Жанр: Детская
Президент каменного острова 1-2.
...ала. В такие часы он старался
быть один на один с собой. Ему не хотелось портить людям настроение, он был
раздражен и лишь огромным усилием воли заставлял себя сдерживаться, чтобы не
сорваться и не нагрубить воспитателям или товарищам...
Был в его жизни один челоиек, который всегда понимал его. Это
воспитательница детдома Нина Владимировна. Наверное, только мать так можно
любить, как любил ее девятилетний Сорока, да и она относилась к нему как к
родному сыну. Она привила ему любовь к книгам, музыке, поддерживала его страсть
к спорту, научила быть сдержанным, любовно относиться к природе, всегда помогать
слабым, а Сорока благодаря спорту вытянулся, окреп, стал сильным. Нина
Владимировна всю его энергию, волю направляла на добрые, полезные дела. Она дала
мальчишке-сироте как раз то, что может дать лишь умная мать своему ребенку.
Но жизнь почему-то с самого рождения Сороки была сурова к нему. Эта
чудесная женщина погибла ранней весной в половодье, спасая детдомовских ребят.
Лодка, на которой они переправлялись через бурно разлившуюся речку Березайку,
опрокинулась, и воспитательница - она была с ними - первым делом стала спасать
ребятишек. Всех спасла, кроме одного. Вместе с ним она и утонула...
Это была самая тяжелая потеря для Сороки. Ему тогда было двенадцать лет.
Может быть, таинственная Нина, которую он так упорно разыскивает в белую ночь на
Дворцовой набережной, разбудила в нем глубоко спрятанную от всех нежность... Ведь
ее тоже зовут Ниной, и она так похожа на молодую красивую воспитательницу,
отдавшую не только всю свою любовь, но и жизнь осиротевшим детям.
Сорока так и не встретил на набережной Нину. Белая ночь подарила ему
другую встречу, совсем неожиданную... Ночь была уже на исходе, один за другим
опускались на Неве створы мостов. Огни кораблей маячили далеко впереди. Не
доходя до Литейного, он наткнулся на группу парней, которые, взявшись за руки,
окружили стройную девушку в брюках и черной рубашке с большими блестящими
пуговицами. Ребята с хохотом кружились вокруг нее, а девушка молча смотрела на
них. Сорока так и прошел бы мимо, если бы в этот момент девушка не повернулась в
его сторону.
Сорока разорвал круг, схватил девушку за тонкую руку и, не обращая
внимания на недовольные реплики парней, вывел ее на тротуар.
- Вот уж не знал, что ты любишь ночные прогулки, - сказал он.
- Эй ты, похититель! - то ли в шутку, то ли всерьез возмущались парни. -
Оставь ее, это наш трофей... Идем с нами на Дворцовую площадь, красавица? Ты
только прикажи, мы этого пирата в два счета в Неве искупаем...
- Вы мне надоели! - крикнула она. - Все! Все! Все!
- Хочешь, мы тебе песню споем? - не унимались парни У одного из них
появилась в руках гитара. - Школьный вальс? Или испанскую серенаду?..
Перед Сорокой стояла злющая Алена. Она уперла маленькие кулачки в бока и с
вызовом смотрела на Сороку. Видя, что парни не отстают, он обнял ее за худенькие
плечи и увлек за собой к Литейному мосту. Сзади дружно грянула песня:
Ах, зачем такая страсть,
Ах, зачем красотку красть,
Когда можно ее так уговорить...
- Да отпусти ты! - вырвалась она. - Вот возьму и пойду с ними!
- Ради бога, - сказал Сорока, убирая руку. - Ну, что же ты не идешь? -
улыбнулся он.
- К этим? Дикарям? - рассмеялась она. - Знаешь, что они сказали? "Девушка,
мы сейчас исполним ритуальный танец "там-там", а потом уведем вас на площадь,
водрузим на Александрийский столп и будем вам поклоняться..."
- Такая честь, - сказал он.
- Я уже было собралась спать, но вспомнила, как после выпускного школьного
бала гуляла с подругами по набережной в белую ночь, - рассказала Алена. -
Оделась и потихоньку убежала из дома! - Глаза ее стали грустными, она вздохнула:
- Нет, нельзя вернуть то, что когда-то было. - И сбоку взглянула на него. - Ты
думаешь иначе?
