Жанр: Боевик
Сармат 1. кофе на крови
...осмеливается быть похожим на самого себя.
- В Штатах не поверят, что я был у огнепоклонников-зороастрийцев! - восклицает
невпопад американец.
- В Штатах? - переспрашивает его Сарматов. - В таком случае с полным
выздоровлением, сэр!
- Какие красивые голоса у ваших женщин! - говорит Алан, пытаясь понять, откуда
льется неземная мелодия.
- Это не женщины - это поет ветер! - с мягкой улыбкой поясняет старен. - Проникая
в трещины гор, в пустоты и в тайные лабиринты, оставленные прапредками, ветер рассказывает
нам о стране, очень давно, еще до рождения пророка Исы, покинутой нами... Управляя
заслонками в лабиринтах тайных ходов, мы умеем придавать ветру много голосов - от
сладчайшего голоса любви до грозного, зовущего на смертный бой.
- Какую страну покинули ваши прапредки, ата? - пытается уточнить Алан. - Я
понимаю языки Востока, но не могу определить ваш язык...
- Мы знали название своей родины, но за долгое время оно стерлось из нашей памяти! -
отвечает старец и немощной рукой показывает на своды зала, испещренные клинописными
знаками. - Письмена прапредков до сих пор таят в себе название нашей родины, но теперь уже
никто не может их прочитать... От своего прадеда, который слышал это предание от своего
прадеда, я узнал, что великий полководец древнего народа вел несметные легионы в страну
индов, но, когда они проходили этими горами, случилось великое землетрясение, и легион,
состоящий из людей нашего племени, был отрезан от остальных легионов лавинами и
неприступными скалами...
- А как звали того полководца? - продолжает допытываться Алан.
- Письмена прапредков знают его имя, а старый Ассинарх не знает, - отвечает старец и,
сделав паузу, добавляет: - Старый Ассинарх знает, что отец того полководца был царем и,
уговаривая его не ходить в страну индов, так сказал: "Не ходи, сын, воевать индов с войском,
ибо повозка золота возьмет любой их город быстрее войска!"
- Точно! Я так и думал! - восклицает Алан. - Именно так сказал царь Македонии
Филипп своему сыну Александру!
- Осмелюсь спросить, многоуважаемый Ассинарх, - произносит Сарматов, - почему
вы, поклоняясь огню, называете его животворящим, разве огонь не спутник войн и смерти?
- Да, это так! - кивает старец. - Но разве не огонь уничтожает следы чумы и других
болезней?.. Разве не он согревает людей в холод и дождь, дает им вкусную пищу? Разве не
огонь ненависти к злу, дарованный людям единым Богом Ахурамазду, не дает злу подчинить
себе всех людей? Разве не огонь любви, зажженный Богом Ахурамазду в мужчине и женщине,
дает новую жизнь?
Протянув руку сыну, старец кивком головы приглашает всех в первый зал, в котором
теперь полыхает костер. Вокруг костра кружатся в замысловатом танце полуобнаженные
гибкие женщины. Их фигуры подчиняются тем же непривычным пропорциям, что и мужчин, у
женщин тоже иссиня-черная кожа, раскосые, уходящие уголками к вискам изумрудные глаза.
Только ростом женщины значительно ниже. Если бы не пышность форм, их легко можно было
бы принять за девочек-подростков.
Засмотревшись на танцующих женщин, похожих на ожившие точеные эбонитовые
статуэтки, Бурлак натыкается на Алана и цедит вполголоса:
- Блин, такую статуэточку на коленях подержать бы!..
- Марсиане тебе подержат! - шепчет Алан. - Вах! Амбал двинет - и прощай, мама!..
- Опять ты за свое! Ну какие они тебе марсиане? - чертыхается Бурлак.
- Слушай, я думаю, что их легион был доставлен Александру Македонскому на НЛО с
другой планеты!..
- Сам ты доставлен с другой планеты, хазарин малахольный!
- Я?.. Я - хазар малахольный! - взвивается Алан. - Тогда ты - рязан косопузый!
Взаимный обмен любезностями прерывают окружившие Бурлака и Алана чернокожие
танцовщицы. Они с легкостью бабочек порхают вокруг, неуловимыми движениями касаясь
притихших бойцов и тут же отступая прочь. Изумрудные глаза их наполнены обещанием, а
блуждающие по залу блики отражающегося в струях фонтана пламени делают их черные тела
нереальными, фантастически красивыми, будто пришедшими из чудесного сна. Алан с
присущим ему энтузиазмом пытается подстроиться под их танец, но его движения, как ни
крути, более всего походят на родную лезгинку. Стушевавшийся Бурлак стоит как пень, не
зная, куда деть ноги и руки. Увидев, что двое мужчин подносят к костру тушу быка, он
торопится к ним, бросив Алану на ходу:
- Я того... От греха подальше пойду лучше мужикам подсоблю!..
