Жанр: Классика
Бесы
....
- Глупо, глупо! - подхватил он даже с жадностию; - никогда ничего не сказали вы умнее,
c'etait bete, mais que faire, tout est dit. Всё равно женюсь, хоть и на "чужих грехах". так к
чему же было и писать? Не правда ли?
- Вы опять за то же!
- О, теперь меня не испугаете вашим криком, теперь пред вами уже не тот Степан
Верховенский; тот похоронен; enfin tout est dit. Да и чего кричите вы? Единственно
потому, что не сами женитесь и не вам придется носить известное головное украшение.
Опять вас коробит? Бедный друг мой, вы не знаете женщину, а я только и делал, что
изучал ее. "Если хочешь победить весь мир, победи себя", единственно, что удалось
хорошо сказать другому такому же, как и вы, романтику, Шатову, братцу супруги моей.
Охотно у него заимствую его изречение. Ну, вот и я готов победить себя, и женюсь, а
между тем что завоюю, вместо целого-то мира? О друг мой, брак - это нравственная
смерть всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня,
отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, еще пожалуй не мои, - то-есть,
разумеется не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо истине... Липутин предлагал
давеча спастись от Nicolas баррикадами; он глуп, Липутин. Женщина обманет само
всевидящее око. Le bon Dieu, создавая женщину, уж конечно знал чему подвергался, но я
уверен, что она сама помешала ему; сама захотела участвовать в своем создании и сама
заставила себя создать в таком виде и с такими аттрибутами; иначе кто же захотел
наживать себе такие хлопоты даром? Настасья, я знаю, может и рассердится на меня за
вольнодумство, но... Enfin tout est dit.
Он не был бы сам собою, если бы обошелся без дешевенького, каламбурного
вольнодумства, так процветавшего в его время, по крайней мере теперь утешил себя
каламбурчиком, но ненадолго.
- О, почему бы совсем не быть этому послезавтра, этому воскресенью! - воскликнул он
вдруг, но уже в совершенном отчаянии, - почему бы не быть хоть одной этой неделе без
воскресенья - si le miracle existe? Ну, что бы стоило провидению вычеркнуть из календаря
хоть одно воскресенье, ну хоть для того, чтобы доказать атеисту свое могущество et que
tout soit dit! О, как я любил ее! двадцать лет, все двадцать лет, и никогда-то она не
понимала меня!
- Но про кого вы говорите; и я вас не понимаю! - спросил я с удивлением.
- Vingt ans! И ни разу не поняла меня, о это жестоко! И неужели она думает, что я женюсь
из страха, из нужды? О позор! тетя, тётя, я для тебя!.. О, пусть узнает она, эта тётя, что она
единственная женщина, которую я обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе не
будет, иначе только силой потащат меня под этот се qu'on appelle le венец!
Я в первый раз слышал это признание и так энергически высказанное. Не скрою, что мне
ужасно хотелось засмеяться, Я был неправ.
- Один, один он мне остался теперь, одна надежда моя! - всплеснул он вдруг руками, как
бы внезапно пораженный новою мыслию, - теперь один только он, мой бедный мальчик,
спасет меня и, - о, что же он не едет! О сын мой, о мой, Петруша... и хоть я недостоин
названия отца, а скорее тигра, но... laissez-moi, mon ami, я немножко полежу, чтобы
собраться с мыслями. Я так устал, так устал, да и вам, я думаю, пора спать, voyez vous,
двенадцать часов...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Хромоножка.
I.
Шатов не заупрямился и, по записке моей, явился в полдень к Лизавете Николаевне. Мы
вошли почти вместе; я тоже явился сделать мой первый визит. Они все, то-есть Лиза,
мама и Маврикий Николаевич, сидели в большой зале и спорили. Мама требовала, чтобы
Лиза сыграла ей какой-то вальс на фортепиано, и когда та начала требуемый вальс, то
стала уверять, что вальс не тот. Маврикий Николаевич, по простоте своей, заступился за
Лизу и стал уверять, что вальс тот самый; старуха со злости расплакалась. Она была
больна и с трудом даже ходила. У ней распухли ноги, и вот уже несколько дней только и
делала, что капризничала и ко всем придиралась, несмотря на то, что Лизу всегда
побаивалась. Приходу нашему обрадовались. Лиза покраснела от удовольствия и,
проговорив мне merci, конечно за Шатова, пошла к нему, любопытно его рассматривая.
