Жанр: Классика
Бесы
...е. - Вы вовсе не знаете, что у меня на уме и как я опять сейчас
выстрелю... я ничем не стесняю дуэли.
- Коли так, встреча может продолжаться, - обратился Маврикий Николаевич к Гаганову.
- Господа, займите ваши места! - скомандовал Кириллов.
Опять сошлись, опять промах у Гаганова и опять выстрел вверх у Ставрогина. Про эти
выстрелы вверх можно было бы и поспорить: Николай Всеволодович мог прямо
утверждать, что он стреляет как следует, если бы сам не сознался в умышленном промахе.
Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а всё-таки как бы метил в противника,
хотя впрочем брал на аршин поверх его шляпы. В этот второй раз прицел был даже еще
ниже, еще правдоподобнее; но уже Гаганова нельзя было разуверить.
- Опять! - проскрежетал он зубами; - всё равно! Я вызван и пользуюсь правом. Я хочу
стрелять в третий раз... во что бы ни стало.
- Имеете полное право, - отрубил Кириллов. Маврикий Николаевич не сказал ничего.
Расставили в третий раз, скомандовали; в этот раз Гаганов дошел до самого барьера, и с
барьера, с двенадцати шагов, стал прицеливаться. Руки его слишком дрожали для
правильного выстрела. Ставрогин стоял с пистолетом, опущенным вниз, и неподвижно
ожидал его выстрела.
- Слишком долго, слишком долго прицел! - стремительно прокричал Кириллов; -
стреляйте! стре-ляй-те! - Но выстрел раздался, и на этот раз белая пуховая шляпа слетела с
Николая Всеволодовича. Выстрел был довольно меток, тулья шляпы была пробита очень
низко; четверть вершка ниже, и всё бы было кончено. Кириллов подхватил и подал шляпу
Николаю Всеволодовичу.
- Стреляйте, не держите противника! - прокричал в чрезвычайном волнении Маврикий
Николаевич, видя, что Ставрогин как бы забыл о выстреле, рассматривая с Кирилловым
шляпу. Ставрогин вздрогнул, поглядел на Гаганова, отвернулся и уже безо всякой на этот
раз деликатности выстрелил в сторону, в рощу. Дуэль кончилась. Гаганов стоял как
придавленный. Маврикий Николаевич подошел к нему и стал что-то говорить, но тот как
будто не понимал. Кириллов уходя снял шляпу и кивнул Маврикию Николаевичу головой;
но Ставрогин забыл прежнюю вежливость; сделав выстрел в рощу, он даже и не
повернулся к барьеру, сунул свой пистолет Кириллову и поспешно направился к лошадям.
Лицо его выражало злобу, он молчал. Молчал и Кириллов. Сели на лошадей и поскакали в
галоп.
III.
- Что вы молчите? - нетерпеливо окликнул он Кириллова уже неподалеку от дому.
- Что вам надо? - ответил тот, чуть не съерзнув с лошади, вскочившей на дыбы.
Ставрогин сдержал себя.
- Я не хотел обидеть этого... дурака, а обидел опять, - проговорил он тихо.
- Да, вы обидели опять, - отрубил Кириллов; - и притом он не дурак.
- Я сделал однако всё, что мог.
- Нет.
- Что же надо было сделать?
- Не вызывать.
- Еще снести битье по лицу?
- Да, снести и битье.
- Я начинаю ничего не понимать! - злобно проговорил Ставрогин, - почему все ждут от
меня чего-то, чего от других не ждут? К чему мне переносить то, чего никто не переносит,
и напрашиваться на бремена, которых никто не может снести?
- Я думал, вы сами ищете бремени.
- Я ищу бремени?
- Да.
- Вы... это видели?
- Да.
- Это так заметно?
- Да.
Помолчали с минуту. Ставрогин имел очень озабоченный вид, был почти поражен.
- Я потому не стрелял, что не хотел убивать, и больше ничего не было, уверяю вас, - сказал
он торопливо и тревожно, как бы оправдываясь.
- Не надо было обижать.
- Как же надо было сделать?
- Надо было убить.