Старый Ассинарх останавливается у озера, перед фонтаном, на пересечении струй
которого покоится переливающийся хрустальный шар.
- Ваши люди веселы и приветливы. Я недоумеваю, как вы живете? Что едите? Во что
одеваетесь? - осмеливается задать вопрос Сарматов.
- У нас в ущелье есть поля пшеницы, проса и даже виноградники. Есть отары овец и
другой скот, - отвечает старец. - Днем мы работаем в долине, но на ночь уходим в гору.
Теперь из вашей страны пришел сын шакала Абдулло. Он владеет этими горами, уничтожает
посевы и виноградники, чтобы все ущелье засеять маком. Зелье, проклятое пророком
Заратуштрой, дает ему ослепляющее душу золото. Мы могли бы начать войну с Абдулло, но он
твой, воин Великой северной страны...
- Кто мой? О чем вы? - недоумевает Сарматов.
- Потом поймешь! - говорит старец и отворачивается к шару.
Сарматов тоже переводит свой взгляд на фонтан.
- Шар ведь держится на струях фонтана, но, если напор воды уменьшится, он может
упасть и разбиться? - спрашивает он старца.
Старец, не отрывая взора от шара, поясняет:
- Под этими горами течет Река Времени. Она начинается на ледниках Крыши мира и
образует под нашей горой огромное озеро. Оно не может иссякнуть, как не может иссякнуть
само время, но... но, если такое случится, - у людей горы будет меньше печали.
- Я снова не понимаю, о чем вы говорите! - досадует Сарматов.
- Мы не можем прочитать письмена прапредков и забыли свое имя, но нам еще ведома
Память о Будущем, и она наполняет наши сердца печалью, - поясняет старец.
- То есть вы хотите сказать, что умеете предсказывать будущее? - переспрашивает
Сарматов.
- К счастью нашему или к нашему горю, так оно и есть, - утвердительно качает головой
старец.
- Почему к горю? Вашему будущему что-то угрожает?
- Нашему - нет! - отвечает старец. - Но в подлунном мире наступают Времена
Великих Бед, и мы, зная о них заранее, скорбим, ведь они обрушатся на тех, с кем мы живем в
одно время, на одной планете.
- Что же может произойти глобального? - пожимает плечами Сарматов. - Разве что
ядерная война?
- До того, как вспыхнет ее всепожирающий огонь... - произносит старец и умолкает.
- Что до того?
- До того распадется на малые страны Великая северная страна - твоя страна, воин, -
не отводя взгляда от пылающего красным шара, отвечает старец. - Еще несколько малых
ручьев вольются в реку пролитой в ней крови, и, выйдя из берегов, она снесет все преграды и
унесет Великую Мечту людей твоего племени...
- Когда это произойдет? - недоверчиво спрашивает Сарматов.
Но старец, словно не слыша вопроса, продолжает:
- ...Преступления и блеск золота развратили ее вождей - на смену им придут еще более
развращенные и поделят между собой то, что принадлежит всем. Тьма людей будет изгнана из
своих домов, и они нигде не найдут пристанища. Дети будут обездолены, старцы обесчещены,
мужчины и воины унижены, а юные дочери их и жены забудут про стыд и откажутся рожать
детей. Место своих пророков займут чужие лжепророки, а свои пророки услышаны не будут...
- Когда это произойдет? - теряя терпение, вновь спрашивает Сарматов.
Старец, как и прежде, ничего не отвечает, лишь продолжает изрекать монотонным
голосом, словно читая молитву:
- ...И вспыхнет огонь войны на окраинах и в центре страны, и будет он не очищающим
от скверны, а сеющим семена раздоров и зла. Зло долго будет править людьми, ибо их великим
божеством станет золото.
- Когда это будет? - уже кричит Сарматов.
Старец, оторвав взгляд от шара, отвечает с глубокой печалью:
- Скоро...
- Как скоро? - растерянно спрашивает Сарматов.
- Поверь мне, до этого момента остался ничтожный отрезок времени в несколько лет.
Старец пытливо всматривается в лицо Сарматова и спрашивает:
- А воина не интересует его судьба?
- Моя судьба?.. Если все будет так, как ты говоришь, то я разделю ее со всеми!
