Жанр: Боевик
Сармат 1. кофе на крови
...ь!
- Ладно, сочтемся! - кивает Сарматов, и они с Шальновым идут мимо расступившихся
коммандос.
Краснощекий офицер кричит им вслед:
- Держитесь ближе к реке, чтоб не напороться на мины!
- О'кей! - отвечает Сарматов.
Только когда за деревьями высвечивается матовая поверхность реки, Шальнов разжимает
стиснутые зубы и с шумом выдыхает:
- Уф-ф-ф, чуть в штаны не наложил со страху!
- Хорошо, что ты рот с московской фиксой не раскрыл, - усмехается Сарматов.
- Ну, я скажу, нервы у тебя, командир!.. Неужели ты ничего не боишься?
- Боюсь... мышей. Как увижу - в обморок падаю.
- Мышей?.. - изумленно таращится Шальнов.
- Ну да, мышей. Вот слоны, к примеру, тоже больше всего мышей боятся, - как ни в
чем не бывало продолжает Сарматов.
- Слоны? - переспрашивает вконец сбитый с толку Шальнов.
- Есть такая восточная сказка, лейтенант... По джунглям шел большой веселый слон. С
дерева прыгнула мышка и юркнула ему в ухо. Из уха мышка перебралась в мозг слона...
- И что? - В голосе Шальнова интерес.
- А то, что слон продолжал весело грубить на все джунгли, не подозревая, что
хозяйничающая в его мозгу мышка ведет его к пропасти...
- Он разбился?
- Разбился... Но с ним разбилась и мышка...
- Не пойму я что-то этого прикола! - пожимает плечами Шальнов.
- Подрастешь - поймешь! - вздыхает Сарматов и показывает рукой на заросшую
протоку. - Ну, вот вроде бы мы на месте...
Осмотревшись, они осторожно вступают под широколистый кустарник на берегу протоки,
но не успевают сделать нескольких шагов, как кто-то обрушивается на них сзади.
Уклоняясь от занесенного ножа, Сарматов хрипит:
- Бурлак, сдурел, твою мать?!
Отпрянувший Ваня Бурлак ошалело хлопает глазами, потом сжимает его в медвежьих
объятиях:
- Е-е-е!.. А мы вас за "беретов" приняли!.. Да ты никак ранен, командир?!
- После такой встречи теперь и месяцем госпиталя не отделаешься! - хрипит Сарматов
и поворачивается к счастливо улыбающимся Бурлаку, Алану и Силину: - Почему по темноте
не ушли?.. Вам что, приказ не указ?!
- А как бы мы ордена носили? - продолжая улыбаться, отвечает Силин.
- Остальные, наверное, уже дома. Без потерь, командир! - добавляет Алан и подносит к
губам Сарматова термос. - Глотни кофе - полегчает!
Лицо Сарматова искажается судорогой, оттолкнув здоровой рукой термос с кофе, он
шепчет непослушными, жестяными губами:
- Цветов и орденов не будет, мужики! Забудьте навсегда это дело! Навсегда!
Что-то тяжелое и липкое снова опускается на Сарматова, и, теряя сознание, он шепчет:
- Этот кофе - на крови!.. На крови!..
- К нам гости - "береты"! - выглянув из кустов, сообщает Шальнов. - Топчутся
метрах в ста от нас - берег осматривают.
Алан натягивает на безвольное тело Сарматова акваланг, надевает кислородные баллоны,
маску и спокойно отдает команду:
- Мы с Бурлаком буксируем командира, остальные на подстраховке.
Трехметровый кайман при виде появившихся из кустов черных фигур поворачивает к
берегу и скрывается в траве. Одна из фигур выходит на середину протоки и, осмотревшись по
сторонам, машет рукой. Скоро над всеми пятью черными фигурами смыкается мутная после
дождя вода протоки.
Кайман, услышав приближающиеся по берегу человеческие шаги, бросается из травы в
воду и плывет к противоположному берегу. Вслед ему с берега гремит очередь и несется смех.
Восточный Афганистан
27 мая 1988 г.