- Кто-то сказал, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, - сказал он.
- Смешно, - сказала она, хотя видно было, что ей совсем не смешно, а
скорее наоборот - грустно. - Президент Каменного острова, вместо того чтобы
готовиться к экзаменам, в белую ночь один гуляет по набережной... Встречает
попавшую в плен к дикарям девушку и, как Робинзон Пятницу, вовремя спасает ее...
- Надо было пройти мимо?
- Ты действительно появился кстати, - рассмеялась она. - Я уже хотела
кричать от злости... Они преследовали меня от самого Зимнего. Какие-то балбесы из
Технологического института...
- Тебе одной ходить по улице опасно... - усмехнулся Сорока.
- Почему же ты не сопровождал меня? - Она резко вскинула голову и
взглянула ему в глаза.
Он не выдержал ее взгляда и отвернулся. Помолчав, сказал:
- Я даже не знаю, что тебе и ответить.
- Тогда молчи! - Она схватила его за руку и, ни слова не говоря, потащила
к парапету. - Красиво? - тихо спросила она.
По Неве, подсвеченной нежно-розовым занимающимся рассветом, со стороны
Финского залива бесшумно двигались три длинные узкие восьмерки. Гребцы в желтых
футболках с номерами синхронно взмахивали веслами. Вода казалась застывшей,
неподатливой, и быстрые лодки не плыли, а скользили по поверхности, как по
катку.
Откуда-то прилетела ночная бабочка и уселась на черный воротник Алениной
рубашки. Бабочка была серой с двумя круглыми пятнами на сложенных крыльях. Она
отчетливо выделялась на черном фоне. Сорока острожно дотронулся до бабочки, она
тут же улетела, оставив на кончике пальца серебристую пыльцу. Алена обернулась.
Глаза ее на бледном лице показались ему огромными и глубокими, а губы черными.
- Я вспомнила "Грозу" Островского, - сказала она. - Неужели можно вот
броситься в эту - бр-р! - холодную воду и... все. Ничего больше никогда не будет.
Ни солнца, ни белых ночей, ни любви... - И тихо прочла:
Кончен пир, умолкли хоры,
Опорожнены амфоры,
Опрокинуты корзины,
Недопиты в кубках вины,
На главах венки измяты, -
Лишь курятся ароматы
В опустевшей светлой зале...
- Что это на тебя нашло? - спросил он, чувствуя, как снова шевельнулось
столь мало знакомое ему чувство, как нежность.
Сорока не любил еще ни одну девчонку. Он просто не знал, что такое любовь.
Еще там, в Островитине, когда впервые увидел на берегу Алену, он подумал, что с
такой девчонкой хорошо бы подружиться... И вот они стали друзьями. Но почему же
тогда всякий раз при встрече с ней ему приходится внутренне сжиматься,
контролировать каждый свой взгляд, слово, движение? Даже тогда, когда Гарика
рядом нет? Почему ему с Аленой так несвободно? Почему всякий раз, уезжая с дачи,
где они последнее время чаще всего встречаются, он чем-то встревожен? Снова и
снова повторяет про себя все произнесенные ею фразы, припоминает взгляды,
улыбку?..
И тут же, злясь на себя, гонит все мысли о ней прочь.
- Почему ты не спросишь, чьи это стихи?
- Я знаю, - ответил Сорока.
- Интересно, чьи же? - Она смотрела на воду и улыбалась.
- Блока.
Она повернулась к нему и засмеялась:
- И вовсе не Блока, а Тютчева! Ну что, самоуверенный пингвин? Не знаешь
такого замечательного поэта - Федора Ивановича Тютчева?
- Знаю, - на этот раз очень уверенно сказал Сорока. - Сейчас... Вот,
пожалуйста:
Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний первый гром,
Как бы резвяся и играя...
- Ха! - сказала Алена. - Это стихотворение все с первого класса знают, так
же как пушкинское "Сижу за решеткой в темнице сырой...".
- А это чье стихотворение? - спросил Сорока и тоже прочел:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.