- Много тяжких испытаний и скорби ждет тебя, воин! - восклицает старец и показывает
на американца. - Твоя судьба прочнее цепи связана с судьбой этого воина - твоего пленника,
потому что тот, кому оба вы служите, носит имя - Долг.
- Все это вы видите в шаре? - спрашивает Сарматов.
- Да, Река Времени концентрирует в этом шаре Память о Будущем так же, как ваши
компьютеры концентрируют память о Прошлом...
- Вы хотите сказать - о настоящем...
- Настоящее - условно, воин! - качает головой старец. - Скорость, с которой
Будущее переливается в Прошлое, выше даже скорости света.
Посмотрев в сторону веселящейся молодежи, старец произносит:
- На рассвете мои воины проводят вас до Главной реки. Пока же пусть твои воины, - он
кивает на Алана, Бурлака, - повеселятся... Им вскоре предстоит долгий путь... Самый долгий...
Произнеся это, старец повернулся и перебросился несколькими словами на незнакомом
языке со своим сыном. Поняв, что старец собирается уходить, Сарматов спохватился.
- Разреши мне задать еще один вопрос? - говорит он, дотрагиваясь до плеча старца.
- Слушаю тебя, воин, - говорит тот, обернувшись.
- Когда закончится эта война?
- Через полгода. Для того, чтобы ее закончить, тебя и послали сюда...
Туман рассеивается. Сарматов открывает глаза и видит над собой ярко-голубое небо, на
котором нет ни единого облачка. Оглядевшись по сторонам, он понимает, что лежит на плоту,
рядом с ним лежат Алан, Бурлак и полковник-американец. Старый Вахид хлопочет, привязывая
плот к какому-то чахлому кустику на берегу.
Старик замечает, что Сарматов пришел в себя, и кивает ему. Сарматов встает и идет на
берег разведать местность. Когда он возвращается, Алан с Бурлаком уже восседают на валуне и
что-то возбужденно обсуждают между собой. Американец сидит на краю плота, свесив ноги в
воду. Лицо его сосредоточенно - видимо, какая-то мысль не дает ему покоя.
- Ну что, ребята, повеселились в подземном царстве, пора и в путь, - громко говорит
Сарматов. От неожиданности Бурлак и Алан вздрагивают, а американец чуть было не
сваливается с плота.
- Ты осторожней, командир! Так ведь и до смерти напугать можно! - приходит в себя
Алан.
- Ребята, а кто-нибудь из вас помнит, как мы наружу выбрались? - осведомляется
Сарматов.
- Вахид откопал, наверное...
- Что значит откопал? - недоумевает Сарматов. - Вы о чем?
- Ну, если, когда мы очнулись, песка на нас не было, значит, его с нас кто-то счистил. И
я лично сильно подозреваю, что это сделал Вахид, так как больше просто некому было, -
поясняет Алан.
- Да я вовсе не о том говорю, ребята. Я спрашиваю, кто-нибудь помнит, как мы из
подземелий выбрались? - снова спрашивает Сарматов.
Бурлак с Аланом переглядываются, затем непонимающе смотрят на командира.
- Ты, командир, часом не заболел ли? - осторожно спрашивает Бурлак. - О каких
подземельях речь?
- Как о каких? Вы что же, не помните ничего?
- Говори ясней, командир, - просит Алан. - Я ничего не понимаю.
- И пещер не помните, и старца Ассинарха, и народ его? А танцовщицы! Вы что же,
черти, и танцовщиц забыли?
- Командир, может, тебе того, соснуть лучше? - с тревогой в голосе спрашивает Бурлак.
Сарматов некоторое время молчит, размышляя. Удивительное дело, но, видимо, на самом
деле, кроме него, никто больше не помнит о том, что произошло с ними во время самума. Что
ж, может, оно и к лучшему.
- Ладно, ребята, я пошутил, - говорит Сарматов. - Хотел вас подколоть, да вы больно
серьезными оказались.
Алан с Бурлаком облегченно вздыхают.
- Пора нам прощаться с Вахидом и дальше топать на своих двоих, - продолжает
Сарматов. - Путь неблизкий, поэтому стоит поторопиться...
После кроваво-красного самума, пронесшегося над изрезанной трещинами и провалами
округлой, как глобус, поверхностью ледника, звезды, разом высыпавшие на небе, кажутся
особенно крупными и яркими. На северо-востоке величаво выплыл полумесяц луны,
осветивший мерцающим мертвенно-белесым светом ледник и вздымающиеся к звездам
снежные пики. Провалы и трещины обозначились извилистыми черными полосами, среди
которых, держась друг за друга, курсом прямо на луну тащатся по мертвому ледяному
пространству два человека, будто плывут в небе два блуждающих призрака среди нереально
близких звезд.
