беру. Я дурная, капризная, я оперною ладьей соблазнилась, я
барышня... А знаете, я всё-таки думала, что вы ужасно как меня любите. Не презирайте
дуру и не смейтесь за эту слезинку, что сейчас упала. Я ужасно люблю плакать "себя
жалеючи". Ну, довольно, довольно. Я ни на что не способна, и вы ни на что не способны;
два щелчка с обеих сторон, тем и утешимся. По крайней мере самолюбие не страдает.
- Сон и бред! - вскричал Николай Всеволодович, ломая руки и шагая по комнате: - Лиза,
бедная, что ты сделала над собою?
- Обожглась на свечке и больше ничего. Уж не плачете ли и вы? Будьте приличнее, будьте
бесчувственнее...
- Зачем, зачем ты пришла ко мне?
- Но вы не понимаете, наконец, в какое комическое положение ставите сами себя пред
светским мнением такими вопросами?
- Зачем ты себя погубила, так уродливо и так глупо, и что теперь делать?
- И это Ставрогин, "кровопийца Ставрогин", как называет вас здесь одна дама, которая в
вас влюблена! Слушайте, я ведь вам уже сказала: я разочла мою жизнь на один только час
и спокойна. Разочтите и вы так свою... впрочем вам не для чего; у вас так еще много будет
разных "часов" и "мгновений".
- Столько же, сколько у тебя; даю тебе великое слово мое, ни часу более, как у тебя!
Он всё ходил и не видал ее быстрого, пронзительного взгляда, вдруг как бы озарившегося
надеждой. Но луч света погас в ту же минуту.
- Если бы ты знала цену моей теперешней невозможной искренности, Лиза, если б я
только мог открыть тебе...
- Открыть? Вы хотите мне что-то открыть? Сохрани меня боже от ваших открытий! -
прервала она почти с испугом. Он остановился и ждал с беспокойством.
- Я вам должна признаться, у меня тогда, еще с самой Швейцарии, укрепилась мысль, что
у вас что-то есть на душе ужасное, грязное и кровавое, и... и в то же время такое, что
ставит вас в ужасно смешном виде. Берегитесь мне открывать, если правда: я вас засмею.
Я буду хохотать над вами всю вашу жизнь... Ай, вы опять бледнеете? Не буду, не буду, я
сейчас уйду, - вскочила она со стула с брезгливым и презрительным движением.
- Мучь меня, казни меня, срывай на мне злобу, - вскричал он в отчаянии. - Ты имеешь
полное право! Я знал, что я не люблю тебя и погубил тебя. Да, "я оставил мгновение за
собой"; я имел надежду... давно уже... последнюю... Я не мог устоять против света,
озарившего мое сердце, когда ты вчера вошла ко мне, сама, одна, первая. Я вдруг
поверил... Я, может быть, верую еще и теперь.
- За такую благородную откровенность отплачу вам тем же: не хочу я быть вашею
сердобольною сестрой. Пусть я, может быть, и в самом деле в сиделки пойду, если не
сумею умереть кстати сегодня же; но хоть пойду, да не к вам, хотя и вы, конечно, всякого
безногого и безрукого стоите. Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь
место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы там всю жизнь будем на
него глядеть и его бояться. В том и пройдет наша взаимная любовь. Обратитесь к
Дашеньке; та с вами поедет куда хотите.
- А вы ее и тут не могли не вспомнить?
- Бедная собачка! Кланяйтесь ей. Знает она, что вы еще в Швейцарии ее себе под старость
определили? Какая заботливость! Какая предусмотрительность! Ай, кто это?
В глубине залы чуть-чуть отворилась дверь; чья-то голова просунулась и торопливо
спряталась.
- Это ты, Алексей Егорыч? - спросил Ставрогин.
- Нет, это всего только я, - высунулся опять до половины Петр Степанович. -
Здравствуйте, Лизавета Николаевна; во всяком случае с добрым утром. Так и знал, что
найду вас обоих в этой зале. Я совершенно на одно мгновение, Николай Всеволодович, -
во что бы то ни стало спешил на пару слов... необходимейших... всего только парочку!