Алена назвала около десятка поэтов, даже Державина вспомнила, но Сорока
только качал головой и улыбался.
- Ладно, не знаю, - призналась она. - Кто же это?
- Твой любимый Федор Иванович Тютчев, - невозмутимо ответил Сорока.
- До чего же ты противный, - сказала Алена. - Не успела я насладиться тем,
что посадила тебя в галошу, ты тут же мне отомстил... Женщинам надо уступать.
- Женщинам - да, но... как говорили древние: Платон мне друг, но истина
дороже.
- А жаль, - помолчав, негромко произнесла Алена.
- Что тебе жаль? - глуховато спросил Сорока.
- Жаль, что тебе на меня наплевать, - жестко, даже без намека на кокетство
сказала девушка.
- Ты знаешь, что это не так, - мягко возразил он.
- Да, конечно, ты мой друг! - вдруг взорвалась она, поворачиваясь к нему.
- Ты настоящий друг, на которого всегда можно положиться. Ты не бросишь в беде...
Всегда выручишь. Не дашь в обиду, защитишь... Если я сейчас брошусь в Неву, как
Катерина из "Грозы", ты, не раздумывая, кинешься вслед за мной и спасешь. И не
только меня - любого! Ты честный, благородный, справедливый! Я удивляюсь: почему
о тебе в газетах не пишут? Например, в "Смене"? Как это у них называется: "Наш
воскресный гость"? Очерк с портретом! У тебя волевое мужественное лицо, ты очень
хорошо будешь смотреться на газетной странице...
- Перестань, - не повышая голоса, сказал Сорока, но даже в этот
предрассветный час было заметно, как он побледнел.
- А я не люблю таких... сверхположительных! - немного тише продолжала она. -
Мне не нравятся голубые литературные герои, о которых в книгах и газетах пишут...
Мне больше нравятся такие, которые ошибаются, спотыкаются, даже падают!.. И не
краснеют, как красные девицы, перепутав Тютчева с Блоком!..
- Ты все сказала? - спросил Сорока. Он уже овладел собой и снова выглядел
спокойным, чуточку насмешливым, как всегда, когда разговаривал с Аленой.
- Чего это я? - будто очнувшись, сказала она. - Ты меня чем-то разозлил...
- Я провожу тебя домой? - предложил он.
- Ладно, прояви заботу... Мне ведь одной по улицам ходить опасно, - грустно
улыбнулась она. Сорока взглянул на часы: половина четвертого. Уже где-то за
Смольным монастырем всходит солнце. Небо так и полыхает в той стороне, а облака
уже не нежно-розовые, а ярко-багровые.
Алена пристально смотрела ему в глаза.
- Кого ты ищешь, Тима? - совсем тихо спросила она. - Девушку?
Он молчал, глядя на Литейный мост, по которому медленно ползла поливочномоечная
машина. Сверкающие струи веером ложились на асфальт.
- Она не пришла на свидание? - допытывалась Алена. - И ты очень
переживаешь?
- Не очень, - улыбнулся он.
- Неужели ты способен влюбиться! - неестественно громко воскликнула она.
Проходившая мимо парочка обернулась, они услышали негромкий смех.
- Ты считаешь, что не могу? - повернулся он к ней.
- Только подумать: Сорока влюбился! - На губах ее странная улыбка. - И
хорошенькая она, эта твоя избранница?
- Ничего, - ответил он.
- Она, конечно, высоченная, как жердь, и мастер спорта? По гребле? Или
толкает ядро?
- Скорее всего она играет на скрипке... - Он попытался сделать серьезное
лицо. - Или на арфе.
- Ты даже не знаешь?
- Я ее всего один раз видел, и то она меня забрала в милицию, - сказал он.
- Ты пристанал к ней?
- Она ко мне... Точнее, ее собака.
- При чем тут милиция? - спросила Алена. В голосе ее появились
раздраженные нотки.
- Видишь ли, она приняла меня за жулика, - сказал Сорока. Его стал
забавлять этот разговор.
- Удивляюсь, как тебе могла понравиться такая идиотка!
- А что с нее взять? - невозмутимо пожал плечами Сорока. - Она ведь
овчарка.