- Вам жаль, что я его не убил?
- Мне ничего не жаль. Я думал, вы хотели убить в самом деле. Не знаете, чего ищете.
- Ищу бремени, - засмеялся Ставрогин.
- Не хотели сами крови, зачем ему давали убивать?
- Если б я не вызвал его, он бы убил меня так, без дуэли.
- Не ваше дело. Может, и не убил бы.
- А только прибил?
- Не ваше дело. Несите бремя. А то нет заслуги.
- Наплевать на вашу заслугу, я ни у кого не ищу ее!
- Я думал ищете, - ужасно хладнокровно заключил Кириллов.
Въехали во двор дома.
- Хотите ко мне? - предложил Николай Всеволодович.
- Нет, я дома, прощайте. - Он встал с лошади и взял свой ящик подмышку.
- По крайней мере, вы-то на меня не сердитесь? - протянул ему руку Ставрогин.
- Нисколько! - воротился Кириллов, чтобы пожать руку; - если мне легко бремя, потому
что от природы, то может быть вам труднее бремя, потому что такая природа. Очень
нечего стыдиться, а только немного.
- Я знаю, что я ничтожный характер, но я не лезу и в сильные.
- И не лезьте; вы не сильный человек. Приходите пить чай.
Николай Всеволодович вошел к себе сильно смущенный.
IV.
Он тотчас же узнал от Алексея Егоровича, что Варвара Петровна, весьма довольная
выездом Николая Всеволодовича - первым выездом после восьми дней болезни - верхом
на прогулку, велела заложить карету и отправилась одна, "по примеру прежних дней,
подышать чистым воздухом, ибо восемь дней как уже забыли, что означает дышать
чистым воздухом".
- Одна поехала или с Дарьей Павловной? - быстрым вопросом перебил старика Николай
Всеволодович и крепка нахмурился, услышав, что Дарья Павловна "отказались по
нездоровью сопутствовать и находятся теперь в своих комнатах".
- Слушай, старик, -проговорил он, как бы вдруг решаясь, - стереги ее сегодня весь день и
если заметишь, что она идет ко мне, тотчас же останови и передай ей, что несколько
дней, по крайней мере, я ее принять не могу... что я так ее сам прошу... а когда придет
время, сам позову, - слышишь?
- Передам-с, - проговорил Алексей Егорович с тоской в голосе, опустив глаза вниз.
- Не раньше однако же, как если ясно увидишь, что она ко мне идет сама.
- Не извольте беспокоиться, ошибки не будет. Через меня до сих пор и происходили
посещения; всегда к содействию моему обращались.
- Знаю. Однако же не раньше, как если сама пойдет. Принеси мне чаю, если можешь
скорее.
Только что старик вышел, как почти в ту же минуту отворилась та же дверь и на пороге
показалась Дарья Павловна. Взгляд ее был спокоен, но лицо бледное.
- Откуда вы? - воскликнул Ставрогин.
- Я стояла тут же и ждала, когда он выйдет, чтобы к вам войти. Я слышала, о чем вы ему
наказывали, а когда он сейчас вышел, я спряталась направо за выступ, и он меня не
заметил.
- Я давно хотел прервать с вами, Даша... пока... это время. Я вас не мог принять нынче
ночью, несмотря на вашу записку. Я хотел вам сам написать, но я писать не умею, -
прибавил он с досадой, даже как будто с гадливостью.
- Я сама думала, что надо прервать. Варвара Петровна слишком подозревает о наших
сношениях.
- Ну и пусть ее.
- Не надо, чтоб она беспокоилась. Итак, теперь до конца?
- Вы всё еще непременно ждете конца?
- Да, я уверена.
- На свете ничего не кончается.
- Тут будет конец. Тогда кликните меня, я приду. Теперь прощайте.
- А какой будет конец? - усмехнулся Николай Всеволодович.
- Вы не ранены и... не пролили крови? - спросила она, не отвечая на вопрос о конце.
- Было глупо; я не убил никого, не беспокойтесь. Впрочем вы обо всем услышите сегодня
же ото всех. Я нездоров немного.