Шатов неуклюже остановился в дверях. Поблагодарив его за приход, она подвела его к
мама.
- Это господин Шатов, про которого я вам говорила, а это вот господин Г-в, большой друг
мне и Степану Трофимовичу. Маврикий Николаевич вчера тоже познакомился.
- А который профессор?
- А профессора вовсе и нет, мама.
- Нет есть, ты сама говорила, что будет профессор; верно вот этот, - она брезгливо указала
на Шатова.
- Вовсе никогда я вам не говорила, что будет профессор. Господин Г-в служит, а господин
Шатов - бывший студент.
- Студент, профессор, всё одно из университета. Тебе только бы спорить. А швейцарский
был в усах и с бородкой.
- Это мама сына Степана Трофимовича всё профессором называет, - сказала Лиза и увела
Шатова на другой конец залы на диван.
- Когда у ней ноги распухнут, она всегда такая, вы понимаете, больная, - шепнула она
Шатову, продолжая рассматривать его всё с тем же чрезвычайным любопытством и
особенно его вихор на голове.
- Вы военный? - обратилась ко мне старуха, с которою меня так безжалостно бросила
Лиза.
- Нет-с, я служу...
- Господин Г-в большой друг Степана Трофимовича, - отозвалась тотчас же Лиза.
- Служите у Степана Трофимовича? Да ведь и он профессор?
- Ах, мама, вам верно и ночью снятся профессора, - с досадой крикнула Лиза.
- Слишком довольно и наяву. А ты вечно чтобы матери противоречить. Вы здесь, когда
Николай Всеволодович приезжал, были, четыре года назад?
Я отвечал, что был.
- А англичанин тут был какой-нибудь вместе с вами?
- Нет, не был.
Лиза засмеялась.
- А видишь, что и не было совсем англичанина, стало быть, враки. И Варвара Петровна и
Степан Трофимович оба врут. Да и все врут.
- Это тётя и вчера Степан Трофимович нашли будто бы сходство у Николая
Всеволодовича с принцем Гарри, у Шекспира в Генрихе IV, и мама на это говорит, что не
было англичанина, - объяснила нам Лиза.
- Коли Гарри не было, так и англичанина не было. Один Николай Всеволодович
куралесил.
- Уверяю вас, что это мама нарочно, - нашла нужным объяснить Шатову Лиза, - она очень
хорошо про Шекспира знает. Я ей сама первый акт Отелло читала; но она теперь очень
страдает. Мама, слышите, двенадцать часов бьет, вам лекарство принимать пора.
- Доктор приехал, - появилась в дверях горничная.
Старуха привстала и начала звать собачку: "Земирка, Земирка, пойдем хоть ты со мной".
Скверная, старая, маленькая собачонка Земирка не слушалась и залезла под диван, где
сидела Лиза.
- Не хочешь? Так и я тебя не хочу. Прощайте, батюшка, не знаю вашего имени, отчества, -
обратилась она ко мне.
- Антон Лаврентьевич...
- Ну всё равно, у меня в одно ухо вошло, в другое вышло. Не провожайте меня, Маврикий
Николаевич, я только Земирку звала. Слава богу еще и сама хожу, а завтра гулять поеду.
Она сердито вышла из залы.
- Антон Лаврентьевич, вы тем временем поговорите с Маврикием Николаевичем, уверяю
вас, что вы оба выиграете, если поближе познакомитесь, - сказала Лиза и дружески
усмехнулась Маврикию Николаевичу, который так весь и просиял от ее взгляда. Я, нечего
делать, остался говорить с Маврикием Николаевичем.
II.
Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к удивлению моему, оказалось в самом деле
только литературным. Не знаю почему, но мне всё думалось, что она звала его за чем-то
другим. Мы, то-есть я с Маврикием Николаевичем, видя, что от нас не таятся и говорят
очень громко, стали прислушиваться; потом и нас пригласили в совет. Всё состояло в том,
что Лизавета Николаевна давно уже задумала издание одной полезной, по ее мнению,
книги, но по совершенной неопытности нуждалась в сотруднике. Серьезность, с которою
она принялась объяснять Шатову свой план, даже меня изумила. "Должно быть из новых,
подумал я, не даром в Швейцарии побывала". Шатов слушал со вниманием, уткнув глаза в
землю, и без малейшего удивления тому, что светская, рассеянная барышня берется за
такие, казалось бы, неподходящие ей дела.
Литературное предприятие было такого рода. Издается в России множество столичных и
провинциальных газет и других журналов, и в них ежедневно сообщается о множестве
происшествий. Год отходит, газеты повсеместно складываются в шкапы, или сорятся,
рвутся, идут на обертки и колпаки. Многие опубликованные факты производят
впечатление и остаются в памяти публики, но потом с годами забываются. Многие
желали бы потом справиться, но какой же труд разыскивать в этом море листов, часто не
зная ни дня, ни места, ни даже года случившегося происшествия? А между тем если бы
совокупить все эти факты за целый год в одну книгу, по известному плану и по известной
мысли, с оглавлениями, указаниями, с разрядом по месяцам и числам, то такая
совокупность в одно целое могла бы обрисовать всю характеристику русской жизни за
весь год, несмотря даже на то, что фактов публикуется чрезвычайно малая доля в
сравнении со всем случившимся.
- Вместо множества листов выйдет несколько толстых книг, вот и всё, - заметил Шатов.
Но Лизавета Николаевна горячо отстаивала свой замысел, несмотря на трудность и
неумелость высказаться. Книга должна быть одна, даже не очень толстая, - уверяла она.
Но положим хоть и толстая, но ясная, потому что главное в плане и в характере
представления фактов. Конечно не всё собирать и перепечатывать. Указы, действия
правительства, местные распоряжения, законы, всё это хоть и слишком важные факты, но
в предполагаемом издании этого рода факты можно совсем выпустить. Можно многое
выпустить и ограничиться лишь выбором происшествий более или менее выражающих
нравственную личную жизнь народа, личность русского народа в данный момент.
Конечно, всё может войти: куриозы, пожары, пожертвования, всякие добрые и дурные
дела, всякие слова и речи, пожалуй даже известия о разливах рек, пожалуй даже и
некоторые указы правительства, но изо всего выбирать только то, что рисует эпоху; всё
войдет с известным взглядом, с указанием, с намерением, с мыслию, освещающею всё
целое, всю совокупность. И наконец, книга должна быть любопытна даже для легкого
чтения, не говоря уже о том, что необходима для справок. Это была бы так сказать
картина духовной, нравственной, внутренней русской жизни за целый год. "Нужно, чтобы
все покупали, нужно, чтобы книга обратилась в настольную", - утверждала Лиза, - "я
понимаю, что всё дело в плане, а потому к вам и обращаюсь", - заключила она. Она очень
разгорячилась и, несмотря на то, что объяснялась темно и неполно, Шатов стал понимать.
- Значит, выйдет нечто с направлением, подбор фактов под известное направление, -
пробормотал он, всё еще не поднимая головы.
- Отнюдь нет, не надо подбирать под направление, и никакого направления не надо. Одно
беспристрастие, вот направление.
- Да направление и не беда, - зашевелился Шатов, - да и нельзя его избежать, чуть лишь
обнаружится хоть какой-нибудь подбор. В подборе фактов и будет указание, как их
понимать. Ваша идея недурна.
- Так возможна, стало быть, такая книга? - обрадовалась Лиза.
- Надо посмотреть и сообразить. Дело это - огромное. Сразу ничего не выдумаешь. Опыт
нужен. Да и когда издадим книгу, вряд ли еще научимся, как ее издавать. Разве после
многих опытов; но мысль наклевывается. Мысль полезная.
