Жанр: Классика
Бесы
...ми
позором. Вы обратились к суду всей церкви, хотя и не веруя в церковь; так ли я понимаю?
Но вы как бы уже ненавидите и презираете вперед всех тех, которые прочтут здесь
описанное, и зовете их в бой... Я? Зову в бой?
- Не постыдившись признаться в преступлении, зачем постыдились вы покаяния?
- Я? Стыжусь?
- Стыдитесь и боитесь.
- Боюсь? - судорожно усмехнулся Ставрогин и снова верхняя губа его как бы вздрогнула.
- Пусть глядят на меня, говорите вы; ну, а вы сами как будете глядеть на них? Вы уже
ждете их злобы, чтоб ответить еще более злобою. Иные места в вашем изложении усилены
слогом; вы как бы любуетесь психологией вашею и хватаетесь за каждую мелочь, чтобы
только удивить читателя бесчувственностью и бесстыдством, которых в вас может и нет.
С другой стороны дурные страсти и привычки к праздности делают вас действительно
бесчувственным и глупым.
- Глупость не порок, - усмехнулся Ставрогин, начиная бледнеть.
- Иногда порок, - непреклонно и страстно продолжал Тихон.-Уязвленный смертельно
видением на пороге и измученный им, вы в документе сем как бы сами не видите, в чем
собственно главное преступление ваше и чего больше стыдиться вам перед людьми, к
которым сами хотите на суд: бесчувственности ли насилия, совершенного вами, или
трусости, при том выказанной? В одном месте вы даже как бы спешите уверить читателя
вашего, что грозящий жест отроковицы был уже для вас не "смешон", а убийствен. Но
неужели он был хоть на мгновение для вас "смешон"? Да, был, я свидетельствую.
Тихон замолк. Он говорил, как человек не желающий себя сдерживать.
- Говорите, говорите, - понудил Ставрогин. - Вы раздражены и... бранитесь; я это люблю
от монаха. Но только вот что я вас спрошу:
- Вот уже десять минут, как мы говорим после этого (он кивнул на листки), и хоть вы и
бранитесь, а я не вижу в вас никакого особенного выражения гадливости или стыда... Вы
кажется не брезгливы и говорите со мной точно с равным.
Это он прибавил, совсем понизив голос, а "точно с равным" как бы вылетело у него
совсем нечаянно, для него самого неожиданно. Тихон зорко поглядел на него.
- Удивляюсь вам, - произнес он помолчав, - ибо слова ваши не притворны, я вижу, и в
таком случае... я сам пред вами виновен. Знайте же, что я с вами был и невежлив и
брезглив, а вы в жажде самоказни даже того не заметили, хоть и заметили нетерпение мое
и назвали его бранью; сами же себя считаете достойным несравненно большего презрения
и слово ваше, что я "говорю, как с равным" - хоть и невольное, но прекрасное ваше слово.
Я пред вами ничего не утаю: меня ужаснула великая праздная сила, ушедшая нарочито в
мерзость. Видно, даром иностранцами не делаются. Есть одна казнь, преследующая
оторвавшихся от родной земли - скука и способность к бездельничеству, даже при всем
желании дела. Но христианство признает ответственность даже и при всякой среде. Вас
умом господь не обделил, рассудите сами: коль скоро вы в силах умственно поставить
вопрос: "ответственен я или неответственен за дела мои?" значит непременно уж
ответственны. "Невозможно не придти в мир соблазнам, но горе тому, чрез кого соблазн
приходит". Впрочем что до самого... проступка вашего, то и многие грешат тем же, но
живут с своею совестью в мире и в спокойствии, даже считая неизбежными проступками
юности. Есть и старцы, от которых уже пахнет могилой и которые грешат тем же и даже с
утешением и с игривостью. Всеми этими ужасами исполнен мир. Вы же, по крайности,
почувствовали всю глубину, что очень редко случается в такой степени.
- Уж не уважать ли вы меня стали после листков? - криво усмехнулся Ставрогин. - Вы...
вы, почтенный отче Тихон, - я слышал от других, - в наставники не годитесь, - прибавил
он продолжая улыбаться еще более насильственною и неподходящею улыбкой. - Вас здесь
сильно критикуют. Вы, говорят, чуть увидите что-либо искреннее и смиренное в
грешнике, тотчас приходите в восторг, каетесь и смиряетесь, а пред грешником забегаете
и юлите...