Ставрогин пошел, но с трех шагов воротился к Лизе.
- Если сейчас что-нибудь услышишь, Лиза, то знай: я виновен.
Она вздрогнула и пугливо посмотрела на него; но он поспешно вышел.
II.
Комната, из которой выглянул Петр Степанович, была большая овальная прихожая. Тут до
него сидел Алексей Егорыч, но он его выслал. Николай Всеволодович притворил за собою
дверь в залу и остановился в ожидании. Петр Степанович быстро и пытливо оглядел его.
- Ну?
- То-есть если вы уже знаете, - заторопился Петр Степанович, казалось, желая вскочить
глазами в душу, - то, разумеется, никто из нас ни в чем не виноват, и прежде всех вы,
потому что это такое стечение... совпадение случаев... одним словом, юридически до вас
не может коснуться, и я летел предуведомить.
- Сгорели? Зарезаны?
- Зарезаны, но не сгорели, это-то и скверно, но я вам даю честное слово, что я и тут не
виновен, как бы вы ни подозревали меня, - потому что может быть подозреваете, а?
Хотите всю правду: видите, у меня действительно мелькала мысль, - сами же вы ее мне
подсказали, не серьезно, а дразня меня (потому что не стали же бы вы серьезно
подсказывать), - но я не решался, и не решился бы ни за что, ни за сто рублей, - да тут и
выгод-то никаких, то-есть для меня, для меня... (Он ужасно спешил и говорил как
трещотка.) Но вот какое совпадение обстоятельств: я из своих (слышите, из своих, ваших
не было ни рубля, и главное, вы это сами знаете) дал этому пьяному дурачине Лебядкину
двести тридцать рублей, третьего дня, еще с вечера, - слышите, третьего дня, а не вчера
после Чтения, заметьте это: это весьма важное совпадение, потому что я ведь ничего не
знал тогда наверно, поедет или нет к вам Лизавета Николаевна; дал же собственные
деньги единственно потому, что вы третьего дня отличились, вздумали всем объявить
вашу тайну. Ну там я не вхожу... ваше дело... рыцарь... но признаюсь, удивился, как
дубиной по лбу. Но так как мне эти трагедии наскучили вельми, - и заметьте, я говорю
серьезно, хоть и употребляю славянские выражения, - так как всё это вредит наконец
моим планам, то я и дал себе слово спровадить Лебядкиных во что бы ни стало и без
вашего ведома в Петербург, тем более, что и сам он туда порывался. Одна ошибка: дал
деньги от вашего имени; ошибка или нет? Может и не ошибка, а? Слушайте же теперь,
слушайте, как это всё обернулось... - В горячке речи он приблизился к Ставрогину вплоть
и стал было хватать его за лацкан сюртука (ей богу может быть нарочно). Ставрогин
сильным движением ударил его по руке.
- Ну чего ж вы... полноте... этак руку сломаете... тут главное в том, как это обернулось, -
затрещал он вновь, ни мало даже не удивившись удару. - Я с вечера выдаю деньги, с тем,
чтоб он и сестрица завтра чем свет отправлялись; поручаю это дельце подлецу Липутину,
чтобы сам посадил и отправил. Но мерзавцу Липутину понадобилось сошкольничать с
публикой - может быть, слышали? На Чтении? Слушайте же, слушайте: оба пьют,
сочиняют стихи, из которых половина Липутинских; тот его одевает во фрак, меня между
тем уверяет, что уже отправил с утра, а его бережет где-то в задней каморке, чтобы
выпихнуть на эстраду. Но тот быстро и неожиданно напивается. Затем известный скандал,
затем его доставляют домой полумертвого, а Липутин у него вынимает тихонько двести
рублей, оставляя мелочь. Но к несчастию оказывается, что тот уже утром эти двести
рублей тоже из кармана вынимал, хвастался и показывал где не следует. А так как Федька
того и ждал, а у Кириллова кое-что слышал (помните, ваш намек?), то и решился
воспользоваться. Вот и вся правда. Я рад по крайней мере, что Федька денег не нашел, а
ведь на тысячу подлец рассчитывал! Торопился и пожара, кажется, сам испугался...
