Жанр: Классика
Бесы
...ила нам этот час. Послышалось наконец, что кто-то входил до странности скоро,
точно бежал, а так не могла входить Варвара Петровна. И вдруг она почти влетела в
комнату запыхавшись и в чрезвычайном волнении. За нею, несколько приотстав и гораздо
тише, вошла Лизавета Николаевна, а с Лизаветой Николаевной рука в руку - Марья
Тимофеевна Лебядкина! Если б я увидел это во сне, то и тогда бы не поверил.
Чтоб объяснить эту совершенную неожиданность, необходимо взять часом назад и
рассказать подробнее о необыкновенном приключении, происшедшем с Варварой
Петровной в соборе.
Во-первых, к обедне собрался почти весь город, то-есть разумея высший слой нашего
общества. Знали, что пожалует губернаторша в первый раз, после своего к нам прибытия.
Замечу, что у нас уже пошли слухи о том, что она вольнодумка и "новых правил". Всем
дамам известно было тоже, что она великолепно и с необыкновенным изяществом будет
одета; а потому наряды наших дам отличались на этот раз изысканностью и пышностью.
Одна лишь Варвара Петровна была скромно и по-всегдашнему одета во всё черное; так
бессменно одевалась она в продолжение последних четырех лет. Прибыв в собор, она
поместилась на обычном своем месте, налево, в первом ряду, и ливрейный лакей положил
пред нею бархатную подушку для коленопреклонении, одним словом, всё пообыкновенному.
Но заметили тоже, что на этот раз она, во всё продолжение службы, както
чрезвычайно усердно молилась; уверяли даже потом, когда всё припомнили, что даже
слезы стояли в глазах ее. Кончилась наконец обедня, и наш протоиерей, отец Павел,
вышел сказать торжественную проповедь. У нас любили его проповеди и ценили их
высоко; уговаривали его даже напечатать, но он всё не решался. На этот раз проповедь
вышла как-то особенно длинна.
И вот, во время уже проповеди подкатила к собору одна дама на легковых извозчичьих
дрожках прежнего фасона, то-есть на которых дамы могли сидеть только сбоку,
придерживаясь за кушак извозчика и колыхаясь от толчков экипажа, как полевая былинка
от ветра. Эти ваньки в нашем городе до сих пор еще разъезжают. Остановясь у угла
собора, ибо у врат стояло множество экипажей и даже жандармы, - дама соскочила с
дрожек и подала ваньке четыре копейки серебром.
- Что ж, мало разве, Ваня! - вскрикнула она, увидав его гримасу, - у меня всё, что есть, -
прибавила она жалобно.
- Ну, да бог с тобой, не рядясь садил, - махнул рукой ванька и поглядел на нее как бы
думая: "Да и грех тебя обижать-то"; затем, сунув за пазуху кожаный кошель, тронул
лошадь и укатил, напутствуемый насмешками близ стоявших извозчиков. Насмешки и
даже удивление сопровождали и даму всё время, пока она пробиралась к соборным
вратам между экипажами и ожидавшим скорого выхода господ лакейством. Да и
действительно было что-то необыкновенное и неожиданное для всех в появлении такой
особы вдруг откуда-то на улице средь народа. Она была болезненно худа и прихрамывала,
крепко набелена и нарумянена, с совершенно оголенною длинною шеей, без платка, без
бурнуса, в одном только стареньком, темном платье, несмотря на холодный и ветряный,
хотя и ясный сентябрьский день; с совершенно открытою головой, с волосами,
подвязанными в крошечный узелок на затылке, в которые с правого боку воткнута была
одна только искусственная роза, из таких, которыми украшают вербных херувимов.
Такого вербного херувима в венке из бумажных роз я именно заметил вчера в углу, под
образами, когда сидел у Марьи Тимофеевны. К довершению всего, дама шла хоть и
скромно опустив глаза, но в то же время весело и лукаво улыбаясь. Если б она еще
капельку промедлила, то ее бы может быть и не пропустили в собор... Но она успела
проскользнуть, а, войдя во храм, протиснулась незаметно вперед.