Поднявшееся в зенит яркое солнце съедает остатки утреннего тумана и выбеливает
окружающий ландшафт. С площадки перед пещерой открывается вид на гряду крутых, будто
окрашенных охрой склонов, образующих ущелье. По дну его серой лентой вьется довольно
широкая река. За охристыми склонами, на севере, дробятся в мареве заснеженные пики.
- Что там, за снежниками? - машет в их сторону Алан, присаживаясь рядом с
Сарматовым на выступ в скале.
- Там аксакалы в чайханах пьют кок-чай, юные пионеры на хлопковых полях помогают
взрослым выполнять социалистические обязательства, потому что взрослые торгуют на
базаре, - отвечает Сарматов. - И еще, потомок неразумных хазаров, там никто ни в кого не
стреляет, так как молодцы-погранцы держат границу на здоровенном амбарном замке.
- Вот бы хоть бы день так пожить бы! - вздыхает Алан.
- Ну, это уж как получится! - кивает Сарматов и поворачивается к подошедшему
Савелову, сжимающему в руке рацию.
- Хаутов, я тут к частотке подстроился, послушай, - обращается Савелов к Алану.
Алан вслушивается в гортанную, отрывистую скороговорку, несущуюся из рации, и
поясняет:
- А-а, это треп полевых командиров!.. Один из них - узбек Рахман, другой - таджик
Абдулло. Рахман говорит, что караван с оружием из Пешавара потерял в пути половину
верблюдов. Он просит Абдулло половину оружия, которое было на этих верблюдах, отдать
ему... Абдулло уверяет, что он караван не грабил, так как может купить у шурави по дешевке
даже танк...
- Не соврал, сволочь! - замечает Силин, стоящий на посту у входа в пещеру. - Я
своими глазами видел, как два наших толстопузых "полкана" в Кандагаре хозяину чайханы
ящики с новенькими "калашами" за баксы толкали. Во Хекматиар интервью по "голосам" дал:
я, говорит, про все советские перемещения за двадцать часов знаю - вот почему они мне
ничего сделать не могут. Ни мне, ни Ахмад Шаху... Я, признаться, раньше в это не верил, а
теперь верю, и еще как верю! Почти уверен, что нас точно так же какая-нибудь сволочь пузатая
просвечивает...
- Слушай, сто раз ты уже про этих "полканов" рассказывал! - прикрикивает на Силина
Алан и предостерегающе поднимает руку. - Постойте! Тихо! Рахман говорит, что шайтан-бала
сняли мины на русской буровой. Их следы ведут в зону, контролируемую Абдулло. Рахман
предлагает совместными усилиями выследить и захватить шайтан-бала, а назначенный за них
бакшиш поделить пополам.
- Ну а Абдулло что? Согласен? - спрашивает Сарматов.
- Говорит, что русских и американца захватит сам и сам отвезет в Пешавар головы
русских, а делиться бакшишем ни с кем не собирается.
- Рахман на это?..
- Грозит настучать Хекматиару о разграбленном Абдулло караване с оружием.
В ответ из рации несутся выкрики взбешенного Абдулло вперемежку с чистейшим
русским матом.
- Ну, здесь перевода не требуется! - усмехается Сарматов и обращается к Савелову: -
Откуда кукушки кукуют?
- Рахман скорее всего из района буровой вышки, а Абдулло где-то совсем рядом бродит,
километрах в трех-четырех...
- А у Абдулло акцент не афганский, - замечает Алан. - На таком фарси говорят в
Душанбе.
- Ты уверен? - внимательно смотрит на него Сарматов.
- Обижаешь, командир!..
- Ну, тогда это действительно он! - задумчиво, как бы размышляя вслух, говорит
майор.
- Кто "он"? - в один голос спрашивают Алан и Савелов.
- Бывший майор советской милиции Абдулло Курбанов, - отвечает Сарматов. - Этот
мент, выходец из Куляба, в семидесятых сколотил в Таджикистане законспирированную
бандитскую группировку. Грабежи, убийства, наркотики, сомнительные услуги партхозбоссам
республики. Его подвиги всплыли при расследовании "хлопкового дела", и мы сели ему на
хвост... Но кто-то его предупредил, и вся банда ушла в Афганистан...
- Я читал оперативку, - вставляет Савелов. - При прорыве через границу банда
ухлопала девять пограничников.