Он поднял наконец глаза, и они даже засияли от удовольствия, так он был заинтересован.
- Это вы сами выдумали? - ласково и как бы стыдливо спросил он у Лизы.
- Да ведь выдумать не беда, план беда, - улыбалась Лиза, - я мало понимаю и не очень
умна и преследую только то, что мне самой ясно...
- Преследуете?
- Вероятно не то слово? - быстро осведомилась Лиза.
- Можно и это слово; я ничего.
- Мне показалось еще за границей, что можно и мне быть чем-нибудь полезною. Деньги у
меня свои и даром лежат, почему же и мне не поработать для общего дела? К тому же
мысль как-то сама собой вдруг пришла; я нисколько ее не выдумывала и очень ей
обрадовалась; но сейчас увидала, что нельзя без сотрудника, потому что ничего сама не
умею. Сотрудник, разумеется, станет и соиздателем книги. Мы пополам: ваш план и
работа, моя первоначальная мысль и средства к изданию. Ведь окупится книга?
- Если откопаем верный план, то книга пойдет.
- Предупреждаю вас, что я не для барышей, но очень желаю расходу книги и буду горда
барышами.
- Ну, а я тут при чем?
- Да ведь я же вас и зову в сотрудники... пополам. Вы план выдумаете.
- Почем же вы знаете, что я в состоянии план выдумать?
- Мне о вас говорили, и здесь я слышала... я знаю, что вы очень умны и... занимаетесь
делом и... думаете много; мне о вас Петр Степанович Верховенский в Швейцарии
говорил, - торопливо прибавила она. - Он очень умный человек, не правда ли?
Шатов мгновенным, едва скользнувшим взглядом посмотрел на нее, но тотчас же опустил
глаза.
- Мне и Николай Всеволодович о вас тоже много говорил... Шатов вдруг покраснел.
- Впрочем, вот газеты, - торопливо схватила Лиза со стула приготовленную и
перевязанную пачку газет, - я здесь попробовала на выбор отметить факты, подбор
сделать и нумера поставила... вы увидите.
Шатов взял сверток.
- Возьмите домой, посмотрите, вы ведь где живете?
- В Богоявленской улице, в доме Филиппова.
- Я знаю. Там тоже, говорят, кажется, какой-то капитан живет подле вас, господин
Лебядкин? - всё попрежнему торопилась Лиза.
Шатов с пачкой в руке, на отлете, как взял, так и просидел целую минуту без ответа,
смотря в землю.
- На эти дела вы бы выбрали другого, а я вам вовсе не годен буду, - проговорил он
наконец, как-то ужасно странно понизив голос, почти шепотом.
Лиза вспыхнула.
- Про какие дела вы говорите? Маврикий Николаевич! - крикнула она, - пожалуйте сюда
давешнее письмо.
Я тоже за Маврикием Николаевичем подошел к столу.
- Посмотрите это, - обратилась она вдруг ко мне, в большом волнении развертывая
письмо. - Видали ли вы когда что-нибудь похожее? Пожалуста прочтите вслух; мне надо,
чтоб и господин Шатов слышал.
С немалым изумлением прочел я вслух следующее послание:
Совершенству девицы Тушиной.
Милостивая государыня Елизавета Николаевна!
О как мила она,
Елизавета Тушина,
Когда с родственником на дамском седле летает,
А локон ее с ветрами играет,
Или когда с матерью в церкви падает ниц,
И зрится румянец благоговейных лиц!
Тогда брачных и законных наслаждений желаю
И вслед ей, вместе с матерью, слезу посылаю.
Составил неученый за спором.
"Милостивая государыня!
"Всех более жалею себя, что в Севастополе не лишился руки для славы, не быв там вовсе,
а служил всю компанию по сдаче подлого провианта, считая низостью. Вы богиня в
древности, а я ничто и догадался о беспредельности. Смотрите как на стихи, но не более,
ибо стихи всё-таки вздор и оправдывают то, что в прозе считается дерзостью. Может ли
солнце рассердиться на инфузорию, если та сочинит ему из капли воды, где их
множество, если в микроскоп? Даже самый клуб человеколюбия к крупным скотам в
Петербурге при высшем обществе, сострадая по праву собаке и лошади, презирает
кроткую инфузорию, не упоминая о ней вовсе, потому что не доросла. Не дорос и я.