- Отвечать прямо о сем не буду, но, конечно, правда, что не умею подходить к людям. Я
всегда в том чувствовал великий мой недостаток, - со вздохом промолвил Тихон и до того
простодушно, что Ставрогин посмотрел на него с улыбкой. - Что же до сего, - продолжал
он, глянув на листки, - то более великого и более страшного преступления, как поступок
ваш с отроковицей, разумеется, нет и не может быть.
- Оставим меру на аршины, - проговорил Ставрогин, помолчав и несколько с досадой. - Я
может быть не так страдаю, как здесь написал, и, может быть, действительно, много
налгал на себя, -заключил он вдруг неожиданно.
Тихон смолчал. Ставрогин задумчиво и понурив голову шагал по комнате.
- А эта девица, - спросил вдруг Тихон, - с которою вы разорвали начавшуюся связь в
Швейцарии, находится... где в сию минуту?
- Здесь.
Опять молчание.
- Я, может быть, вам очень налгал на себя, - настойчиво повторил вдруг Ставрогин, - я
даже не знаю еще сам... Впрочем, что же, что я их вызываю грубостью моей исповеди,
если вы уже так заметили вызов? Так и надо. Они стоят того.
- То-есть ненавидя их вам станет легче, чем если приняв от них сожаление?
- Вы правы; я не имею привычки быть откровенным, но уже если начал... с вами... то
знайте, что я их всех столько же, совершенно столько же презираю, как и себя, столько
же, если не больше; бесконечно больше. Ни один не может быть моим судьей... я написал
этот вздор (он кивнул на листки) так, потому что мне это в голову пришло, для
бесстыдства... а может просто наврал, преувеличил в минуту фанатическую... - злобно
оборвал он и опять покраснел как давеча за против воли высказанное. Он обернулся к
столу, спиной к Тихону, и опять захватил в руку кусок сломанного распятия.
- Ответьте мне на вопрос, но искренно, мне одному, или как самому себе в темноте ночи,
- проникнутым голосом начал Тихон: - если бы кто простил вас за это (он указал на
листки) и не то, чтоб из тех, кого вы уважаете или боитесь, а незнакомец, человек,
которого вы никогда не узнаете, молча про себя, читая вашу страшную исповедь, то легче
ли бы вам было от этой мысли или всё равно? Пожалуй, если тяжело самолюбию вашему
дать ответ, то и не говорите, а только подумайте про себя.
- Легче, - ответил Ставрогин вполголоса, - если бы вы меня простили, мне было бы
гораздо легче, - прибавил он, быстро и полушепотом, но всё еще не оборачиваясь от стола!
- С тем, чтобы и вы меня также.
- За что? - обернулся Ставрогин, - что вы мне сделали? Ах да, это ваша монастырская
формула. Дурное смирение. Знаете, эти все ваши монашеские древнейшие формулы даже
совсем не изящны. Но вы в самом деле думаете, что они изящны? - фыркнул он
раздражительно. - Я не знаю, зачем я здесь? - прибавил он вдруг оглядываясь. Да, я у вас
сломал... Что эта штучка рублей двадцать пять стоит?
- Не беспокойтесь, - сказал Тихон.
- Али пятьдесят? Почему мне не беспокоиться? За что я буду у вас ломать, а вы мне
прощать убыток? Возьмите, вот вам пятьдесят рублей, - вынул он деньги и положил на
стол. - Ну не хотите взять сами, возьмите на бедных, для церкви... раздражался он более и
более. - Слушайте, я вам всю правду скажу: я желаю, чтобы вы меня простили, вместе с
вами другой и третий, но все - все непременно пусть ненавидят!
Глаза его засверкали.
- А всеобщего сожаления о вас вы не могли бы смирением перенести?
- Не мог бы. Я не хочу всеобщего сожаления, да и не может быть всеобщего сожаления,
пустой вопрос. Слушайте, я не хочу ждать, я непременно опубликую... не подъезжайте ко
мне... Я не могу ждать, не могу... - прибавил он неистово.
- Страшно мне за вас, - почти робко произнес Тихон.