Сарматов кивает в знак согласия и продолжает:
- Сейчас Абдулло один из самых непримиримых и влиятельных полевых командиров.
Отличается садистской жестокостью и патологической жадностью. Знает местные нравы и
язык, поэтому легко входит в контакт с нашим изначально воровским интендантским племенем
и за доллары получает все - от гранатомета до гаубицы, которые втридорога перепродает
другим бандам. Но основной бакшиш - наркотики. Пользуясь старыми связями, переправляет
"дурь" на нашу сторону, а там Бог знает куда!..
- Раз Абдулло нас обнаружил, почему бы нам не взять его за яйца? - спрашивает
Бурлак.
- Посмотрим! - произносит Сарматов. - Торопиться нам, пока полковник не очухался,
некуда. А Абдулло?.. Он будет кругами ходить, рыскать вокруг миллиона баксов и на свою
территорию никого близко не подпустит. Алан, передай мужикам: костер не жечь, вход
замаскировать, разговаривать вполголоса - в ущелье каждый чих на десять верст слышен.
Алан уходит в пещеру.
- Я тоже занимался Средней Азией, - говорит Савелов. - В отчете наверх тогда указал,
что теневая экономика здесь срослась с партийными ханами и беками и что "хлопковое дело"
смертельно напугало их и они будут искать способы избавления от тяжкой московской
десницы...
- И что?.. - устало спрашивает Сарматов.
- Сначала делу дали ход, а когда увидели масштабы коррупции и поняли, какой
моральный ущерб несет партия, дядечки из "членовозов" испугались. Однако они не учли, что
очень скоро таких, как Абдулло, их новью хозяева пошлют поднимать зеленое знамя ислама.
- Пакистанцы?..
- В первую очередь штатники.
- Им-то что до ислама?
- Да ислам им не сдался. Но из-за среднеазиатской нефти, газа, урана они, если надо
будет, язычество поднимать начнут!.. Именно они играют в эту карту...
- Не дураки! - кивает, соглашаясь, Сарматов. - По китайскому принципу:
"выигрывает тот, кто сидит на горе и смотрит на дерущихся в долине тигров". А тут еще
Брежнев, Андропов с Устиновым начали войну в Афганистане и тем самым подыграли им с
листа...
- Ты их не трогай, - вдруг взрывается Савелов. - Они ведь верили в то, что делают. Не
думай, что такие уж они мудаки.
- А я ни о чем не думаю! - вскидывается Сарматов. - Мне приказали пахать войну - я
и пашу ее согласно понятиям чести и присяги!
- Человек войны! - задумчиво произносит Савелов и смотрит на него: - Завидую я
тебе, Сармат! Ты действительно на войне как рыба в воде. А я?.. На маневрах, на разборках в
штабах она выглядит такой красивой, а вот так - мордой в морду...
- От крови, пота и блевотины с души воротить стало, ваше благородие?.. - зло
спрашивает Сарматов.
- Воротит, - соглашается Савелов. - Но не в этом дело... А в чем, я, наверное, толком
объяснить не смогу.
- Чего объяснять? - усмехается Сарматов. - Просто не в тот ты поезд сел, капитан...
- Возможно! - кивает Савелов. - А возможно, что я просто заблудившийся человек и
мне безразлично, куда и зачем я еду. С профессорскими сынками такое случается... Понимаешь,
в силу как ты называешь, родственных связей я вижу, как у нас наверху все насквозь прогнило,
все смердит... Как перед концом света... Все пытаются нахапать, нажраться впрок... В это время
необходимо иметь какую-то точку опоры, а руки ловят лишь пустоту... А во что превратилась
наша служба?.. Побывай в любом строевом полку, дивизии - сколько пьяни или просто ворья,
деревенщины без чести и совести. И может быть, хорошо, что Афган засветил, что такое наша
армия!.. Ты говоришь, что войну пашешь, а "полканы" и "лампасники" тем временем дачи себе
строят, квартиры делят... Сам же знаешь, как комбаты с восемнадцатилетними салагами из боев
не вылезают, а тыловики загоняют "духам" все - от солдатских носков до ракет "земля -
воздух"!