- Я уйду. Объявления о браке сегодня не будет? - прибавила она с нерешимостью.
- Сегодня не будет; завтра не будет; после завтра, не знаю, может быть все помрем и тем
лучше. Оставьте меня, оставьте меня, наконец.
- Вы не погубите другую... безумную?
- Безумных не погублю, ни той, ни другой, но разумную, кажется, погублю: я так подл и
гадок, Даша, что, кажется, вас в самом деле кликну "в последний конец", как вы говорите,
а вы, несмотря на ваш разум, придете. Зачем вы сами себя губите?
- Я знаю, что в конце концов с вами останусь одна я и... жду того.
- А если я в конце концов вас не кликну и убегу от вас?
- Этого быть не может, вы кликнете.
- Тут много ко мне презрения.
- Вы знаете, что не одного презрения.
- Стало быть, презренье всё-таки есть?
- Я не так выразилась. Бог свидетель, я чрезвычайно желала бы, чтобы вы никогда во мне
не нуждались.
- Одна фраза стоит другой. Я тоже желал бы вас не губить.
- Никогда, ничем вы меня не можете погубить, и сами это знаете лучше всех, - быстро и с
твердостью проговорила Дарья Павловна. - Если не к вам, то я пойду в сестры
милосердия, в сиделки, ходить за больными, или в книгоноши, Евангелие продавать. Я так
решила. Я не могу быть ничьею женой; я не могу жить и в таких домах, как этот. Я не того
хочу... Вы всё знаете.
- Нет, я никогда не мог узнать, чего вы хотите; мне кажется, что вы интересуетесь мною
как иные устарелые сиделки интересуются почему-либо одним каким-нибудь больным
сравнительно пред прочими, или еще лучше как иные богомольные старушонки,
шатающиеся по похоронам, предпочитают иные трупики попригляднее пред другими. Что
вы на меня так странно смотрите?
- Вы очень больны? - с участием спросила она, как-то особенно в него вглядываясь. -
Боже! И этот человек хочет обойтись без меня!
- Слушайте, Даша, я теперь всё вижу привидения. Один бесенок предлагал мне вчера на
мосту зарезать Лебядкина и Марью Тимофевну, чтобы порешить с моим законным
браком, и концы чтобы в воду. Задатку просил три целковых, но дал ясно знать, что вся
операция стоить будет не меньше как полторы тысячи. Вот это так рассчетливый бес!
Бухгалтер! Ха, ха!
- Но вы твердо уверены, что это было привидение?
- О, нет, совсем уж не привидение! Это просто был Федька-Каторжный, разбойник,
бежавший из каторги. Но дело не в том; как вы думаете, что я сделал? Я отдал ему все мои
деньги из портмоне, и он теперь совершенно уверен, что я ему выдал задаток!..
- Вы встретили его ночью, и он сделал вам такое предложение? Да неужто вы не видите,
что вы кругом оплетены их сетью!
- Ну пусть их. А знаете, у вас вертится один вопрос, я по глазам вашим вижу, - прибавил
он с злобною и раздражительною улыбкой.
Даша испугалась.
- Вопроса вовсе нет и сомнений вовсе нет никаких, молчите лучше! - вскричала она
тревожно, как бы отмахиваясь от вопроса.
- То-есть вы уверены, что я не пойду к Федьке в лавочку?
- О, боже! - всплеснула она руками, - за что вы меня так мучаете?
- Ну, простите мне мою глупую шутку. Должно быть, я перенимаю от них дурные манеры.
Знаете, мне со вчерашней ночи ужасно хочется смеяться, всё смеяться, беспрерывно,
долго, много. Я точно заряжен смехом... Чу! Мать приехала; я узнаю по стуку, когда
карета ее останавливается у крыльца.
Даша схватила его руку.
- Да сохранит вас бог от вашего демона и... позовите, позовите меня скорей!
- О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с
насморком, из неудавшихся. А ведь вы, Даша, опять не смеете говорить чего-то?
Она поглядела на него с болью и укором и повернулась к дверям.