Алена секунду ошарашенно смотрела ему в глаза, затем нос ее сморщился,
губы дрогнули, и она от души рассмеялась.
- Ты меня совсем запутал, - сказала она. - Кого же ты, дорогой, ищешь:
девушку или овчарку?
- Теперь никого, - ответил он и, отвернувшись, снова стал смотреть на
Литейный мост. По мокрому настилу проносились такси с зелеными огоньками. Где-то
далеко прозвенел трамвай.
- Извини, если я тебя обидела, - помолчав, сказала она. Я очень устала и
хочу домой.
- Вот и кончилась белая ночь, - сказал он.
До ее дома они не произнесли ни слова. Когда прощались на улице Восстания,
со стороны Московского вокзала показался трамвай. Высекая из проводов голубые
искры, он с воем и грохотом приближался к остановке. Солнечный луч вымахнул изза
громоздкого серого здания с круглой башенкой, заставил вспыхнуть маленькие
листья на старом клене и прыгнул в раскрытую форточку бурого дома с белыми
колоннами.
На смену белой ночи в город пришло солнечное летнее утро.
Глава восьмая
В обеденный перерыв к Сороке подошел парень в какой-то необыкновенной
рубахе, усыпанной медными заклепками. Вид у него был озабоченный.
- Послушай, шеф, - развязно обратился он. - Не видел Боба Садовского?
Боба сегодня Сорока не видел в цехе, хотя вся смена его работала. Может,
взял отгул или заболел, Сороку это как-то мало волновало. И потом это вольное
обращение: "Послушай, шеф..." Сороке не нравилось, когда незнакомые люди называли
его на "ты". Наверняка хочет проскочить на поток без очереди. Он уже собрался
было поставить нахала на место, но что-то его остановило: лицо парня показалось
ему знакомым.
- Может, ты меня выручишь? - мгновенно уловив перемену настроения у Сороки
и истолковав это по-своему, наступал парень. - Мне нужно помыться и проверить
зажигание... Плохо на прямой передаче тянет. Будь человеком, помоги! Понимаешь,
спешу... - Он оглянулся на "Жигули" цвета слоновой кости, в которых сидели две
миловидные девушки, и подмигнул: - Мои люди заскучают...
Сорока наконец узнал: это был тот самый парень, который катал на "Жигулях"
Алену. Еще Гарик с ним в Комарове у залива сцепился... Сороке стало неприятно, что
Алена сидела в машине рядом с ним. А теперь катает сразу двоих... Странно, но они
совершенно одинаковые, как две капли воды! Парень, поймав его изумленный взгляд,
рассмеялся:
- Близнецы! Я и сам их не различаю...
- У меня обед, - сказал Сорока и, отвернувшись, зашагал в столовую.
Навстречу попался Ленька Гайдышев. Увидев Сороку, скривился в какой-то
невообразимой гримасе. Ленька проделывал такую штуку при встрече с ним уже не
перный раз. Сорока остановился, загородив ему дорогу. Краем глаза он видел, как
разыскивающий Длинного Боба парень подошел к "Жигулям" и, нагнувшись, стал чтото
говорить близнецам, показывая рукой в сторону моечной. Две одинаковые
темноволосые головки разом повернулись к нему. И выражение у них на лицах
одинаковое.
- ,Зуб болит? - сочувственно спросил Гайдышева Сорока.
- Чего это он должен болеть? - опешил Ленька.
- А я думал, зуб схватило, - глядя ему в лицо, сказал Сорока. - Хотел
помочь тебе от него избавиться...
- Ну, чего пристал? - визгливо крикнул Гайдышев, явно стараясь привлечь
внимание проходящих мимо рабочих. - И еще грозится!..
Те, равнодушно взглянув на них, прошли мимо, и Ленька сразу умолк. Из
оттопыренного кармана его спецовки торчала длинная блестящая отвертка. Ленькины
пальцы прикоснулись к ней, и в этот момент глаза их встретились. Пальцы
отдернулись, будто отвертка была раскаленная.
- Береги зубы, Гайдышев... - миролюбиво посоветовал Сорока и пошел дальше.