- Ты кончай меня лечить! - резко отстраняется Сарматов. - Вахлаки офицеры... Это
зависит от точки зрения. Двое смотрят в лужу. Один видит грязную лужу, а другой - звездное
небо в ней.
- Верно, но лужу можно потрогать, а звездное небо нет... Впрочем, возможно, виной
всему мои комплексы...
- И давно они у тебя появились? - В голосе Сарматова слышится нескрываемая ирония.
- С того времени, как застрелил того зека, помнишь? - отвечает Савелов, не обратив
внимания на издевательский тон. - Тогда будто кто-то другой, а не я на гашетку нажал... Он
упал и уплыл на льдине, как черный крест, помнишь?
- Крест! - кивает Сарматов. - Может, капитан, чтобы снять его с себя, ты и пошел с
нами?..
- Если говорить откровенно, то да! И это тоже. Но не только... Есть здесь еще одна
причина - личная...
- Ну, весь интим можешь оставить при себе! - саркастически замечает Сарматов.
- Игорь, мы в капкане, а в гости к Богу легче голым. Хочу, чтобы между нами ничего не
стояло, - потупив глаза, говорит Савелов.
- А разве между нами еще что-то стоит? - удивляется Сарматов.
- Стоит. Женщина... Моя жена, - не поднимая глаз, отчеканивая каждое слово, говорит
Савелов.
- Не понял?
- Что же здесь понимать?.. Я люблю свою жену, а она... она любит майора Сарматова, -
роняет в сторону Савелов. Повисает гнетущая тишина. Через некоторое время Савелов
добавляет, тяжело вздохнув: - Вот теперь я голый перед тобой и Богом.
- Что ты несешь, какая жена? - растерянно восклицает Сарматов.
- Рита-Афродита... Никарагуа... Жаркое лето восемьдесят пятого... Кофе и любовь - на
крови...
- Но... но... - Сарматов отводит глаза. - Я ее больше никогда не видел.
- Какое это теперь имеет значение?.. Завтра, послезавтра на вон тот, ближний к нам,
склон, как горох, посыпятся "духи"... И можешь быть уверен - офицерской чести я не
испоганю.
- Ты что, белены объелся? Совсем рехнулся! Еще не вечер, Вадим!..
- Да ты не волнуйся, майор! Оно, может, так и лучше будет! - глядя на далекие
снежные пики, говорит Савелов и, улыбнувшись одними глазами, уходит в пещеру.
Сарматов откидывается назад и упирается затылком в скалу. Он смотрит в белесое
раскаленное небо, по которому чертят круги похожие на черные кресты большие хищные
птицы. А память услужливо рисует перед ним совсем другую картину...
Никарагуа
25 августа 1985 г.
Широкие лопасти вентилятора гонят в лицо лежащего на топчане Сарматова горячий
воздух. В комнату, откинув противомоскитную сетку, проскальзывает высокая молодая
женщина в белом халате, выгодно подчеркивающем ладную, стройную фигуру.
- Доброе утро! - говорит она и улыбается полными, чувственными губами.
- Где я? - спрашивает Сарматов, оглядывая убогую комнату.
- Все там же, майор... В Никарагуа, - проверяя у него пульс, отвечает женщина. -
Студентов вчера отправили на Кубу, а твоих завтра...
- Какое сегодня число?.. - заподозрив неладное, спрашивает Сарматов.
- Двадцать пятое. Ты был без сознания неделю. Шансов, признаться, у тебя было не
слишком много. Когда тебя приволокли, акваланг был полон крови. Просто повезло, что
осколок не задел артерию!..
- У меня что же, не перелом ключицы?
Она достает из нагрудного кармана халата кусочек оплавленного металла и, показав его,
снова прячет в карман.
- Вряд ли это похоже на перелом... - замечает она. - Хорошо еще, что у меня
оказалась та же, что и у тебя, группа крови.
- Вы мне дали свою кровь? - отчего-то покрываясь краской, спрашивает Сарматов.
- Учти, она у меня бешеная! - смеется она.
- Может, скажете хоть, как вас зовут?
- Афродита-Рита. Ты еще обещал меня выпороть, помнишь?! - Откинув с лица пряди
белокурых волос, она шепотом спрашивает: - Это вы в ту ночь у них погром за рекой
устроили, да?