Хотя проповедь была на половине, и вся сплошная толпа, наполнявшая храм, слушала ее с
полным и беззвучным вниманием, но всё-таки несколько глаз с любопытством и
недоумением покосилось на вошедшую. Она упала на церковный помост, склонив на него
свое набеленое лицо, лежала долго и невидимому плакала; но, подняв опять голову и
привстав с колен, очень скоро оправилась и развлеклась. Весело, с видимым
чрезвычайным удовольствием, стала скользить она глазами по лицам, по стенам собора; с
особенным любопытством вглядывалась в иных дам, приподымаясь для этого даже на
цыпочки, и даже раза два засмеялась, как-то странно при этом хихикая. Но проповедь
кончилась, и вынесли крест. Губернаторша пошла к кресту первая, но, не дойдя двух
шагов, приостановилась, видимо желая уступить дорогу Варваре Петровне, с своей
стороны, подходившей слишком уж прямо и как бы не замечая никого впереди себя.
Необычайная учтивость губернаторши, без сомнения, заключала в себе явную и
остроумную в своем роде колкость; так все поняли; так поняла должно быть и Варвара
Петровна; но попрежнему никого не замечая и с самым непоколебимым видом
достоинства приложилась она ко кресту и тотчас же направилась к выходу. Ливрейный
лакей расчищал пред ней дорогу, хотя и без того все расступались. Но у самого выхода, на
паперти, тесно сбившаяся кучка людей на мгновение загородила путь. Варвара Петровна
приостановилась, и вдруг странное, необыкновенное существо, женщина с бумажной
розой на голове, протиснувшись между людей, опустилась пред ней на колени. Варвара
Петровна, которую трудно было чем-нибудь озадачить, особенно в публике, поглядела
важно и строго.
Поспешу заметить здесь, по возможности вкратце, что Варвара Петровна хотя и стала в
последние годы излишне, как говорили, расчетлива и даже скупенька, но иногда не
жалела денег, собственно на благотворительность. Она состояла членом одного
благотворительного общества в столице. В недавний голодный год, она отослала в
Петербург, в главный комитет для приема пособий потерпевшим, пятьсот рублей, и об
этом у нас говорили. Наконец, в самое последнее время, пред назначением нового
губернатора, она было совсем уже основала местный дамский комитет, для пособия
самым беднейшим родильницам в городе и в губернии. У нас сильно упрекали ее в
честолюбии; но известная стремительность характера Варвары Петровны и в то же время
настойчивость чуть не восторжествовали над препятствиями; общество почти уже
устроилось, а первоначальная мысль всё шире и шире развивалась в восхищенном уме
основательницы: она уже мечтала об основании такого же комитета в Москве, о
постепенном распространении его действий по всем губерниям. И вот с внезапною
переменой губернатора, всё приостановилось; а новая губернаторша, говорят, уже успела
высказать в обществе несколько колких и, главное, метких и дельных возражений насчет
будто бы непрактичности основной мысли подобного комитета, что, разумеется с
прикрасами, было уже передано Варваре Петровне. Один бог знает глубину сердец, но
полагаю, что Варвара Петровна даже с некоторым удовольствием приостановилась теперь
в самых соборных вратах, зная, что мимо должна сейчас же пройти губернаторша, а затем
и все, и "пусть сама увидит, как мне всё равно, что бы она там ни подумала и что бы ни
сострила еще насчет тщеславия моей благотворительности. Вот же вам всем!"
- Что вы, милая, о чем вы просите? - внимательнее всмотрелась Варвара Петровна в
коленопреклоненную пред нею просительницу. Та глядела на нее ужасно оробевшим,
застыдившимся, но почти благоговейным взглядом и вдруг усмехнулась с тем же
странным хихиканьем.
- Что она? Кто она? - Варвара Петровна обвела кругом присутствующих повелительным и
вопросительным взглядом.
Все молчали.
- Вы несчастны? Вы нуждаетесь во вспоможении?
- Я нуждаюсь... я приехала... - лепетала "несчастная" прерывавшимся от волнения
голосом. - Я приехала только, чтобы вашу ручку поцеловать... - и опять хихикнула. С
самым детским взглядом, с каким дети ласкаются, что-нибудь выпрашивая, потянулась
она схватить ручку Варвары Петровны, но как бы испугавшись вдруг отдернула свои руки
назад.