Верите, мне этот пожар как поленом по голове. Нет, это чорт знает что такое! Это такое
самовластие... Вот видите, я пред вами, столького от вас ожидая, ничего не потаю: ну да, у
меня уже давно эта идейка об огне созревала, так как она столь народна и популярна; но
ведь я берег ее на критический час, на то драгоценное мгновение, когда мы все встанем
и... А они вдруг вздумали своевластно и без приказу теперь, в такое мгновение, когда
именно надо бы притаиться, да в кулак дышать! Нет, это такое самовластие!.. одним
словом, я еще ничего не знаю, тут говорят про двух Шпигулинских... но если тут есть и
наши, если хоть один из них тут погрел свои руки - горе тому! Вот видите, что значит хоть
капельку распустить! Нет, эта демократическая сволочь с своими пятерками - плохая
опора; тут нужна одна великолепная, кумирная, деспотическая воля, опирающаяся на
нечто не случайное и вне стоящее... Тогда и пятерки подожмут хвосты повиновения и с
подобострастием пригодятся при случае. Но во всяком случае хоть там теперь и кричат во
все трубы, что Ставрогину надо было жену сжечь, для того и город сгорел, но...
- А уж кричат во все трубы?
- То-есть еще вовсе нет и, признаюсь, я ровно ничего не слыхал, но ведь с народом что
поделаешь, особенно с погорелыми: Vox populi, vox dei. Долго ли глупейший слух по ветру
пустить?.. Но ведь в сущности вам ровно нечего опасаться. Юридически вы совершенно
правы, по совести тоже, - ведь вы не хотели же? Не хотели? Улик никаких, одно
совпадение... Разве вот Федька припомнит ваши тогдашние неосторожные слова у
Кириллова (и зачем вы их тогда сказали?), но ведь это вовсе ничего не доказывает, а
Федьку мы сократим. Я сегодня же его сокращаю...
- А трупы совсем не сгорели?
- Ни мало; эта каналья ничего не сумела устроить как следует. Но я рад по крайней мере,
что вы так спокойны... потому что хоть вы и ничем тут не виноваты, ни даже мыслью, но
ведь всё-таки. И при том согласитесь, что всё это отлично обертывает ваши дела: вы вдруг
свободный вдовец и можете сию минуту жениться на прекрасной девице с огромными
деньгами, которая вдобавок уже в ваших руках. Вот что может сделать простое, грубое
совпадение обстоятельств - а?
- Вы угрожаете мне, глупая голова?
- Ну полноте, полноте, уж сейчас и глупая голова, и что за тон? Чем бы радоваться, а вы...
Я нарочно летел, чтобы скорей предуведомить... Да и чем мне вам угрожать? Очень мне
вас надо из-за угроз-то! Мне надо вашу добрую волю, а не из страху. Вы свет и солнце...
Это я вас изо всей силы боюсь, а не вы меня! Я ведь не Маврикий Николаевич... И
представьте, я лечу сюда на беговых дрожках, а Маврикий Николаевич здесь у садовой
вашей решетки, на заднем углу сада... в шинели, весь промок, должно быть, всю ночь
сидел! Чудеса! до чего могут люди с ума сходить!
- Маврикий Николаевич? Правда?
- Правда, правда. Сидит у садовой решетки. Отсюда, - отсюда в шагах трехстах, я думаю. Я
поскорее мимо него, но он меня видел. Вы не знали? В таком случае очень рад, что не
забыл передать. Вот этакой-то всего опаснее на случай, если с ним револьвер, и наконец
ночь, слякоть, естественная раздражительность, - потому что ведь каковы же его
обстоятельства-то, ха-ха! Как вы думаете, зачем он сидит?.