- Слушайте! - вскричал он ей вслед, с злобною, искривленною улыбкой. - Если... ну там,
одним словом, если... понимаете, ну, если бы даже и в лавочку, и потом я бы вас кликнул,
-пришли бы вы после-то лавочки?
Она вышла не оборачиваясь и не отвечая, закрыв руками лицо.
- Придет и после лавочки! - прошептал он подумав, и брезгливое презрение выразилось в
лице его. - Сиделка! Гм!.. А впрочем мне, может, того-то и надо.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Все в ожидании.
I.
Впечатление, произведенное во всем нашем обществе быстро огласившеюся историей
поединка, было особенно замечательно тем единодушием, с которым все поспешили
заявить себя безусловно за Николая Всеволодовича. Многие из бывших врагов его
решительно объявили себя его друзьями. Главною причиной такого неожиданного
переворота в общественном мнении было несколько слов, необыкновенно метко
высказанных вслух одною особой, доселе не высказывавшеюся, и разом придавших
событию значение, чрезвычайно заинтересовавшее наше крупное большинство. Случилось
это так: как раз на другой же день после события, у супруги предводителя дворянства
нашей губернии, в тот день именинницы, собрался весь город. Присутствовала или вернее
первенствовала и Юлия Михайловна, прибывшая с Лизаветой Николаевной, сиявшею
красотой и особенною веселостью, что многим из наших дам, на этот раз, тотчас же
показалось особенно подозрительным. Кстати сказать: в помолвке ее с Маврикием
Николаевичем не могло уже быть никакого сомнения. На шутливый вопрос одного
отставного, но важного генерала, о котором речь ниже, Лизавета Николаевна сама прямо
в тот вечер ответила, что она невеста. И что же? Ни одна решительно из наших дам этой
помолвке не хотела верить. Все упорно продолжали предполагать какой-то роман, какуюто
роковую семейную тайну, совершившуюся в Швейцарии, и почему-то с непременным
участием Юлии Михайловны. Трудно сказать, почему так упорно держались все эти
слухи, или так-сказать даже мечты, и почему именно так непременно приплетали тут
Юлию Михайловну. Только что она вошла, все обратились к ней со странными взглядами,
преисполненными ожиданий. Надо заметить, что по недавности события и по некоторым
обстоятельствам, сопровождавшим его, на вечере о нем говорили еще с некоторою
осторожностию, не вслух. К тому же ничего еще не знали о распоряжениях власти. Оба
дуэлиста, сколько известно, обеспокоены не были. Все знали, например, что Артемий
Павлович рано утром отправился к себе в Духово, без всякой помехи. Между тем все,
разумеется, жаждали, чтобы кто-нибудь заговорил вслух первый и тем отворил бы дверь
общественному нетерпению. Именно надеялись на вышеупомянутого генерала и не
ошиблись.
Этот генерал, один из самых осанистых членов нашего клуба, помещик не очень богатый,
но с бесподобнейшим образом мыслей, старомодный волокита за барышнями,
чрезвычайно любил между прочим в больших собраниях заговаривать вслух, с
генеральскою вескостью, именно о том, о чем все еще говорили осторожным шепотом. В
этом состояла его, как бы так-сказать, специальная роль в нашем обществе. При этом он
особенно растягивал и сладко выговаривал слова, вероятно заимствовав эту привычку у
путешествующих за границей русских, или у тех прежде богатых русских помещиков,
которые наиболее разорились после крестьянской реформы. Степан Трофимович даже
заметил однажды, что чем более помещик разорился, тем слаще он подсюсюкивает и
растягивает слова. Он и сам впрочем сладко растягивал и подсюсюкивал, но не замечал
этого за собой.
Генерал заговорил как человек компетентный. Кроме того, что с Артемием Павловичем
он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяжбе, он сверх того, когда-то,
сам имел два поединка и даже за один из них сослан был на Кавказ в рядовые. Кто-то
упомянул о Варваре Петровне, начавшей уже второй день выезжать "после болезни", и не
собственно о ней, а о превосходном подборе ее каретной серой четверни, собственного
Ставрогинского завода. Генерал вдруг заметил, что он встретил сегодня "молодого
Ставрогина" верхом... Все тотчас смолкли. Генерал почмокал губами и вдруг
провозгласил, вертя между пальцами золотую, жалованную табатерку:
- Сожалею, что меня не было тут несколько лет назад... то-есть я был в Карлсбаде... Гм.