- Только за этим и прибыли? - улыбнулась Варвара Петровна с сострадательною улыбкой,
но тотчас же быстро вынула из кармана свой перламутровый портмоне, а из него
десятирублевую бумажку и подала незнакомке. Та взяла. Варвара Петровна была очень
заинтересована и видимо не считала незнакомку какою-нибудь простонародною
просительницей.
- Вишь, десять рублей дала, - проговорил кто-то в толпе.
- Ручку-то пожалуйте, - лепетала "несчастная", крепко прихватив пальцами левой руки за
уголок полученную десятирублевую бумажку, которую свивало ветром. Варвара Петровна
почему-то немного нахмурилась и с серьезным, почти строгим видом протянула руку; та с
благоговением поцеловала ее. Благодарный взгляд ее заблистал каким-то даже восторгом.
Вот в это-то самое время подошла губернаторша и прихлынула целая толпа наших дам и
старших сановников. Губернаторша поневоле должна была на минутку приостановиться в
тесноте; многие остановились.
- Вы дрожите, вам холодно? - заметила вдруг Варвара Петровна и, сбросив с себя свой
бурнус, на лету подхваченный лакеем, сняла с плеч свою черную (очень не дешевую) шаль
и собственными руками окутала обнаженную шею всё еще стоявшей на коленях
просительницы.
- Да встаньте же, встаньте с колен, прошу вас! - Та встала.
- Где вы живете? Неужели никто наконец не знает, где она живет? - снова нетерпеливо
оглянулась кругом Варвара Петровна. Но прежней кучки уже не было; виднелись всё
знакомые, светские лица, разглядывавшие сцену, одни с строгим удивлением, другие с
лукавым любопытством и в то же время с невинною жаждой скандальчика, а третьи
начинали даже посмеиваться.
- Кажется, это Лебядкиных-с, - выискался наконец один добрый человек с ответом на
запрос Варвары Петровны, наш почтенный и многими уважаемый купец Андреев, в очках,
с седою бородой, в русском платье и с круглою цилиндрическою шляпой, которую держал
теперь в руках; - они у Филипповых в доме проживают, в Богоявленской улице.
- Лебядкин? Дом Филиппова? Я что-то слышала... благодарю вас, Никон Семеныч, но кто
этот Лебядкин?
- Капитаном прозывается, человек, надо бы так сказать, неосторожный. А это уж заверное
их сестрица. Она, полагать надо, из-под надзору теперь ушла, - сбавив голос, проговорил
Никон Семеныч и значительно взглянул на Варвару Петровну.
- Понимаю вас; благодарю, Никон Семеныч. Вы, милая моя, госпожа Лебядкина?
- Нет; я не Лебядкина.
- Так, может быть, ваш брат Лебядкин?
- Брат мой Лебядкин.
- Вот что я сделаю, я вас теперь, моя милая, с собой возьму, а от меня вас уже отвезут к
вашему семейству; хотите ехать со мной?
- Ах, хочу! - сплеснула ладошками г-жа Лебядкина.
- Тётя, тётя? Возьмите и меня с собой к вам! - раздался голос Лизаветы Николаевны.
Замечу, что Лизавета Николаевна прибыла к обедне вместе с губернаторшей, а Прасковья
Ивановна, по предписанию доктора, поехала тем временем покататься в карете, а для
развлечения увезла с собой и Маврикия Николаевича. Лиза вдруг оставила губернаторшу и
подскочила к Варваре Петровне.
- Милая моя, ты знаешь, я всегда тебе рада, но что скажет твоя мать? - начала было
осанисто Варвара Петровна, но вдруг смутилась, заметив необычайное волнение Лизы.
- Тётя, тётя, непременно теперь с вами, - умоляла Лиза, целуя Варвару Петровну.
- Mais qu'avez vous donc, Lise! - с выразительным удивлением проговорила губернаторша.
- Ах простите, голубчик, chere cousine, я к тёте, - на лету повернулась Лиза к неприятноудивленной
своей chere cousine и поцеловала ее два раза. - И maman тоже скажите, чтобы
сейчас же приезжала за мной к тёте; maman непременно, непременно хотела заехать, она
давеча сама говорила, я забыла вас предуведомить, - трещала Лиза, - виновата, не
сердитесь, Julie... chere cousine... тётя, я готова!