- Страшно, что не выдержу? Не вынесу их ненависти?
- Не одной лишь ненависти.
- Чего же еще?
- Их... смеху, - как бы через силу и полушепотом вырвалось у Тихона.
Бедный не мог удержаться и начал о том, о чем сам знал, что лучше бы умолчать.
Ставрогин смутился; беспокойство выразилось в его лице.
- Я это предчувствовал. Стало быть, я показался вам очень комическим лицом по
прочтении моего "документа". Не беспокойтесь, не конфузьтесь, я этого ожидал.
Тихон действительно как бы сконфузился и стал поскорее объясняться, что конечно еще
более испортило дело.
- Для таких подвигов потребно нравственное спокойствие духа, даже и при страдании
потребно высшее просветление... ныне же нравственного спокойствия нет повсеместно.
Всюду идет большой спор. Не понимают друг друга, как во времена разделения
Вавилонского....
- Это всё очень скучно, я это знаю, тысячу раз переговорено....- перебил Ставрогин.
- Ведь и цели не достигнете, - приступил прямо Тихон: - юридически вы почти
неуязвимы, вот и это во-первых заметят вам с насмешкой. Будет недоумение. Кто поймет
истинные причины исповеди? Да нарочно понять не захотят, ибо таких подвигов боятся,
встречают их с беспокойством и за них ненавидят и мстят, ибо свет любит скверну свою и
не хочет, чтоб ее потрясали; а посему и обратят поскорее в смешное, ибо смешным скорее
всего загубить у них можно.
- Говорите точнее, говорите всё, - понуждал Ставрогин.
- В начале конечно выкажут ужас, но более фальшивый чем искренний, для соблюдения
приличий. Я не про чистые души говорю: те ужаснутся про себя и себя обвинят, но они
незаметны будут, потому что будут молчать. Остальные же люди, светские, боязливы
лишь пред тем, что прямо угрожает личным их интересам. Те именно, после первого
недоумения и условного ужаса, начнут поскорее смеяться. Будет любопытство и к
помешанному, ибо вас сочтут за помешанного, хотя и не совсем, но именно настолько за
себя отвечающего, чтобы позволительно было усмехнуться над ним. Перенесете ли то? Не
исполнится ли сердце ваше враждой такою, что за сим, несомненно, последует проклятие
и погибнете... Вот чего боюсь!
- Однако вы... вы то сами... Я удивляюсь как дурно вы думаете про людей, как гадливо, - с
некоторым видом озлобления произнес Ставрогин.
- А верите, я более по себе судя говорил, чем про людей, - воскликнул Тихон.
- Да неужто же есть в душе вашей хоть что-нибудь, что и вас здесь веселит в моей беде?
- Кто знает, может и есть. О, может и есть!
- Довольно. Укажите же, чем именно смешон я в моей рукописи? Я знаю сам чем; но я
хочу, чтоб указали вы вашим пальцем. И скажите поциничнее, потому что вы большой
циник... вы, святые люди, ужасные циники; даже и не знаете, как презираете людей!...
Скажите именно со всею искренностью. И еще повторю вам, что вы ужасный чудак.
- Даже в самом намерении великого покаяния сего заключается уже нечто смешное для
света, как бы фальшивое... не говоря уже о форме, не твердой, смутной, как бы от
слабости страха невыдержанной... О, не верьте тому, что не победите! - воскликнул он
вдруг спохватившись, но почти в восторге: - даже сия форма победит (он указал на
листки), если только искренно примете заушение и заплевание... если выдержите! Всегда
кончалось тем, что наипозорнейший крест становился великою славой и величайшею
силой, если искренно было смирение подвига. Но есть ли, есть ли смирение подвига?
Будет ли? О, вам нужен не вызов, а непомерное смирение и принижение! Нужно, чтобы
вы не презирали судей своих, а искренне уверовали в них, как в великую церковь, тогда вы
и их победите и обратите к себе примером и сольетесь в любви... О, если бы выдержали!
- Укажите, что всего по вашему смешнее в листках?
- К чему, к чему забота сия о смешном, к чему такая болезнь ваша! - горестно воскликнул
Тихон, качая головой.
- Ну это пусть, а только вы укажите смешное...