- У кого у них? - прикидываясь идиотом, переспрашивает Сарматов.
- Ну, на том берегу. Пожар был до небес, и громыхало так, что в нашей общаге стекла
повылетали!
- Не-е, мы тут ни при чем. Мы тогда на кайманов охотились.
- Зачем вам кайманы? - недоверчиво улыбается она.
- Для зоопарка. Попросили...
- Скиф, ты не умеешь врать!
- Я не Скиф, я Сармат, - как и в первый раз, поправляет ее майор.
- Это же на самом деле одно и то же... Но мне кажется, что в слове "скиф" есть что-то
дикое... - задумчиво говорит она.
- Ага, и волосатое...
Она заразительно смеется.
- Почему вы не улетели со всеми на Кубу? - спрашивает Сармат.
- Тебе может снова понадобиться моя кровь, - отвечает она и, набрав из ампулы в
шприц жидкость, командует: - Ваше мягкое место, сударь!
- Я это... Позовите военврача!.. - снова краснея, просит Сарматов.
- Военврач и санитар погибли три дня назад, а я все же как-никак учусь в медицинском.
- Что, был налет?..
- Да, - утвердительно кивает она. - Эти гады лезли как из-под земли. Какие-то
озверевшие... Твоими командовал грузин.
- Осетин. Сколько погибших?
- Трое и семь раненых. Их отправили в Союз, а тебя переводят в Манагуа. Я буду тебя
сопровождать, - сообщает она и решительно откидывает простыню.
Появившиеся в дверном проеме Алан, Бурлак и Силин тут же закрывают дверь с другой
стороны, откуда до слуха Сарматова доносятся их приглушенные голоса, а затем громкий смех.
Сделав укол, она осторожно проводит дрожащими пальцами по его груди и почему-то
севшим голосом спрашивает:
- В бреду ты звал какую-то Чертушку - она кто тебе?
- Чертушка - белогривый любимый конь из моего детства, - усмехнувшись, отвечает
Сарматов.
- А-а, лошадь! - Из груди ее вырывается вздох облегчения.
- Не лошадь, а конь! - поправляет Сарматов.
- Какая разница? Чем отличается лошадь от коня? - спрашивает она, сразу как-то
повеселев.
- Брюхом.
И опять она заразительно смеется, а потом, оглянувшись на дверь, за которой
по-прежнему слышен гул голосов, приникает к его груди своими жаркими губами.
Никарагуа. Провинция Манагуа
10 сентября 1985 г.
Большой, выстроенный в колониальном стиле дом с многочисленными антеннами на
крыше стоит на берегу океана в окружении высоких пальм. Рядом располагаются какие-то
многочисленные хозяйственные постройки, окруженные колючим кустарником.
Территория вокруг обнесена металлическим забором, который кажется нелепым в
подобном месте. На площадку перед домом опускается вертолет. Из него выходит грузный
человек в штатском костюме.
Сарматов сидит на веранде в плетеном шезлонге. Увидев пожаловавшего незваного гостя,
он сообщает хлопочущей вокруг него Рите:
- Это по мою грешную душу!.. Что ж, пойду встречать.
Но едва он открывает дверь, как его останавливает жесткая команда спецназовцев,
переодетых в штатское, стоящих за дверью:
- Даме покинуть помещение, вам оставаться на месте!
Уходя, Рита показывает им язык, и Сарматов, не выдержав, хохочет. Украдкой начинают
посмеиваться и парни, но служебный долг побеждает, и они стараются принять серьезный и
грозный вид. Вскоре в конце длинного коридора появляется грузный человек, сошедший
несколькими минутами ранее с вертолета.
Когда он возникает в дверном проеме, Сарматов делает удивленное лицо и осведомляется:
- Вы ко мне? Чем могу быть полезен?
Тот несколько мгновений внимательно разглядывает Сарматова, а затем ворчливо
говорит:
- Ты им, понимаешь, курорты устраиваешь, а они даже сесть не предложат!
- Прошу вас!.. - галантно придвигает стул Сарматов.
- Да уж ладно, постою!.. Отчет, надеюсь, написал?..
- Отчет? Какой отчет?.. - принимая обескураженный вид, переспрашивает Сарматов.