- Стой! - сипит, дергая Савелова за рукав, Шальнов. - Опасно здесь - еще в трещину,
чего доброго, улетим... Надо связаться веревкой...
Сняв рюкзак, лейтенант достает моток веревки и обматывает ею капитана. Тот,
покачиваясь, стоит, еле держась на ногах. Глаза его закрыты, он никак не реагирует ни на
действия, ни на слова Шальнова. Кажется, разразись сейчас ядерная война, Савелов все равно
не нашел бы в себе сил пошевелиться.
- Не спи, Савелов! - сипит Шальнов, пытаясь негнущимися, отмороженными пальцами
завязать на груди капитана узел.
В конце концов, поняв, что руками ему этого сделать не удастся, Шальнов затягивает узел
зубами, оставляя на веревке куски примерзшей кожи с губ и десен. Кропящая веревку кровь изо
рта сразу превращается в сосульки.
- Не спи, Савелов! - смахнув сосульки обратно в рот, снова тормошит он
раскачивающегося из стороны в сторону капитана. - Не спи, иначе хана!..
- А?.. Что?.. Где я?.. - очнувшись, вскидывается тот и, увидев перед собой лицо
Шальнова, отшатывается. - А?.. Ты кто?.. Кто ты?.. - выкрикивает он, стараясь оттолкнуть
лейтенанта.
- Глюки у тебя, капитан, - догадывается опешивший было Шальнов. - На высоте
такое бывает...
- Кто ты?.. Что тебе надо от меня? - дико вращая глазами, продолжает выкрикивать
Савелов.
- Рацию доставай... Пора в эфир выходить...
- А?.. Что?.. Какую рацию?..
- В эфир, говорю, пора выходить!.. - повторяет Шальнов.
- А-а-а!.. - наконец доходит до Савелова. - В эфир!..
Его негнущиеся пальцы никак не могут справиться с тумблером на панели рации, и он
протягивает ее Шальнову:
- Говори ты, лейтенант!
- Всем погранзаставам Памира... Всем, кто слышит меня... - уносится к звездному небу
и к лунному полудиску сиплый, наполненный мольбой голос лейтенанта Шальнова. - Я
капитан Савелов... Капитан Савелов... Нахожусь в квадрате одиннадцать - четыре, два...
Повторяю: одиннадцать - четыре, два...
Голос Шальнова звучит у крутого скоса ледника из рации в руках подполковника Сизова:
- ...Обеспечьте эвакуацию... Повторяю: имею ценный заморский груз... Обеспечьте
эвакуацию...
- Голос вроде бы не тот, товарищ подполковник, - произносит сержант-радист,
принявший первое сообщение Савелова. - У того тембр был выше...
- На высоте тембр голоса меняется, сержант, - отмахивается Сизов, поворачивается к
сгрудившимся поодаль солдатам: - Всем обвязаться веревками по трое и идти за мной, след в
след! Поняли, парни?
Врубая в ледяные откосы крючья, высекая во льду ступени или просто подстраховываясь
вогнанными в лед ледорубами, восемь солдат во главе с Сизовым под утро преодолевают
ледовый барьер у основания ледника и поднимаются на покатое плато.
- Смотрите в оба, ребятки! - смахнув пот с намазанного медвежьим жиром лица,
произносит Сизов. - Если вдруг "духи" объявятся, то чтоб без судорог - огонь на
поражение!.. И помните, ребята, первую воинскую заповедь: сам погибай, а друга прикрой,
ясно?
- Ясно, батя! - выдыхают солдаты, поблескивая в утренних синих сумерках
намазанными медвежьим жиром, запаленными мальчишескими лицами.
- Коли ясно, айда в заоблачные сферы, ребятки!
Солдаты рассыпаются по леднику и начинают медленно продвигаться вперед, тщательно
осматривая все провалы и щели на неровной, изрезанной поверхности ледника...
Утренние сумерки отбрасывают на покатую поверхность ледника голубоватые блики,
коварно скрывающие очертания щелей и провалов. Идущий впереди Шальнов вынужден
остановиться, чтобы получше разглядеть их сквозь распухшие веки. Определив направление, он
дергает привязанную к руке веревку, соединяющую его с Савеловым.
- Двигай ногами, капитан! - сипит он. - Упадешь, так мигом в чистилище без
пересадки отправишься!..