Уже взявшись за ручку двери, он услышал, как парень в рубашке с кнопками
обрадованно закричал:
- Леня! Шеф, а я тебя по всей территории ищу...
Гайдышев направился к нему.
Раздался резкий продолжительный сигнал: это одна из девушек нажала на
клаксон. Близнецам надоело сидеть в кабине.
Гайдышев помог парню без очереди проскочить на мойку. Примерно через час
после обеденного перерыва светлые "Жигули", на этот раз в порядке живой очереди,
зарулили в бокс диагностики, где работал Сорока. Володи Кузьмина сегодня не
было, его вызвали в военкомат. Но Сорока уже освоил новую специальность и
справлялся с работой без помощи электромеханика. Стоя в глубине бокса, он
показал руками, чтобы водитель заезжал. Тот кивнул, резко взял с места, потом
сбросил газ: мотор заглох, и машина откатилась назад. Сорока про себя улыбнулся:
это случается почти со всеми. Дело в том, что надо заезжать в бокс медленно,
стараясь попасть колесами в специальные углубления, в которых вращаются рубчатые
резиновые ролики. При их помощи проверяются передние и задние тормоза. Но
водители, подъезжая к выемке, машинально убирают газ - и мотор глохнет.
Когда парень поставил машину на место, Сорока попросил его открыть капот.
Прикрепив провода приборов к распределителю зажигания, к свече и аккумулятору,
велел нажать на акселератор. Стрелка на приборе отклонилась в сторону. Парень не
ошибся: зажигание на несколько градусов сбито. Отрегулировав его по прибору,
попросил включить вторую скорость, дать газ и сильно нажать па тормозной рычаг.
Тормоза были в порядке.
Парень вылез из машины и через плечо Сороки стал заглядывать под капот.
- Двигун на холостом ходу барахлит, - сказал парень. - При остановке на
приборе красная лампочка загорается; случается, прямо перед светофором глохнет.
- Зимой трудно заводится, бензина расходует больше нормы, - прибавил
Сорока.
- Точно! - удивился парень и повнимательнее на него посмотрел. - Вы давно
здесь работаете? Раньше я вас не видел. Тут Кузьмин колдовал... Мастерюга!
Сорока нагнулся над мотором, пощупал пальцем под карбюратором: так и есть,
отломалась выводная трубка!
Сорока объяснил парню, в чем загвоздка, и достал из ящика трубку. Пока он
привинчивал ее на место, в цех пришли близнецы и с обеих сторон атаковали Глеба
- так звали владельца "Жигулей": мол, зачем он их сюда привез, как будто не мог
без них машину починить? В общем, им надоело и они уходят...
Глеб, косясь на Сороку - он вроде тоже начал его узнавать, - стал
говорить, что вот сейчас товарищ проверит еще аккумулятор - и они поедут в
"Олень", у него знакомый официант Володя, который все может...
Так они пререкались, пока Сорока возился с трубкой, низко нагнувшись над
мотором. Когда он разогнулся, близнецы с явным интересом принялись его
разглядывать, да и язычки сразу прикусили. Сороке хотелось совсем не обращать ни
них внимания, но, помимо воли, он то и дело оборачивался к ним. Не каждый день
увидишь близнецов! Причем симпатичных и совершенно одинаковых. Он подумал, что
их, наверное, и родная мать не различает. Обе высокие, стройные, они безусловно
производили впечатление. У этого прощелыги Глеба, видать, губа не дура...
- Оля.
- Аня, - по очереди назвали себя девушки. Тут же перешли с места на место,
и Сорока ни за что бы не угадал, кто из них Оля, а кто Аня. Они и одеты были
одинаково: в синих рубашках, коротких расклешенных юбках, которые высоко
открывали их необычайно длинные, стройные ноги.
- Тимофей, - улыбнулся он.
- У вас тут столько приборов, - сказала одна из сестер. - И что они
показывают?
- Мне говорили, что опытные мастера, как врачи, по звуку мотора определяют
все "болезни" автомобиля, - прибавила вторая.
Прямо наваждение какое-то! И голоса у них одинаковые: тонкие н вместе с
тем чуть приглушенные.
- Я умею немножко водить, - похвасталась первая.