- Если вы, тётя, меня не возьмете, то я за вашею каретой побегу и закричу, - быстро и
отчаянно прошептала она совсем на ухо Варваре Петровне; хорошо еще, что никто не
слыхал. Варвара Петровна даже на шаг отшатнулась и пронзительным взглядом
посмотрела на сумасшедшую девушку. Этот взгляд всё решил: она непременно положила
взять с собой Лизу!
- Этому надо положить конец, - вырвалось у ней. - Хорошо, я с удовольствием беру тебя,
Лиза, - тотчас же громко прибавила она, - разумеется, если Юлия Михайловна согласится
тебя отпустить, - с открытым видом и с прямодушным достоинством повернулась она
прямо к губернаторше.
- О, без сомнения, я не захочу лишить ее этого удовольствия, тем более, что я сама... - с
удивительною любезностью залепетала вдруг Юлия Михайловна, - я сама... хорошо знаю,
какая на наших плечиках фантастическая всевластная головка (Юлия Михайловна
очаровательно улыбнулась)...
- Благодарю вас чрезвычайно, - отблагодарила вежливым и осанистым поклоном Варвара
Петровна.
- И мне тем более приятно, - почти уже с восторгом продолжала свой лепет Юлия
Михайловна, даже вся покраснев от приятного волнения, - что кроме удовольствия быть у
вас, Лизу, увлекает теперь такое прекрасное, такое, могу сказать, высокое чувство...
сострадание... (она взглянула на "несчастную")... и... и на самой паперти храма...
- Такой взгляд делает вам честь, - великолепно одобрила Варвара Петровна. Юлия
Михайловна стремительно протянула свою руку, и Варвара Петровна с полною
готовностью дотронулась до нее своими пальцами. Всеобщее впечатление было
прекрасное, лица некоторых присутствовавших просияли удовольствием, показалось
несколько сладких и заискивающих улыбок.
Одним словом, всему городу вдруг ясно открылось, что это не Юлия Михайловна
пренебрегала до сих пор Варварой Петровной и не сделала ей визита, а сама Варвара
Петровна напротив "держала в границах Юлию Михайловну, тогда как та пешком бы,
может, побежала к ней с визитом, если бы только была уверена, что Варвара Петровна ее
не прогонит". Авторитет Варвары Петровны поднялся до чрезвычайности.
- Садитесь же, милая, - указала Варвара Петровна m-lle Лебядкиной на подъехавшую
карету; "несчастная" радостно побежала к дверцам, у которых подхватил ее лакей.
- Как! Вы хромаете! - вскричала Варвара Петровна, совершенно как в испуге, и
побледнела. (Все тогда это заметили, но не поняли...)
Карета покатилась. Дом Варвары Петровны находился очень близко от собора. Лиза
сказывала мне потом, что Лебядкина смеялась истерически все эти три минуты переезда,
а Варвара Петровна сидела "как будто в каком-то магнетическом сне", собственное
выражение Лизы.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Премудрый змий
I.
Варвара Петровна позвонила в колокольчик и бросилась в кресла у окна.
- Сядьте здесь, моя милая, - указала она Марье Тимофеевне место, посреди комнаты, у
большого круглого стола; - Степан Трофимович, что это такое? Вот, вот, смотрите на эту
женщину, что это такое?
- Я... я...-залепетал было Степан Трофимович... Но явился лакей.
- Чашку кофею, сейчас, особенно и как можно скорее! Карету не откладывать.
- Mais chere et excellente amie, dans quelle inquietude... - замирающим голосом воскликнул
Степан Трофимович.
- Ax! по-французски, по-французски! Сейчас видно, что высший свет! - хлопнула в ладоши
Марья Тимофеевна, в упоении приготовляясь послушать разговор по-французски. Варвара
Петровна уставилась на нее почти в испуге.