Меня очень интересует этот молодой человек, о котором я так много застал тогда всяких
слухов. Гм. А что, правда, что он помешан? Тогда кто-то говорил. Вдруг слышу, что его
оскорбляет здесь какой-то студент, в присутствии кузин, и он полез от него под стол; а
вчера слышу от Степана Высоцкого, что Ставрогин дрался с этим... Гагановым. И
единственно с галантною целью подставить свой лоб человеку взбесившемуся; чтобы
только от него отвязаться. Гм. Это в нравах гвардии двадцатых годов. Бывает он здесь у
кого-нибудь?
Генерал замолчал, как бы ожидая ответа. Дверь общественному нетерпению была
отперта.
- Чего же проще?-возвысила вдруг голос Юлия Михайловна, раздраженная тем, что все
вдруг точно по команде обратили на нее свои взгляды. - Разве возможно удивление, что
Ставрогин дрался с Гагановым и не отвечал студенту? Не мог же он вызвать на поединок
бывшего крепостного своего человека!
Слова знаменательные! Простая и ясная мысль, но никому однако не приходившая до сих
пор в голову. Слова, имевшие необыкновенные последствия. Всё скандальное и
сплетническое, всё мелкое и анекдотическое разом отодвинуто было на задний план;
выдвигалось другое значение. Объявлялось лицо новое, в котором все ошиблись, лицо
почти с идеальною строгостью понятий. Оскорбленный на смерть студентом, то-есть
человеком образованным и уже не крепостным, он презирает обиду, потому что
оскорбитель - бывший крепостной его человек. В обществе шум и сплетни;
легкомысленное общество с презрением смотрит на человека, битого по лицу; он
презирает мнением общества, не доросшего до настоящих понятий, а между тем о них
толкующего.
- А между тем мы с вами, Иван Александрович, сидим и толкуем о правых понятиях-с, - с
благородным азартом самообличения замечает один клубный старичек другому.
- Да-с, Петр Михайлович, да-с, - с наслаждением поддакивает другой; - вот и говорите про
молодежь.
- Тут не молодежь, Иван Александрович, - замечает подвернувшийся третий, - тут не о
молодежи вопрос; тут звезда-с; а не какой-нибудь один из молодежи; вот как понимать
это надо.
- А нам того и надобно; оскудели в людях.
Тут главное состояло в том, что "новый человек", кроме того что оказался "несомненным
дворянином", был вдобавок и богатейшим землевладельцем губернии, а стало быть не мог
не явиться подмогой и деятелем. Я впрочем упоминал и прежде вскользь о настроении
наших землевладельцев.
Входили даже в азарт:
- Он мало того что не вызвал студента, он взял руки назад, заметьте это, заметьте это
особенно, ваше превосходительство, - выставлял один.
- И в новый суд его не потащил-с, - подбавлял другой.
- Несмотря на то, что в новом суде ему за дворянскую личную обиду пятнадцать рублей
присудили бы-с, хе, хе, хе!
- Нет, это я вам скажу тайну новых судов, - приходил в исступление третий: - если кто
своровал или смошенничал, явно пойман и уличен - беги скорей домой, пока время, и
убей свою мать. Мигом, во всем оправдают, и дамы с эстрады будут махать батистовыми
платочками; несомненная истина!
- Истина, истина!
Нельзя было и без анекдотов. Вспомнили о связях Николая Всеволодовича с графом К.