Человек наклоняется к его уху и произносит шепотом:
- О полном уничтожении пункта дислокации "зеленых беретов".
- Я не понимаю вас! - отстраняется Сарматов.
- Может, скажешь, что ты и меня не знаешь?..
- Извините, но я вижу вас в первый раз, - глазом не моргнув, отвечает Сарматов.
- Да?.. - усмехается грузный. - Ну, я тебе скажу, ты и фрукт!..
- Как вам будет угодно, - отвечает Сарматов.
Грузный снова испытующе смотрит на него, потом кивает в сторону двери:
- Пожалуй, ты прав, парень, что так себя ведешь!.. Выйдем-ка на воздух!
Разбиваясь о прибрежные камни, пенистые океанские волны чередой катятся к ногам
стоящего спиной к Сарматову грузного человека. Забыв о его присутствии, грузный смотрит на
океанский простор - на бесконечные волны, галдящих беспокойных чаек да на маячащий у
горизонта американский авианосец. Чтобы напомнить о себе, Сарматов кашляет. Человек с
сожалением отрывается от созерцания стихии и, переведя на него взгляд, спрашивает:
- Говоришь, что в первый раз меня видишь, майор?
- Так точно! - отвечает Сарматов и поправляет грузного: - Извините, капитан...
Усмехнувшись, человек протягивает ему сверток. Сарматов осторожно разворачивает
плотную оберточную бумагу, пока у него в руках наконец не оказываются новенькие майорские
погоны.
- Не мой род войск! - говорит Сарматов и протягивает погоны обратно.
- Был не твой, - задерживая его руку, произносит человек. - А теперь твоим будет.
Мы тебя забираем к себе, майор Сарматов.
- Без моего согласия?
- Почему же, забыл? Ты сам когда-то просился и подписку дал. Поэтому есть у нас такое
право. Пока ты выздоравливал в приятном обществе, мы уже оформили твой перевод. На
первых поpax квартира в Москве не ахти какая, но тебе редко придется в ней ночевать...
- Что я должен буду делать у вас? - осведомляется Сарматов.
- Выполнять спецзадания по защите государственных интересов страны, в основном за
ее пределами. Кстати, у тебя английский, немецкий, испанский и?..
- Итальянский. А вы уверены, что я годен для подобной работы?
- Не валяй ваньку, майор! Твой послужной список от рождения твоих дедов и прадедов
наши люди под микроскопом изучили. Если ты не пригоден, то тогда кто?
- Ха! - ухмыляется Сарматов. - Как же они проглядели, что я внук казачьего есаула,
участника гражданской... с той стороны?
- И полного георгиевского кавалера при этом, - в тон ему подхватывает грузный, -
который троих сыновей отдал на Отечественную, а четвертого, отца твоего, значит, - на
корейскую. Тебя же, внука своего единственного, в нежном возрасте в суворовское училище
определил.
Грузный замолкает и задумчиво говорит, но уже не обращаясь к Сарматову, а будто бы
споря с кем-то:
- Шалите, ребята!.. Россия будет Россией, потому что такие есаулы и нижние чины в ней
всегда найдутся! - Подняв на Сарматова посуровевшие глаза, он добавляет: - Тебе у нас
служить придется напрямую ей, родимой. Ну, что, продолжать тебя убеждать или хватит уже?
- Не стоит, товарищ генерал-лейтенант! - чеканит Сарматов.
- Вспомнил, сукин сын! - смеется тот. - Я, грешным делом, стал думать: может, ему и
впрямь в сельве память отшибло! Но не забывай, что умение забывать навсегда относится к
специфике твоей будущей работы, - говорит он и протягивает Сарматову блокнот и ручку. -
Пиши фамилии тех, кого хочешь забрать с собой. Тех, у кого дети, лучше не трогай.
Написав в блокнот несколько фамилий, Сарматов возвращает блокнот со словами:
- Четверо... Трое - офицеры, один сержант. Но каждый из них должен решать сам, без
принуждения...
- Это я тебе обещаю! - пряча блокнот, говорит генерал и, с любопытством оглядев
Сарматова, произносит официальным тоном: - Значит, так, майор, отныне вам придется быть
осмотрительнее в связях... Лучше, чтобы о них мы узнавали от вас.