Все мы молчали и ждали какой-нибудь развязки. Шатов не поднимал головы, а Степан
Трофимович был в смятении, как будто во всем виноватый; пот выступил на его висках. Я
взглянул на Лизу (она сидела в углу, почти рядом с Шатовым). Ее глаза зорко перебегали
от Варвары Петровны к хромой женщине и обратно; на губах ее кривилась улыбка, но
нехорошая. Варвара Петровна видела эту улыбку. А между тем Марья Тимофеевна
увлеклась совершенно: она с наслаждением и ни мало не конфузясь рассматривала
прекрасную гостиную Варвары Петровны, - меблировку, ковры, картины на стенах,
старинный расписной потолок, большое бронзовое распятие в углу, фарфоровую лампу,
альбомы, вещицы на столе.
- Так и ты тут, Шатушка! - воскликнула она вдруг, - представь, я давно тебя вижу да
думаю: не он! Как он сюда проедет! - и весело рассмеялась.
- Вы знаете эту женщину? - тотчас обернулась к нему Варвара Петровна.
- Знаю-с, - пробормотал Шатов, тронулся было на стуле, но остался сидеть.
- Что же вы знаете? Пожалуста поскорей!
- Да что...-ухмыльнулся он ненужной улыбкой и запнулся... - сами видите.
- Что вижу? Да ну же, говорите что-нибудь!
- Живет в том доме, где я... с братом... офицер один.
- Ну?
Шатов запнулся опять.
- Говорить не стоит... - промычал он и решительно смолк, Даже покраснел от своей
решимости.
- Конечно от вас нечего больше ждать! - с негодованием оборвала Варвара Петровна. Ей
ясно было теперь, что все что-то знают и между тем все чего-то трусят и уклоняются пред
ее вопросами, хотят что-то скрыть от нее.
Вошел лакей и поднес ей на маленьком серебряном подносе заказанную особо чашку
кофе, но тотчас же, по ее мановению, направился к Марье Тимофеевне.
- Вы, моя милая, очень озябли давеча, выпейте поскорей и согрейтесь.
- Merci, - взяла чашку Марья Тимофеевна и вдруг прыснула со смеху над тем, что сказала
лакею merci. Но, встретив грозный взгляд Варвары Петровны, оробела и поставила чашку
на стол.
- Тётя, да уж вы не сердитесь ли? - пролепетала она с какою-то легкомысленною
игривостью.
- Что-о-о? - вспрянула и выпрямилась в креслах Варвара Петровна, - какая я вам тётя? Что
вы подразумевали?
Марья Тимофеевна, не ожидавшая такого гнева, так и задрожала вся мелкою
конвульсивною дрожью, точно в припадке, и отшатнулась на спинку кресел.
- Я... я думала так надо, - пролепетала она, смотря во все глаза на Варвару Петровну, - так
вас Лиза звала.
- Какая еще Лиза?
- А вот эта барышня, - указала пальчиком Марья Тимофеевна.
- Так вам она уже Лизой стала?
- Вы так сами ее давеча звали, - ободрилась несколько Марья Тимофеевна. - А во сне я
точно такую же красавицу видела, - усмехнулась она как бы нечаянно.
Варвара Петровна сообразила и несколько успокоилась; даже чуть-чуть улыбнулась
последнему словцу Марьи Тимофеевны. Та, поймав улыбку, встала с кресел и хромая
робко подошла к ней.
- Возьмите, забыла отдать, не сердитесь за неучтивость, - сняла она вдруг с плеч своих
черную шаль, надетую на нее давеча Варварой Петровной.
- Наденьте ее сейчас же опять и оставьте навсегда при себе. Ступайте и сядьте, пейте ваш
кофе и пожалуста не бойтесь меня, моя милая, успокойтесь. Я начинаю вас понимать.
- Chere amie... - позволил было себе опять Степан Трофимович.
- Ах, Степан Трофимович, тут и без вас всякий толк потеряешь, пощадите хоть вы...
Пожалуста позвоните вот в этот звонок, подле вас, в девичью.
Наступило молчание. Взгляд ее подозрительно и раздражительно скользил по всем нашим
лицам. Явилась Агаша, любимая ее горничная.
- Клетчатый мне платок, который я в Женеве купила. Что делает Дарья Павловна?
- Оне-с не совсем здоровы-с.