- Глеб, не давайте ей руль, - засмеялась вторая. - На Киевском шоссе она
чуть нас всех в кювет не опрокинула...
- Можете выезжать, - сказал Сорока, захлопывая капот. Удар получился
чересчур сильным, сестрички замолчали и одновременно посмотрели на него: две
пары одинаковых темно-карих глаз.
- До свиданья, - вежливо кивнул Сорока девушкам.
Одна из них - кажется, Оля - улыбнулась и, согнув руку в локте,
приветственно пошевелила пальцами. Вторая - наверное, из чувства противоречия, -
придерживая короткую юбку, присела.
Девушки вышли из бокса, и Глеб точным профессиональным движением сунул
Сороке в карман трешницу, покровительственно похлопал по плечу и полез в кабину,
но Сорока задержал его. Глеб недоуменно задрал вверх круглое лицо.
- Мало, старик?
- Деньги тебе пригодятся в "Олене", - сказал Сорока, возвращая трешку. -
Где наряд?
- Послушай, друг... - развел руками Глеб - дескать, что за ерунда. - Возьми
пятерку. Кому эта дурацкая квитанция нужна? Мне ребята всегда...
- Выгони из бокса машину, - сдерживая раздражение, сказал Сорока. - Сходи
в контору и выпиши квитанцию на диагностику и карбюраторную трубку. Знал бы, что
у тебя нет наряда, и на стенд не поставил бы.
Глеб в сердцах так хлопнул дверцей, что гул пошел по боксу, и резко подал
машину назад.
- Следующий, - посмеиваясь про себя, пригласил Сорока. Он видел, как Глеб
вышел из машины, на ходу что-то сказал девушкам и пошел в холл на первом этаже,
где находился стол заказов. Вернулся он не скоро, пришлось постоять в очереди.
На лице откровенное презрение. Молча протянул квитанцию, где была проставлена
сумма: два рубля восемьдесят копеек. Сорока выпрямился - он выворачивал свечу из
блока цилиндров, - взял квитанцию, расписался.
- Видал я болванов, но таких!.. - проворчал Глеб и уже повернулся, чтобы
уйти, но Сорока ухватил его за рукав, приблизил к себе и положил руку на плечо:
Глеб, багровея, стал приседать на корточки.
- Что ты сказал? - все сильнее сжимая его жирное плечо, спросил Сорока.
- Извини... - прошептал Глеб. Лицо его побледнело, губы скривились от боли.
- Советую быть осторожнее в выражениях, - сказал Сорока. - Счастливого
пути!
Глеб пулей вылетел из бокса. Сейчас он не казался таким самоуверенным, как
вначале, когда лихо подкатил к боксу и, пританцовывая, беседовал с близнецами.
Он был ошарашен и растерян.
Все это произошло так быстро, что сидевший за рулем владелец "Москвича",
который обслуживал Сорока, ничего не понял. К машине Глеба подошел Гайдышев. О
чем они говорили, отсюда было не слышно, но можно догадаться, что Глеб изливал
свое негодование Гайдышеву. Тот понимающе кивал головой и, по-видимому,
поддакивал, соглашаясь с Глебом.
Сорока улыбнулся и, взглянув на хозяина "Москвича", скомандовал:
- Включите первую скорость!
Несколько дней спустя, выйдя из автобуса на пересечении Кондратьевского и
Металлистов, Сорока по привычке завернул к дому Нины. Прошелся раз мимо
парадной, второй...
Внизу щелкнул лифт, и Сорока вдруг решил, что сейчас распахнется тяжелая
створка высокой двери и выйдет Нина с Найдой на поводке...
Дверь распахнулся - и вышла маленькая сгорбленная старушка с авоськой в
руке. Не глядя по сторонам, она засеменила в сторону гастронома.
Сорока уже вышел на Кондратьевский, когда заметил, как на Металлистов
повернули со стороны "Гиганта" "Жигули" цвета слоновой кости. Машина
остановилась сразу за домом, где жила Нина.
Сорока так и замер у газетного киоска, не спуская глаз с машины. И
предчувствие не обмануло его: оттуда вышла Нина... "Ну, Глеб! - подивился Сорока.