- Лизавету Николаевну, разумеется, ждет.
- Во-от! Да с чего она к нему выйдет? И... в такой дождь... вот дурак-то!
- Она сейчас к нему выйдет.
- Эге! Вот известие! Стало быть... Но послушайте, ведь теперь совершенно изменились ее
дела: к чему теперь ей Маврикий? Ведь вы свободный вдовец и можете завтра же на ней
жениться? Она еще не знает, - предоставьте мне, и я вам тотчас же всё обделаю. Где она,
надо и ее обрадовать,
- Обрадовать?
- Еще бы, идем.
- А вы думаете, она про эти трупы не догадается? - как-то особенно прищурился
Ставрогин.
- Конечно не догадается, - решительным дурачком подхватил Петр Степанович, - потому
что ведь юридически... Эх вы! Да хоть бы и догадалась! У женщин всё это так отлично
стушевывается, вы еще не знаете женщин! Кроме того, что ей теперь вся выгода за вас
выйти, потому что ведь всё-таки она себя оскандалила, кроме того я ей про "ладью"
наговорил: и именно увидел, что "ладьей"-то на нее и подействуешь, стало быть, вот
какого она калибра девица. Не беспокойтесь, она так через эти трупики перешагнет, что
лю-ли, - тем более, что вы совершенно, совершено невинны, не правда ли? Она только
прибережет эти трупики, чтобы вас потом уколоть, этак на второй годик супружества.
Всякая женщина, идя к венцу, в этом роде чем-нибудь запасается из мужнина старого, но
ведь тогда... что через год-то будет? Ха-ха-ха!
- Если вы на беговых дрожках, то довезите ее сейчас до Маврикия Николаевича. Она
сейчас сказала, что терпеть меня не может и от меня уйдет, и конечно не возьмет от меня
экипажа.
- Во-от! Да неужто вправду уезжает? Отчего бы это могло произойти? - глуповато
посмотрел Петр Степанович.
- Догадалась как-нибудь, в эту ночь, что я вовсе ее не люблю... о чем конечно всегда
знала.
- Да разве вы ее не любите? - подхватил Петр Степанович с видом беспредельного
удивления. - А коли так, зачем же вы ее вчера, как вошла, у себя оставили и как
благородный человек не уведомили прямо, что не любите? Это ужасно подло с вашей
стороны; да и в каком же подлом виде вы меня пред нею поставили?
Ставрогин вдруг рассмеялся.
- Я на обезьяну мою смеюсь, - пояснил он тотчас же.
- А! догадались, что я распаясничался, - ужасно весело рассмеялся и Петр Степанович; - я
чтобы вас рассмешить! Представьте, я ведь тотчас же, как вы вышли ко мне, по лицу
догадался, что у вас "несчастье". Даже может быть полная неудача, а? Ну, бьюсь же об
заклад, - вскричал он, почти захлебываясь от восторга, - что вы всю ночь просидели в зале
рядышком на стульях и о каком-нибудь высочайшем благородстве проспорили всё
драгоценное время... Ну простите, простите; мне что: я ведь еще вчера знал наверно, что у
вас глупостью кончится. Я вам привез ее единственно, чтобы вас позабавить и чтобы
доказать, что со мною вам скучно не будет; триста раз пригожусь в этом роде; я вообще
люблю быть приятен людям. Если же теперь она вам не нужна, на что я и рассчитывал, с
тем и ехал, то...
- Так это вы для одной моей забавы ее привезли?
- А то зачем же?
- А не затем, чтобы заставить меня жену убить?
- Во-от, да разве вы убили? Что за трагический человек!
- Всё равно, вы убили.
- Да разве я убил? Говорю же вам, я тут ни при капле. Однако вы начинаете меня
беспокоить...
- Продолжайте, вы сказали: "Если теперь она вам не нужна, то..."