- Убьет некрасивость, - прошептал Тихон, опуская глаза.
- Некрасивость? какая некрасивость?
- Преступления. Преступление поистине некрасивое. Преступления, каковы бы они ни
были, чем более крови, чем более ужаса, тем они, так сказать, картиннее и внушительнее;
но есть преступления поистине стыдные, позорные, мимо всякого оправдания ужасом...
Тихон не договорил.
- То-есть, вы находите весьма смешною фигуру мою, когда у девчонки целовал руки и.... и
потом трусил и.... и.... ну и всё прочее... понимаю. Я вас очень понимаю. И вы думаете,
что не перенесу?
Тихон молчал. Лицо Ставрогина побледнело и как бы перекосилось.
- Теперь догадываюсь, почему вы спросили про барышню из Швейцарии, здесь ли она? -
тихо проговорил он как бы про себя.
- Не приготовлены, не закалены, - прибавил Тихон.
- Слушайте меня: я хочу простить сам себе, и вот моя главная цель, вся моя цель! - сказал
вдруг Ставрогин с мрачным восторгом в глазах. - Вот вам вся моя исповедь, вся правда, а
всё прочее ложь. Я знаю, что только тогда исчезнет видение. Вот почему я и ищу
страдания безмерного, сам ищу... Не пугайте же меня, не то погибну в злобе, прибавил он
так как будто всё это опять невольно вырвалось из уст его. Слова эти, казалось, были
столь неожиданны для Тихона, что тот в удивлении приподнялся с места.
- Если веруете, что можете простить сами себе и токмо сего прощения и ищете
достигнуть, страданием своим, то вы уже во всё веруете! - восторженно воскликнул он. -
Как же сказали вы, что в бога не веруете?
Ставрогин не ответил.
- Вам за неверие бог простит, ибо по истине духа святого чтите, не зная его.
- Мне нет прощения, - мрачно сказал Ставрогин, - в вашей книге сказано, что выше
преступления нет, если оскорбить "единого от малых сих" и не может. Вот в этой книге!
Он указал на евангелие.
- Я вам радостную весть за сие скажу, - с умилением промолвил Тихон: - и Христос
простит, если только достигнете того, что простите сами себе... О нет, нет, не верьте, я
хулу сказал: если и не достигнете примирения с собою и прощения себе, то и тогда он
простит за намерение и страдание ваше великое... ибо нет ни слов, ни мысли в языке
человеческом для выражения всех путей и поводов агнца "дондеже пути его въявь не
откроются нам". Кто обнимет его, необъятного, кто поймет всего, бесконечного!
Углы губ его задергались как давеча, и едва заметная судорога опять прошла по лицу.
Покрепившись мгновение, он не выдержал и быстро опустил глаза.
Ставрогин взял с дивана свою шляпу.
- Я приеду и еще когда-нибудь, - сказал он с видом сильного утомления, - мы с вами... я
слишком ценю и удовольствие беседы, и честь... и чувства ваши. Поверьте, я понимаю,
почему иные вас так любят. Прошу молитв ваших у того, у которого вы так любите...
- И, вы идете уже? - быстро привстал и Тихон, как бы не ожидав совсем такого скорого
прощания. - А я... - как бы потерялся он, - я имел было представить вам одну мою просьбу,
но... не знаю как... и боюсь теперь....
- Ах, сделайте одолжение. - Ставрогин немедленно сел, имея шляпу в руке. Тихон
посмотрел на эту шляпу, на эту позу, позу человека, вдруг сделавшегося светским и
взволнованного, и полупомешанного, дающего ему пять минут для окончания дела, и
смутился еще более.
- Вся просьба моя лишь в том, что вы... ведь вы уже сознаетесь, Николай Всеволодович
(так кажется, ваше имя и отчество?), что, если огласите ваши листки, то испортите вашу
участь... в смысле карьеры, например, и... в смысле всего остального.
- Карьеры? - Николай Всеволодович неприятно поморщился.
- К чему же бы портить? К чему бы, казалось, такая непреклонность? - почти
просительно, с явным сознанием собственной неловкости заключил Тихон. Болезненное
впечатление отразилось в лице Николая Всеволодовича.
- Я вас уже просил, прошу вас еще: все слова ваши будут излишни... да и вообще всё наше
объяснение начинает быть невыносимым.