Мысль о браке показалась бы уморительною; но скоро буду иметь бывшие двести душ
чрез человеконенавистника, которого презирайте. Могу многое сообщить и вызываюсь по
документам даже в Сибирь. Не презирайте предложения. Письмо от инфузории разуметь
в стихах.
"Капитан Лебядкин, покорнейший друг и имеет досуг".
- Это писал человек в пьяном виде и негодяй! - вскричал я в негодовании, - я его знаю!
- Это письмо я получила вчера, - покраснев и торопясь стала объяснять нам Лиза, - я
тотчас же и сама поняла, что от какого-нибудь глупца, и до сих пор еще не показала
maman, чтобы не расстроить ее еще более. Но если он будет опять продолжать, то я не
знаю, как сделать. Маврикий Николаевич хочет сходить запретить ему. Так как я на вас
смотрела, как на сотрудника, - обратилась она к Шатову, - и так как вы там живете, то я и
хотела вас расспросить, чтобы судить, чего еще от него ожидать можно.
- Пьяный человек и негодяй, - пробормотал как бы нехотя Шатов.
- Что ж, он всё такой глупый?
- И, нет, о, не глупый совсем, когда не пьяный.
- Я знал одного генерала, который писал точь-в-точь такие стихи, - заметил я смеясь.
- Даже и по этому письму видно, что себе на уме, - неожиданно ввернул молчаливый
Маврикий Николаевич.
- Он, говорят, с какой-то сестрой?-спросила Лиза.
- Да, с сестрой.
- Он, говорят, ее тиранит, правда это?
Шатов опять поглядел на Лизу, насупился, и проворчав: "какое мне дело!" подвинулся к
дверям.
- Ах, постойте, - тревожно вскричала Лиза, - куда же вы? Нам так много еще остается
переговорить...
- О чем же говорить? Я завтра дам знать...
- Да о самом главном, о типографии! Поверьте же, что я не в шутку, а серьезно хочу дело
делать, - уверяла Лиза все в возрастающей тревоге. - Если решим издавать, то где же
печатать? Ведь это самый важный вопрос, потому что в Москву мы для этого не поедем, а
в здешней типографии невозможно для такого издания. Я давно решилась завести свою
типографию, на ваше хоть имя, и мама, я знаю, позволит, если только на ваше имя...
- Почему же вы знаете, что я могу быть типографщиком? - угрюмо спросил Шатов.
- Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии именно на вас указал, что вы можете вести
типографию и знакомы с делом. Даже записку хотел от себя к вам дать, да я забыла.
Шатов, как припоминаю теперь, изменился в лице. Он постоял еще несколько секунд и
вдруг вышел из комнаты.
Лиза рассердилась.
- Он всегда так выходит? - повернулась она ко мне. Я пожал было плечами, но Шатов
вдруг воротился, прямо подошел к столу и положил взятый им сверток газет:
- Я не буду сотрудником, не имею времени...
- Почему же, почему же? Вы, кажется, рассердились? - огорченным и умоляющим
голосом спрашивала Лиза.
Звук ее голоса как будто поразил его; несколько мгновений он пристально в нее
всматривался, точно желая проникнуть в самую ее душу.
- Всё равно, - пробормотал он тихо, - я не хочу...
И ушел совсем. Лиза была совершенно поражена, даже как-то совсем и не в меру; так
показалось мне.
- Удивительно странный человек! - громко заметил Маврикий Николаевич.
III.
Конечно "странный", но во всем этом было чрезвычайно много неясного. Тут что-то
подразумевалось. Я решительно не верил этому изданию; потом это глупое письмо, но в
котором слишком ясно предлагался какой-то донос "по документам" и о чем все они
промолчали, а говорили совсем о другом, наконец эта типография и внезапный уход
Шатова именно потому, что заговорили о типографии. Всё это навело меня на мысль, что
тут еще прежде меня что-то произошло и о чем я не знаю; что стало быть я лишний и что
всё это не мое дело. Да и пора было уходить, довольно было для первого визита. Я
подошел откланяться Лизавете Николаевне.