- То предоставьте мне, разумеется! Я отлично ее выдам за Маврикия Николаевича,
которого между прочим вовсе не я у саду посадил, не возьмите еще этого в голову. Я ведь
его боюсь теперь. Вот вы говорите: на беговых дрожках, а я так-таки мимо пролепетнул...
право, если с ним револьвер?.. Хорошо, что я свой захватил. Вот он (он вынул из кармана
револьвер, показал и тотчас же опять спрятал) - захватил за дальностью пути... Впрочем я
вам это мигом слажу: у ней именно теперь сердчишко по Маврикию ноет... должно, по
крайней мере, ныть... и знаете - ей богу мне ее даже несколько жалко! Сведу с
Маврикием, и она тотчас про вас начнет вспоминать, - ему вас хвалить, а его в глаза
бранить, - сердце женщины! Ну вот вы опять смеетесь? Я ужасно рад, что вы так
развеселились. Ну что ж, идем. Я прямо с Маврикия и начну, а про тех... про убитых...
знаете, не промолчать ли теперь? Всё равно потом узнает.
- Об чем узнает? Кто убит? Что вы сказали про Маврикия Николаевича? - отворила вдруг
дверь Лиза.
- А! вы подслушивали?
- Что вы сказали сейчас про Маврикия Николаевича? Он убит!
- А! стало быть, вы не расслышали! Успокойтесь, Маврикий Николаевич жив и здоров, в
чем можете мигом удостовериться, потому что он здесь у дороги, у садовой решетки... и,
кажется, всю ночь просидел; промок, в шинели... Я ехал, он меня видел.
- Это неправда. Вы сказали "убит"... Кто убит? - настаивала она с мучительною
недоверчивостью.
- Убита только моя жена, ее брат Лебядкин и их служанка, - твердо заявил Ставрогин.
Лиза вздрогнула и ужасно побледнела.
- Зверский, странный случай, Лизавета Николаевна, глупейший случай грабежа, - тотчас
затрещал Петр Степанович, - одного грабежа, пользуясь пожаром; дело разбойника
Федьки Каторжного и дурака Лебядкина, который всем показывал свои деньги... я с тем и
летел... как камнем по лбу. Ставрогин едва устоял, когда я сообщил. Мы здесь
советовались: сообщить вам сейчас или нет?
- Николай Всеволодович, правду он говорит? - едва вымолвила Лиза.
- Нет, не правду.
- Как неправду! - вздрогнул Петр Степанович, - это еще что!
- Господи, я с ума сойду! - вскричала Лиза.
- Да поймите же по крайней мере, что он сумасшедший теперь человек! - кричал изо всей
силы Петр Степанович, - ведь всё-таки жена его убита. Видите, как он бледен... Ведь он с
вами же всю ночь пробыл, ни на минуту не отходил, как же его подозревать?
- Николай Всеволодович, скажите как пред богом, виноваты вы или нет, а я, клянусь,
вашему слову поверю, как божьему и на край света за вами пойду, о, пойду! Пойду как
собачка...
- Из-за чего же вы терзаете ее, фантастическая вы голова! - остервенился Петр
Степанович. - Лизавета Николаевна, ей-ей, столките меня в ступе, он невинен, напротив,
сам убит и бредит, вы видите. Ни в чем, ни в чем, даже мыслью неповинен!.. Всё только
дело разбойников, которых наверно через неделю разыщут и накажут плетьми... Тут
Федька Каторжный и Шпигулинские, об этом весь город трещит, потому и я.
- Так ли? Так ли? - вся трепеща ждала последнего себе приговора Лиза.
- Я не убивал и был против, но я знал, что они будут убиты, и не остановил убийц.
Ступайте от меня, Лиза, - вымолвил Ставрогин и пошел в залу.
Лиза закрыла лицо руками и пошла из дому. Петр Степанович бросился было за нею, но
тотчас воротился в залу.
- Так вы так-то? Так вы так-то? Так вы ничего не боитесь? - накинулся он на Ставрогина в
совершенном бешенстве, бормоча несвязно, почти слов не находя, с пеною у рта.