Строгие, уединенные мнения графа К. насчет последних реформ были известны. Известна
была и его замечательная деятельность, несколько приостановленная в самое последнее
время. И вот вдруг стало всем несомненно, что Николай Всеволодович помолвлен с
одною из дочерей графа К., хотя ничто не подавало точного повода к такому слуху. А что
касается до каких-то чудесных швейцарских приключений и Лизаветы Николаевны, то
даже дамы перестали о них упоминать. Упомянем кстати, что Дроздовы как раз к этому
времени успели сделать все доселе упущенные ими визиты. Лизавету Николаевну уже
несомненно все нашли самою обыкновенною девушкой, "франтящею" своими больными
нервами. Обморок ее в день приезда Николая Всеволодовича объяснили теперь просто
испугом, при безобразном поступке студента. Даже усиливали прозаичность того самого,
чему прежде так стремились придать какой-то фантастический колорит; а об какой-то
хромоножке забыли окончательно; стыдились и помнить. "Да хоть бы и сто хромоножек, -
кто молод не был!" Ставили на вид почтительность Николая Всеволодовича к матери,
подыскивали ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености,
приобретенной в четыре года по немецким университетам. Поступок Артемия Павловича
окончательно объявили бестактным: "своя своих не познаша"; за Юлией же Михайловной
окончательно признали высшую проницательность.
Таким образом, когда наконец появился сам Николай Всеволодович, все встретили его с
самою наивною серьезностью, во всех глазах на него устремленных читались самые
нетерпеливые ожидания. Николай Всеволодович тотчас же заключился в самое строгое
молчание, чем, разумеется, удовлетворил всех гораздо более, чем если бы наговорил с три
короба. Одним словом, всё ему удавалось, он был в моде. В обществе губернском, если кто
раз появился, то уж спрятаться никак нельзя. Николай Всеволодович стал попрежнему
исполнять все губернские порядки до утонченности. Веселым его не находили: "человек
претерпел, человек не то что другие; есть о чем и задуматься". Даже гордость и та
брезгливая неприступность, за которую так ненавидели его у нас четыре года назад,
теперь уважались и нравились.
Всех более торжествовала Варвара Петровна. Не могу сказать, очень ли тужила она о
разрушившихся мечтах насчет Лизаветы Николаевны. Тут помогла, конечно, и фамильная
гордость. Странно одно: Варвара Петровна в высшей степени вдруг уверовала, что Nicolas
действительно "выбрал" у графа К., но, и что страннее всего, уверовала по слухам,
пришедшим к ней, как и ко всем, по ветру; сама же боялась прямо спросить Николая
Всеволодовича. Раза два-три однако не утерпела и весело исподтишка попрекнула его, что
он с нею не так откровенен; Николай Всеволодович улыбался и продолжал молчать.
Молчание принимаемо было за знак согласия. И что же: при всем этом она никогда не
забывала о хромоножке. Мысль о ней лежала на ее сердце камнем, кошмаром, мучила ее
странными привидениями и гаданиями, и всё это совместно и одновременно с мечтами о
дочерях графа К. Но об этом еще речь впереди. Разумеется, в обществе к Варваре
Петровне стали вновь относиться с чрезвычайным и предупредительным почтением, но
она мало им пользовалась и выезжала чрезвычайно редко.
Она сделала, однако, торжественный визит губернаторше. Разумеется, никто более ее не
был пленен и очарован вышеприведенными знаменательными словами Юлии
Михайловны на вечере у предводительши: они много сняли тоски с ее сердца и разом
разрешили многое из того, что так мучило ее с того несчастного воскресенья. "Я не
понимала эту женщину!" изрекла она и прямо, с свойственною ей стремительностью,
объявила Юлии Михайловне, что приехала ее благодарить. Юлия Михайловна была
польщена, но выдержала себя независимо. Она в ту пору уже очень начала себе
чувствовать цену, даже может быть немного и слишком. Она объявила, например, среди
разговора, что никогда ничего и не слыхивала о деятельности и учености Степана
Трофимовича.
- Я, конечно, принимаю и ласкаю молодого Верховенского. Он безрассуден, но он еще
молод; впрочем с солидными знаниями. Но всё же это не какой-нибудь отставной бывший
критик.