Он знаменательно повернулся в креслах.
- Вы меня не понимаете, выслушайте и не раздражайтесь. Вы мое мнение знаете: подвиг
ваш, если от смирения, был бы величайшим христианским подвигом, если бы выдержали.
Даже если б и не выдержали, всё равно вам первоначальную жертву сочтет господь. Всё
сочтется; ни одно слово, ни одно движение душевное, ни одна полумысль не пропадут
даром. Но я вам предлагаю взамен сего подвига другой еще величайший того, нечто уже
несомненно великое... Николай Всеволодович молчал.
- Вас борет желание мученичества и жертвы собою; поборите и сие желание ваше,
отложите листки и намерение ваше, и тогда уже всё поборете. Всю гордость свою и беса
вашего посрамите! Победителем кончите, свободы достигнете...
Глаза его загорелись; он просительно сложил пред собой руки.
- Как болезненно вы это всё принимаете и какую даете цену... Впрочем, поверьте, что я
сумею оценить... - вежливо, но как бы брюзгливо проговорил Николай Всеволодович. - Я
замечаю, вам очень хочется поставить мне ловушку, - без сомнения с самою
благороднейшею целию, из желания добра и человеколюбия. - Вам хотелось бы, чтоб я
остепенился просто, без фокусов и без листков, пожалуй женился бы и кончил жизнь
членом здешнего клуба, посещая по праздникам ваш монастырь; не правда ли? А,
впрочем, вы, как сердцевед и циник, может и предчувствуете, что это несомненно так
будет, и всё дело только за тем, чтобы меня теперь хорошенько поупросить для приличия,
так как я сам только того и жажду, чтобы быть упрошенным, не правда ли? Бьюсь об
заклад, что вы имели тоже в виду мою мать и ее спокойствие...
Он изломанно усмехнулся.
- Нет, не та эпитимья, я другую готовлю! - с жаром продолжал Тихон, не обращая ни
малейшего внимания на смех и замечание Ставрогина. - Я знаю одного старца не здесь,
но и недалеко отсюда, отшельника и схимника, и такой христианской премудрости, что
нам с вами и не понять того. Он послушает моих просьб. Я скажу ему о вас всё.
Позволите? Подите к нему в послушание, под начало его лет на пять, на семь, сколько
сами найдете потребным впоследствии. Дайте себе обет и сею великою жертвой купите
всё, чего жаждете и даже чего не ожидаете, ибо и понять теперь не можете, что получите!
Ставрогин выслушал сериозно. Бледные щеки его даже покрылись румянцем.
- Вы предлагаете мне вступить в монахи в тот монастырь?-спросил он.
- Вам не надо быть в монастыре, не надо постригаться, будьте только послушником
тайным, неявным, можно так, что и совсем в свете живя...
- Оставьте, отец Тихон, - брезгливо прервал Ставрогин, и поднялся со стула. Тихон тоже.
- Что с вами? - вскричал он вдруг, почти в испуге всматриваясь в Тихона. Тот стоял перед
ним, сложив перед собою вперед ладонями руки, и болезненная судорога, казалось, как
бы от величайшего испуга прошла мгновенно по лицу его.
- Что с вами? что с вами? - повторял Ставрогин, бросаясь к нему, чтоб его поддержать.
Ему показалось, что тот упадет.
- Я вижу... я вижу как наяву, - воскликнул Тихон проницающим душу голосом и с
выражением сильнейшей горести, - что никогда вы, бедный погибший юноша, не стояли
так близко к новому и еще сильнейшему преступлению, как в сию минуту!
- Успокойтесь, - упрашивал решительно встревоженный за него Ставрогин, - я может быть
еще отложу... вы правы... я не обнародую листки... успокойтесь.
- Нет, не после обнародования, а еще до обнародования за день, за час может быть до
великого шага, ты бросишься в новое преступление, как в исход, и совершишь его
единственно, чтобы только избежать сего обнародования листков, на котором теперь
настаиваешь.
Ставрогин даже задрожал от гнева и почти от испуга.
- Проклятый психолог! - оборвал он вдруг в бешенстве и не оглядываясь вышел из кельи.
Закладка в соц.сетях