- Сходи и попроси сюда. Прибавь, что очень прошу, хотя бы и нездорова.
В это мгновение из соседних комнат опять послышался какой-то необычный шум шагов и
голосов, подобный давешнему, и вдруг на пороге показалась запыхавшаяся и
"расстроенная" Прасковья Ивановна. Маврикий Николаевич поддерживал ее под руку.
- Ох, батюшки, насилу доплелась; Лиза, что ты, сумасшедшая, с матерью делаешь! -
взвизгнула она, кладя в этот взвизг, по обыкновению всех слабых, но очень
раздражительных особ, всё, что накопилось раздражения.
- Матушка Варвара Петровна, я к вам за дочерью!
Варвара Петровна взглянула на нее исподлобья, полупривстала навстречу и, едва скрывая
досаду, проговорила:
- Здравствуй, Прасковья Ивановна, сделай одолжение, садись. Я так и знала ведь, что
приедешь.
II.
Для Прасковьи Ивановны в таком приеме не могло заключаться ничего неожиданного.
Варвара Петровна и всегда, с самого детства, третировала свою бывшую пансионскую
подругу деспотически и, под видом дружбы, чуть не с презрением. Но в настоящем случае
и положение дел было особенное. В последние дни между обоими домами пошло на
совершенный разрыв, о чем уже и было мною вскользь упомянуто. Причины
начинающегося разрыва покамест были еще для Варвары Петровны таинственны, а стало
быть еще пуще обидны; но главное в том, что Прасковья Ивановна успела принять пред
нею какое-тo необычайно высокомерное положение. Варвара Петровна, разумеется, была
уязвлена, а между тем и до нее уже стали доходить некоторые странные слухи, тоже
чрезмерно ее раздражавшие и именно своею неопределенностью. Характер Варвары
Петровны был прямой и гордо-открытый, с наскоком, если так позволительно выразиться.
Пуще всего она не могла выносить тайных, прячущихся обвинений и всегда предпочитала
войну открытую. Как бы то ни было, но вот уже пять дней как обе дамы не виделись.
Последний визит был со стороны Варвары Петровны, которая и уехала "от Дроздихи"
обиженная и смущенная. Я без ошибки могу сказать, что Прасковья Ивановна вошла
теперь в наивном убеждении, что Варвара Петровна почему-то должна пред нею струсить;
это видно было уже по выражению лица ее. Но видно тогда-то и овладевал Варварой
Петровной бес самой заносчивой гордости, когда она чуть-чуть лишь могла заподозрить,
что ее почему-либо считают униженною. Прасковья же Ивановна, как и многие слабые
особы, сами долго позволяющие себя обижать без протеста, отличалась необыкновенным
азартом нападения при первом выгодном для себя обороте дела. Правда, теперь она была
нездорова, а в болезни становилась всегда раздражительнее. Прибавлю, наконец, что все
мы, находившиеся в гостиной, не могли особенно стеснить нашим присутствием обеих
подруг детства, если бы между ними возгорелась ссора; мы считались людьми своими и
чуть не подчиненными. Я не без страха сообразил это тогда же. Степан Трофимович, не
садившийся с самого прибытия Варвары Петровны, в изнеможении опустился на стул,
услыхав взвизг Прасковьи Ивановны, и с отчаянием стал ловить мой взгляд, Шатов круто
повернулся на стуле и что-то даже промычал про себя. Мне кажется, он хотел встать и
уйти. Лиза чуть-чуть было привстала, но тотчас же опять опустилась на место, даже не
обратив должного внимания на взвизг своей матери, но не от "строптивости характера", а
потому что, очевидно, вся была под властью какого-то другого могучего впечатления. Она
смотрела теперь куда-то в воздух, почти рассеянно и даже на Марью Тимофеевну
перестала обращать прежнее внимание.
III.
- Ох, сюда! - указала Прасковья Ивановна на кресло у стола и тяжело в него опустилась с
помощию Маврикия Николаевича; - не села б у вас, матушка, если бы не ноги! - прибавила
она надрывным голосом.
Варвара Петровна приподняла немного голову, с болезненным видом прижимая пальцы
правой руки к правому виску и видимо ощущая в нем сильную боль (tic douloureux).