Варвара Петровна тотчас же поспешила заметить, что Степан Трофимович вовсе никогда
не был критиком, а напротив всю жизнь прожил в ее доме. Знаменит же
обстоятельствами первоначальной своей карьеры, "слишком известными всему свету", а в
самое последнее время, своими трудами по испанской истории; хочет тоже писать о
положении теперешних немецких университетов и, кажется, еще что-то о дрезденской
Мадонне. Одним словом, Варвара Петровна не захотела уступить Юлии Михайловне
Степана Трофимовича.
- О дрезденской Мадонне? Это о Сикстинской? Chere Варвара Петровна, я просидела два
часа пред этою картиной и ушла разочарованная. Я ничего не поняла и была в большом
удивлении. Кармазинов тоже говорит, что трудно понять. Теперь все ничего не находят, и
русские и англичане. Всю эту славу старики прокричали.
- Новая мода, значит?
- А я так думаю, что не надо пренебрегать и нашею молодежью. Кричат, что они
коммунисты, а по-моему надо щадить их и дорожить ими. Я читаю теперь всё - все
газеты, коммуны, естественные науки, - всё получаю, потому что надо же, наконец, знать,
где живешь и с кем имеешь дело. Нельзя же всю жизнь прожить на верхах своей фантазии.
Я сделала вывод и приняла за правило ласкать молодежь и тем самым удерживать ее на
краю. Поверьте, Варвара Петровна, что только мы, общество, благотворным влиянием и
именно лаской можем удержать их у бездны, в которую толкает их нетерпимость всех
этих старикашек. Впрочем, я рада, что узнала от вас о Степане Трофимовиче. Вы подаете
мне мысль: он может быть полезен на нашем литературном чтении. Я, знаете, устраиваю
целый день увеселений, по подписке, в пользу бедных гувернанток из нашей губернии.
Они рассеяны по России; их насчитывают до шести из одного нашего уезда; кроме того
две телеграфистки, две учатся в академии, остальные желали бы, но не имеют средств.
Жребий русской женщины ужасен, Варвара Петровна! Из этого делают теперь
университетский вопрос, и даже было заседание государственного совета. В нашей
странной России можно делать всё, что угодно. А потому опять-таки лишь одною лаской
и непосредственным теплым участием всего общества мы могли бы направить это
великое общее дело на истинный путь. О, боже, много ли у нас светлых личностей!
Конечно есть, но они рассеяны. Сомкнемтесь же и будем сильнее. Одним словом, у меня
будет сначала литературное утро, потом легкий завтрак, потом перерыв, и в тот же день
вечером бал. Мы хотели начать вечер живыми картинами, но, кажется, много издержек, и
потому, для публики, будут одна или две кадрили в масках и в характерных костюмах,
изображающих известные литературные направления. Эту шутливую мысль предложил
Кармазинов? он много мне помогает. Знаете, он прочтет у нас свою последнюю вещь, еще
никому неизвестную. Он бросает перо и более писать не будет; эта последняя статья есть
его прощание с публикой. Прелестная вещица под названием: "Merci". Название
французское, но он находит это шутливее и даже тоньше. Я тоже, даже я и присоветовала.
Я думаю, Степан Трофимович мог бы тоже прочесть, если покороче и... не так чтоб очень
ученое. Кажется, Петр Степанович и еще кто-то что-то такое прочтут. Петр Степанович к
вам забежит и сообщит программу; или лучше позвольте мне самой завезти к вам.
- А вы позвольте и мне подписаться на вашем листе. Я передам Степану Трофимовичу и
сама буду просить его.
Варвара Петровна воротилась домой окончательно привороженная; она стояла горой за
Юлию Михайловну и почему-то уже совсем рассердилась на Степана Трофимовича; а тот
бедный и не знал ничего, сидя дома.
- Я влюблена в нее, я не понимаю, как я могла так ошибаться в этой женщине, - говорила
она Николаю Всеволодовичу и забежавшему к вечеру Петру Степановичу.
- А всё-таки вам надо помириться и со стариком, - доложил Петр Степанович; - он в
отчаянии. Вы его совсем сослали на кухню. Вчера он встретил вашу коляску, поклонился,
а вы отвернулись. Знаете, мы ег
...Закладка в соц.сетях