- Это тоже относится к специфике моей новой работы? - интересуется Сарматов.
- Да, - коротко отвечает грузный.
- Вы имеете в виду...
- Голова садовая, ты хоть знаешь, кто она? - поняв его с полуслова, говорит грузный.
- Во время переливания крови несколько неудобно выяснять биографию донора.
- И в постели неудобно? - ухмыляется грузный.
- В постели тем более, - без тени смущения отвечает Сарматов.
- Ладно, все равно завтра все закончится, - устало говорит гость.
- Почему? - мгновенно настораживается Сарматов.
- Потому что завтра вы улетаете в Москву, но она на "Боинге", в первом классе, а ты -
на транспортном ИЛе, улавливаешь разницу?..
- Каждый едет в своем классе?..
- Вот именно, майор, каждый в своем!
Под вечер со стороны океана снова приходит тропический ливень с грозой.
Прибрежные пальмы качаются, клонятся к земле, ясно контурируясь в частых вспышках
ярких молний, полосующих небо над океаном, по которому несутся к берегу и с грохотом
разбиваются о него гигантские черные волны.
Сарматов стоит у окна, не в силах оторваться от разбушевавшейся стихии. Он
вздрагивает, когда его шею обвивают горячие, ласковые женские руки. Рита прижимается
щекой к его щеке и устремляет свой взгляд туда, куда смотрит он.
- "Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит...", - вдруг тихо говорит она. -
Классики всегда точны, не правда ли, Игорь?
Он отворачивается от окна и, притянув ее к себе, начинает покрывать поцелуями ее плечи,
шею, лицо. Потом отстраняется и пристально смотрит в ее кажущиеся в сумерках черными
глаза - в них отражаются полосующие небо молнии.
- Сказка кончилась, Афродита-Рита, завтра я улетаю в Москву! - говорит он, наконец
оторвавшись от нее.
- Знаю! - кивает она. - Увидела того с вертолета и поняла. Но у нас еще есть
последняя ночь, и никто не сможет отобрать ее.
Их тела сплетаются в единое целое. Будто разбуженная буйством природы за окном, их
страсть вспыхивает с такой же неистовой силой...
Когда первые сполохи занимающегося утра заглядывают в окно комнаты, она, не
стесняясь своей наготы, подходит к двери, ведущей на веранду, и распахивает ее. Гроза,
ярившаяся всю ночь, прекратилась, лишь глухие стоны грома приходят откуда-то из сельвы да
капли, падающие с крыши веранды, отбивают монотонный, печальный ритм.
- Ты любишь меня? - спрашивает он.
Она садится на кровать и качает головой:
- Таких, как ты, мой Сармат... Таких не любят. К счастью или к несчастью моему, в
таких сгорают... Да только все равно ведь ты меня не позовешь. У тебя война - твоя любимая,
вместо женщины. "Наши жены - пушки заряжены"! Так? Ты небось лежишь со мной, а сам
думаешь: "Навязалась на мою шею, поганка!" Молчи, молчи, знаю, что не права. И права в то
же время! - Она смотрела на него огромными глазами, из которых уже готовы были брызнуть
слезы. - И не зови, не надо, набиваться не буду. Ведь мне же, как каждой бабе, дом нужен,
семья, дети. Так что моя дорожка определена.
- Что значит определена? - глухо спрашивает он, может быть, впервые в жизни не зная,
что делать, что сказать.
Она отворачивается, плечи ее вздрагивают от беззвучных рыданий.
- Ох, Игорь, я же замужем. Он служит в ведомстве вроде твоего.
"Сам я, конечно, в войне не участвовал, но был ранен...", - вспоминает вдруг Сарматов
слова незабвенного капитана Бардака, что гонял его в учебке. "Если баба замужем -
отвали", - вспоминает он еще, тоже из курсантских времен.
И пока он мучился, не зная, что должен сказать, она вдруг склонилась над ним и, глядя
прямо в глаза, торжественно, как на суде, сказала:
- Что бы ни случилось с нами, помни - мы с тобой одной крови. Одной - помни!
Восточный Афганистан
5 июня 1988 г.
Закатное солнце через ветви маскировки проникает в пещеру, заполненную
...Закладка в соц.сетях