- Что так, Прасковья Ивановна, почему бы тебе и не сесть у меня? Я от покойного мужа
твоего всю жизнь искреннею приязнию пользовалась, а мы с тобой еще девчонками
вместе в куклы в пансионе играли.
Прасковья Ивановна замахала руками.
- Уж так и знала! Вечно про пансион начнете, когда попрекать собираетесь, - уловка ваша.
А по-моему, одно красноречие. Терпеть не могу этого вашего пансиона.
- Ты, кажется, слишком уж в дурном расположении приехала; что твои ноги? Вот тебе
кофе несут, милости просим, кушай и не сердись.
- Матушка, Варвара Петровна, вы со мной точно с маленькою девочкой. Не хочу я кофею,
вот!
И она задирчиво махнула рукой подносившему ей кофей слуге. (От кофею впрочем и
другие отказались, кроме меня и Маврикия Николаевича. Степан Трофимович взял было,
но отставил чашку на стол. Марье Тимофеевне хоть и очень хотелось взять другую чашку,
она уж и руку протянула, но одумалась и чинно отказалась, видимо довольная за это
собой.)
Варвара Петровна криво улыбнулась.
- Знаешь что, друг мой Прасковья Ивановна, ты верно опять что-нибудь вообразила себе, с
тем вошла сюда. Ты всю жизнь одним воображением жила. Ты вот про пансион
разозлилась; а помнишь, как ты приехала и весь класс уверила, что за тебя гусар
Шаблыкин посватался, и как m-me Lefebure тебя тут же изобличила во лжи. А ведь ты и не
лгала, просто навоображала себе для утехи. Ну, говори: с чем ты теперь? Что еще
вообразила, чем недовольна?
- А вы в пансионе в попа влюбились, что закон божий преподавал, - вот вам, коли до сих
пор в вас такая злопамятность, - ха, ха, ха!
Она желчно расхохоталась и раскашлялась.
- А-а, ты не забыла про попа... - ненавистно глянула на нее Варвара Петровна.
Лицо ее позеленело. Прасковья Ивановна вдруг приосанилась.
- Мне, матушка, теперь не до смеху; зачем вы мою дочь при всем городе в ваш скандал
замешали, вот зачем я приехала?
- В мой скандал? - грозно выпрямилась вдруг Варвара Петровна.
- Мама, я вас тоже очень прошу быть умереннее, - проговорила вдруг Лизавета
Николаевна.
- Как ты сказала? - приготовилась было опять взвизгнуть мамаша, но вдруг осела пред
засверкавшим взглядом дочки.
- Как вы могли, мама, сказать про скандал? - вспыхнула Лиза, - я поехала сама, с
позволения Юлии Михайловны, потому что хотела узнать историю этой несчастной,
чтобы быть ей полезною.
- "Историю этой несчастной"! - со злобным смехом протянула Прасковья Ивановна, - да
стать ли тебе мешаться в такие "истории"? Ох, матушка! Дольно нам вашего деспотизма! -
бешено повернулась она к Варваре Петровне. - Говорят, правда ли, нет ли, весь город
здешний замуштровали, да видно пришла и на вас пора!
Варвара Петровна сидела выпрямившись как стрела, готовая выскочить из лука. Секунд
десять строго и неподвижна смотрела она на Прасковью Ивановну.
- Ну, моли бога, Прасковья, что все здесь свои, - выговорила она наконец с зловещим
спокойствием, - много ты сказала лишнего.
- А я, мать моя, светского мнения не так боюсь как иные; это вы, под видом гордости,
пред мнением света трепещете. А что тут свои люди, так для вас же лучше, чем если бы
чужие слышали.
- Поумнела ты, что ль, в эту неделю?
- Не поумнела я в эту неделю, а видно правда наружу вышла в эту неделю.
- Какая правда наружу вышла в эту неделю? Слушай, Прасковья Ивановна, не раздражай
ты меня, объяснись сию минуту, прошу тебя честью: какая правда наружу вышла и что ты
под этим подразумеваешь?
- Да вот она вся-то правда сидит! - указала вдруг Прасковья
...Закладка в соц.сетях