Она, кажется, и забыла, что я в комнате, и стояла всё на том же месте у стола, очень
задумавшись, склонив голову и неподвижно смотря в одну выбранную на ковре точку.
- Ах и вы, до свидания, - пролепетала она привычно-ласковым тоном. - Передайте мой
поклон Степану Трофимовичу и уговорите его придти ко мне поскорей. Маврикий
Николаевич, Антон Лаврентьевич уходит. Извините, мама не может выйти с вами
проститься...
Я вышел и даже сошел уже с лестницы, как вдруг лакей догнал меня на крыльце:
- Барыня очень просили воротиться...
- Барыня или Лизавета Николаевна?
- Оне-с.
Я нашел Лизу уже не в той большой зале, где мы сидели, а в ближайшей приемной
комнате. В ту залу, в которой остался теперь Маврикий Николаевич один, дверь была
притворена наглухо.
Лиза улыбнулась мне, но была бледна. Она стояла посреди комнаты в видимой
нерешимости, в видимой борьбе; но вдруг взяла меня за руку и молча, быстро подвела к
окну.
- Я немедленно хочу ее видеть, - прошептала она, устремив на меня горячий, сильный,
нетерпеливый взгляд, не допускающий и тени противоречия; - я должна ее видеть
собственными глазами и прошу вашей помощи.
Она была в совершенном исступлении и - в отчаянии.
- Кого вы желаете видеть, Лизавета Николаевна?-осведомился я в испуге.
- Эту Лебядкину, эту хромую... Правда, что она хромая?
Я был поражен.
- Я никогда не видал ее, но я слышал, что она хромая, вчера еще слышал, - лепетал я с
торопливою готовностию и тоже шепотом.
- Я должна ее видеть непременно. Могли бы вы это устроить сегодня же?
Мне стало ужасно ее жалко.
- Это невозможно и к тому же я совершенно не понимал бы, как это сделать, - начал было
я уговаривать, - я пойду к Шатову...
- Если вы не устроите к завтраму, то я сама к ней пойду, одна, потому что Маврикий
Николаевич отказался. Я надеюсь только на вас, и больше у меня нет никого; я глупо
говорила с Шатовым... Я уверена, что вы совершенно честный и, может быть, преданный
мне человек, только устройте. У меня явилось страстное желание помочь ей во всем.
- Вот что я сделаю, - подумал я капельку, - я пойду сам и сегодня наверно, наверно ее
увижу! Я так сделаю, что увижу, даю вам честное слово; но только - позвольте мне
ввериться Шатову.
- Скажите ему, что у меня такое желание и что я больше ждать не могу, но что я его
сейчас не обманывала. Он может быть ушел потому, что он очень честный и ему не
понравилось, что я как будто обманывала. Я не обманывала; я в самом деле хочу издавать
и основать типографию...
- Он честный, честный, - подтверждал я с жаром.
- Впрочем, если к завтраму не устроится, то я сама пойду, что бы ни вышло и хотя бы все
узнали.
- Я раньше как к трем часам не могу у вас завтра быть, - заметил я несколько
опомнившись.
- Стало быть в три часа. Стало быть правду я предположила вчера у Степана
Трофимовича, что вы - несколько преданный мне человек? - улыбнулась она, торопливо
пожимая мне на прощанье руку и спеша к оставленному Маврикию Николаевичу.
Я вышел подавленный моим обещанием и не понимал, что такое произошло. Я видел
женщину в настоящем отчаянии, не побоявшуюся скомпрометировать себя
доверенностию почти к незнакомому ей человеку. Ее женственная улыбка в такую
трудную для нее минуту и намек, что она уже заметила вчера мои чувства, точно резнул
меня по сердцу; но мне было жалко, жалко, - вот и всё! Секреты ее стали для меня вдруг
чем-то священным, и если бы даже мне стали открывать их теперь, то я бы, кажется,
заткнул уши и не захотел слушать ничего дальше. Я только нечто предчувствовал... И
однако ж я совершенно не понимал, каким образом я что-нибудь тут устрою. Мало того, я
всё-таки и теперь не знал, что именно надо устроить: свиданье, но какое свиданье? Да и
как их свести? Вся надежда была на Шатова, хотя я и мог знать заранее, что он ни в чем
не поможет. Но я всё-таки бросился к нему.