Ставрогин стоял среди залы и не отвечал ни слова. Он захватил левою рукой слегка клок
своих волос и потерянно улыбался. Петр Степанович сильно дернул его за рукав.
- Пропали вы что ли? Так вы вот за что принялись? На всех донесете, а сами в монастырь
уйдете или к чорту... Но ведь я вас всё равно укокошу, хоть бы вы и не боялись меня!
- А, это вы трещите? - разглядел его наконец Ставрогин. - Бегите, - очнулся он вдруг, -
бегите за нею, велите карету, не покидайте ее... Бегите, бегите же! Проводите до дому,
чтобы никто не знал, и чтоб она туда не ходила... на тела... на тела... в карету силой
посадите... Алексей Егорыч! Алексей Егорыч!
- Стойте, не кричите! Она уж теперь в объятиях у Маврикия... Не сядет Маврикий в вашу
карету... Стойте же! Тут дороже кареты!
Он выхватил опять револьвер; Ставрогин серьезно посмотрел на него.
- А что ж, убейте, - проговорил он тихо, почти примирительно.
- Фу, чорт, какую ложь натащит на себя человек! - так и затрясся Петр Степанович. - Ей
богу бы убить! Подлинно она плюнуть на вас должна была!.. Какая вы "ладья", старая вы,
дырявая, дровяная барка на слом!.. Ну, хоть из злобы, хоть ив злобы теперь вам очнуться!
Э-эх! Ведь уж всё бы вам равно, коли сами себе пулю в лоб просите?
Ставрогин странно усмехнулся.
- Если бы вы не такой шут, я бы, может, и сказал теперь: да... Если бы только хоть каплю
умнее...
- Я-то шут, но не хочу, чтобы вы, главная половина моя, были шутом! Понимаете вы меня?
Ставрогин понимал, один только он может быть. Был же изумлен Шатов, когда Ставрогин
сказал ему, что в Петре Степановиче есть энтузиазм.
- Ступайте от меня теперь к чорту, а к завтраму я что-нибудь выдавлю из себя. Приходите
завтра.
- Да? Да?
- Почем я знаю!.. К чорту, к чорту! И ушел вон из залы.
- А пожалуй еще к лучшему, - пробормотал про себя Петр Степанович, пряча револьвер.
III.
Он бросился догонять Лизавету Николаевну. Та еще недалеко отошла, всего несколько
шагов от дому. Ее задержал было Алексей Егорович, следовавший за нею и теперь, на шаг
позади, во фраке, почтительно преклонившись и без шляпы. Он неотступно умолял ее
дождаться экипажа; старик был испуган и почти плакал.
- Ступай, барин чаю просит, некому подать, - оттолкнул его Петр Степанович и прямо
взял под руку Лизавету Николаевну.
Та не вырвала руки, но, кажется, была не при всем рассудке, еще не опомнилась.
- Во-первых, вы не туда, - залепетал Петр Степанович, - нам надо сюда, а не мимо сада; а
во-вторых, во всяком случае пешком невозможно, до вас три версты, а у вас и одежи нет.
Если бы вы капельку подождали. Я ведь на беговых, лошадь тут на дворе, мигом подам,
посажу и доставлю, так что никто не увидит.
- Какой вы добрый... - ласково проговорила Лиза.
- Помилуйте, в подобном случае всякий гуманный человек на моем месте также...
Лиза поглядела на него и удивилась.
- Ах, боже мой, а я думала, что тут всё еще тот старик!
- Послушайте, я ужасно рад, что вы это так принимаете, потому что всё это предрассудок
ужаснейший, и если уж на то пошло, то не лучше ли я этому старику сейчас велю
обработать карету, всего десять минут, а мы воротимся и под крыльцом подождем, а?
- Я прежде хочу... где эти убитые?
- А, ну вот еще фантазия! Я так и боялся... Нет, мы уж эту дрянь лучше оставим в стороне;
да и нечего вам смотреть.