- Феноменальный парень! Уже и тут успел..." Машину Глеба ом сразу узнал по цвету и
номеру, который почему-то запомнился.
Еще больше он был потрясен, когда из "Жигулей" вслед за Ниной выбрался
Длинный Боб! Он взял девушку под руку и подвел к тополю, возле которого они и
остановились. Боб что-то говорил ей, потом нагнулся и поцеловал, после чего
снова направился к машине. А Нина стояла под деревом и смотрела, как
разворачиваются "Жигули". Подняв руку, улыбаясь, она помахала.
Сорока спрятался за киоском, когда они проехали мимо. За рулем сидел Глеб,
а рядом с ним Садовский. Смеясь, он что-то говорил приятелю.
Вот наконец и встретил Сорока Нину... Но подойти к ней - она все еще стояла
под тополем - ему не захотелось...
Алена протирала вазу, когда Сережа пришел из школы и слишком уж поспешно
проскользнул в свою комнату, даже дверь притворил за собой. Последнее время с
ним творится что-то странное: стал молчалив, задумчив и даже аппетит пропал.
Раньше, бывало, после школы и минуты не может посидеть дома, пообедает - и на
улицу, а теперь часами валяется на скрипучем диване и, наморщив лоб, изучает
потолок. Алена как-то попыталась вызвать его на откровенный разговор, но Сережа
не поддержал, сразу замкнулся в себе и отвечал односложно: "да" или "нет". А
когда у человека такое настроение, лучше его не трогать. Может быть, влюбился?
Ростом догоняет отца, на верхней губе уже темный пушок. Как-то весной она видела
его у мороженицы, что рядом с кинотеатром "Луч", с какой-то высоченной
блондинкой в белых кедах и спортивных брюках. Сразу видно, что баскетболистка. И
Сережа в этом году всерьез увлекся баскетболом: купил спортивную форму, кеды, по
утрам стал прилежно делать зарядку... Алена в тот раз свернула в переулок, чтобы
не встретиться с ним. Не захотела брата смущать. А вид у него был смешной:
порозовевший, с торчащим хохлом на затылке, на губах незнакомая улыбка... Дома он
так никогда не улыбался.
Дед, радостно встретивший в прихожей Сережу, обиделся, что тот не обратил
на него внимания. Постоял на коврике, глядя на захлопнувшуюся за молодым
хозяином дверь, подошел к ней и попытался носом и лапой открыть, но дверь не
поддалась. Дед обиженно гавкнул и, наклонив голову, прислушался. Сережа не встал
с дивана и не подошел к двери. Вздохнув, Дед улегся на пороге. Он понял, что
Сережа не в духе. Такие вещи собаки всегда чувствуют.
К Алене тоже лучше не соваться: когда она убирает комнаты, нужно от нее
подальше держаться. И Дед, поднявшись с пола, ушел на кухню и забрался под стол.
Здесь сейчас самое спокойное место.
Квартира у Большаковых трехкомнатная, с высокими потолками. Самую
просторную комнату занимал отец. В угловой комнате находилась Алена, а в самой
маленькой, что примыкала к кухне, - Сережа. В этой комнатке никогда порядка не
было: книги валялись на столе, на подоконнике, на полу, плед на диване всегда
скручен, гантели он ухитрялся оставлять в самом неподходящем месте: зайдешь в
комнату - и обязательно на них наткнешься. Кеды почему-то не ставил в прихожей,
где хранилась обувь, а подвешивал на белых шнурках на ручку двери.
Квартиру Алена содержала в чистоте и порядке. Каждую субботу затевала
генеральную уборку: смахивала пыль с вещей, пылесосила, натирала паркетные полы.
Впрочем, эту, самую неприятную, операцию поручала Сереже. Тот ставил пластинку и
с щеткой на ноге начинал приплясывать на скользком полу под быструю музыку.
Больше всего Алена не любила убирать в большой комнате. Отец не терпел,
когда переставляли его вещи, трогали бумаги, чертежи, - в этом отношении он и
Сережа были одинаковы. На книжных полках всякие древние окаменелости (повреди
хоть одну - целая трагедия). А на этих окаменелостях, глиняных черепках, топорах
...Поділитися у соцмережах