IV.
Только вечером, уже в восьмом часу, я застал его дома. К удивлению моему, у него сидели
гости - Алексей Нилыч и еще один полузнакомый мне господин, некто Шигалев, родной
брат жены Виргинского.
Этот Шигалев должно быть уже месяца два как гостил у нас в городе; не знаю, откуда
приехал; я слышал про него только, что он напечатал в одном прогрессивном
петербургском журнале какую-то статью. Виргинский познакомил меня с ним случайно,
на улице. В жизнь мою я не видал в лице человека такой мрачности, нахмуренности и
пасмурности. Он смотрел так, как будто ждал разрушения мира, и не то чтобы когданибудь,
по пророчествам, которые могли бы и не состояться, а совершенно определенно,
так-этак послезавтра утром, ровно в двадцать пять минут одиннадцатого. Мы впрочем
тогда почти ни слова и не сказали, а только пожали друг другу руки с видом двух
заговорщиков. Всего более поразили меня его уши неестественной величины, длинные,
широкие и толстые, как-то особенно врознь торчавшие. Движения его были неуклюжи и
медленны. Если Липутин и мечтал когда-нибудь, что фаланстера могла бы осуществиться
в нашей губернии, то этот наверное знал день и час, когда это сбудется. Он произвел на
меня впечатление зловещее; встретив же его у Шатова теперь, я подивился, тем более, что
Шатов и вообще был до гостей не охотник.
Еще с лестницы слышно было, что они разговаривают очень громко, все трое разом, и,
кажется, спорят; но только что я появился, все замолчали. Они спорили стоя, а теперь
вдруг все сели, так что и я должен был сесть. Глупое молчание не нарушалось минуты три
полных. Шигалев хотя и узнал меня, но сделал вид, что не знает, и наверно не по вражде,
а так. С Алексеем Нилычем мы слегка раскланялись, но молча и почему-то не пожали
друг другу руки. Шигалев начал наконец смотреть на меня строго и нахмуренно, с самою
наивною уверенностию, что я вдруг встану и уйду. Наконец Шатов привстал со стула, и
все тоже вдруг вскочили. Они вышли не прощаясь, только Шигалев уже в дверях сказал
провожавшему Шатову:
- Помните, что вы обязаны отчетом.
- Наплевать на ваши отчеты и никакому чорту я не обязан, - проводил его Шатов и запер
дверь на крюк.
- Кулики! - сказал он, поглядев на меня и как-то криво усмехнувшись.
Лицо у него было сердитое, и странно мне было, что он сам заговорил. Обыкновенно
случалось прежде, всегда, когда я заходил к нему (впрочем очень редко), что он
нахмуренно садился в угол, сердито отвечал и только после долгого времени совершенно
оживлялся и начинал говорить с удовольствием. Зато, прощаясь, опять всякий раз,
непременно нахмуривался и выпускал вас, точно выживал от себя своего личного
неприятеля.
- Я у этого Алексея Нилыча вчера чай пил, - заметил я; - он, кажется, помешан на атеизме.
- Русский атеизм никогда дальше каламбура не заходил, - проворчал Шатов, вставляя
новую свечу вместо прежнего огарка.
- Нет, этот, мне показалось, не каламбурщик; он и просто говорить, кажется, не умеет, не
то что каламбурить.
- Люди из бумажки; от лакейства мысли всё это, - спокойно заметил Шатов, присев в углу
на стуле и упершись обеими ладонями в колени.
- Ненависть тоже тут есть, - произнес он, помолчав с минуту; - они первые были бы
страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг перестроилась, хотя бы даже на
их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда
ненави
...Закладка в соц.сетях