- Я знаю, где они, я этот дом знаю.
- Ну, что ж что знаете! Помилуйте, дождь, туман (вот однако ж обязанность священную
натащил!).. Слушайте, Лизавета Николаевна, одно из двух: или вы со мной на дрожках,
тогда подождите и ни шагу вперед, потому что если еще шагов двадцать, то нас
непременно заметит Маврикий Николаевич.
- Маврикий Николаевич! Где? Где?
- Ну, а если вы с ним хотите, то я пожалуй вас еще немного проведу и укажу его, где
сидит, а сам уж слуга покорный; я к нему не хочу теперь подходить.
- Он ждет меня, боже! - вдруг остановилась она, и краска разлилась по ее лицу.
- Но помилуйте, если он человек без предрассудков! Знаете, Лизавета Николаевна, это всё
не мое дело; я совершенно тут в стороне, и вы это сами знаете; но я ведь вам всё-таки
желаю добра... Если не удалась наша "ладья", если оказалось, что это всего только старый,
гнилой барказ, годный на слом...
- Ах чудесно! - вскричала Лиза.
- Чудесно, а у самой слезы текут. Тут нужно мужество. Надо ни в чем не уступать
мужчине. В наш век, когда женщина... фу, чорт (едва не отплевался Петр Степанович)! А
главное и жалеть не о чем: может, оно и отлично обернется. Маврикий Николаевич
человек... одним словом, человек чувствительный, хотя и неразговорчивый, что впрочем
тоже хорошо, конечно, при условии, если он без предрассудков...
- Чудесно, чудесно! - истерически рассмеялась Лиза.
- А, ну, чорт... Лизавета Николаевна, - опикировался вдруг Петр Степанович, - я ведь
собственно тут для вас же... мне ведь что... Я вам услужил вчера, когда вы сами того
захотели, а сегодня... Ну, вот отсюда видно Маврикия Николаевича, вон он сидит, нас не
видит. Знаете, Лизавета Николаевна, читали вы Полиньку Сакс?
- Что такое?
- Есть такая повесть, Полинька Сакс. Я еще студентом читал... Там какой-то чиновник,
Сакс, с большим состоянием, арестовал на даче жену за неверность... А, ну, чорт,
наплевать! Вот увидите, что Маврикий Николаевич еще до дому сделает вам
предложение. Он нас еще не видит.
- Ах, пусть не видит! - вскричала вдруг Лиза как безумная; - уйдемте, уйдемте! В лес, в
поле!
И она побежала назад.
- Лизавета Николаевна, это уж такое малодушие! - бежал за нею Петр Степанович. - И к
чему вы не хотите, чтоб он вас видел? Напротив, посмотрите ему прямо и гордо в глаза...
Если вы что-нибудь насчет того... девичьего... то ведь это такой предрассудок, такая
отсталость... Да куда же вы, куда же вы? Эх бежит! Воротимтесь уже лучше к Ставрогину,
возьмем мои дрожки... Да куда же вы? Там поле, ну, упала!..
Он остановился. Лиза летела как птица, не зная куда, и Петр Степанович уже шагов на
пятьдесят отстал от нее. Она упала, споткнувшись о кочку. В ту же минуту сзади, в
стороне, раздался ужасный крик, крик Маврикия Николаевича, который видел ее бегство
и падение, и бежал к ней чрез поле. Петр Степанович в один миг отретировался в ворота
Ставрогинского дома, чтобы поскорее сесть на свои дрожки.
А Маврикий Николаевич, в страшном испуге, уже стоял подле поднявшейся Лизы,
склонясь над нею и держа ее руку в своих руках. Вся невероятная обстановка этой встречи
потрясла его разум, и слезы текли по его лицу. Он видел ту, пред которою столь
благоговел, безумно бегущею чрез поле, в такой час, в такую погоду, в одном платье, в
этом пышном вчерашнем платье, теперь измятом, загрязненном от падения... Он не мог
сказать
...Закладка в соц.сетях