Савелов, борясь с наваливающимся, словно ватное одеяло, сном, бредет вслед за
Шальновым, механически передвигая ноги. Через некоторое время лейтенант останавливается
и щелкает тумблером рации. Щелкает раз, два, три и, со злостью отбросив ее на снег,
поворачивается к стоящему шагах в пяти Савелову.
- Аккумулятор от мороза сдох! - говорит он, с трудом ворочая языком. - Больше нас
никто не услышит, капитан!..
- Никто не услышит! - эхом повторяет тот и медленно направляет на Шальнова ствол
пулемета. - Ты прав - никто не услышит! Никому мы теперь не нужны... Никому... И она нам
не нужна... такая жизнь - кошка драная... Пыль мы на ветру... - бормочет Савелов, пытаясь
всунуть распухший палец в кольцо гашетки, но палец не влезает.
Шальнов молча вырывает из его рук пулемет и бьет наотмашь ладонью по белой,
обмороженной щеке.
- Всякого я от тебя ожидал, но только не этого, Савелов! - с нескрываемой горечью
говорит он. Выдавив из окровавленного рта горький смех, Шальнов закидывает пулемет
Савелова за плечо и упрямо тянет его на веревке в сторону, где горят нежно-розовым светом
заснеженные пики все еще очень далеких гор.
Пурпурное солнце, неожиданно выкатившееся из-за вершин, заливает поверхность
ледника непередаваемо прекрасным светом. У Шальнова и Савелова от нестерпимого сияния
сразу начинают течь из глаз слезы, чтобы тут же превратиться на щеках в ледяную корку.
Кособочась от ветра, спотыкаясь на одеревеневших от лютого мороза непослушных ногах,
не позволяя себе и минутного отдыха, шагает вперед лейтенант Шальнов, с силой дергая порой
веревку, на которой мотается из стороны в сторону засыпающий на ходу Савелов.
- Не спи, замерзнешь, капитан! - сипит Шальнов. - Не спи, козел вонючий!..
За его спиной внезапно раздается резкий вскрик, и, обернувшись, он не обнаруживает
капитана, а через мгновенье какая-то неведомая сила сбивает его с ног и тащит на веревке к
расщелине, которую он только что обошел.
Сдирая до костей негнущиеся ладони, Шальнов пытается зацепиться за что-нибудь, но это
ему не удается, и Шальнов чувствует, как проваливается вслед за Савеловым в сверкающую
алмазными гранями бездну...
- Батя!.. Товарищ подполковник! - кричит белобрысый старший сержант и показывает
подскочившему Сизову на черный прямоугольник рации, лежащий на вытоптанном снегу. -
Двое их!.. Следы от наших десантных говнодавов!..
- Часа два назад тут топтались - замечает подполковник, поднимая рацию. - Ребята,
глаз-ватерпас - шарьте по щелям, где-то рядом они!..
Забыв про мороз и усталость, солдаты лихорадочно обшаривают щели и разломы на
сверкающей космическим многоцветьем поверхности ледника, залитого ярким солнцем.
Наконец раздается крик радиста:
- Батя, я нашел!.. Здесь они!.. Вслед за подполковником Сизовым в расщелину
спускаются трое солдат. У одного из них санитарная сумка с красным крестом. Он тут же
бросается к Савелову и прикладывает ухо к его груди.
- Жив и даже не очень побился! - торжествующе кричит солдат и, смутившись,
добавляет: - Правда, на человека он уже не похож...
Сизов идет по уходящей за ледяной выступ веревке и, заглянув за него, застывает - на
ледовых ребрах расщелины распластано окровавленное тело человека в незнакомой,
изодранной униформе, на которой еще можно рассмотреть шеврон с орлом и надписью "Армия
Соединенных Штатов Америки".
- Американец, батя? - удивленно спрашивает у Сизова кто-то за спиной.
- Это что же получается? Наш в трещину улетел, а этот... американец спасал его, что
ли? - тихо осведомляется белобрысый старший сержант. - Там, наверху, в расщелину две
кровавые борозды идут, - поясняет он в ответ на вопросительный взгляд Сизова.
Рука подполковника тянется к шапке, но голос санитара заставляет его поспешно
отдернуть от нее руку.
- Дышит еще, батя! - укоризненно говорит тот. - Но кровищи потерял - больше
некуда...
- Ребятки мои! - спохватывается Сизов. - Что ж мы стоим остолопами?! Спиртом их
растирать... и внутрь, а потом медвежьим салом - может, спасем еще, ребятки!.. Сверхлюди
они, коль этот треклятый ледник одолели!..
- Чего они через ледник-то поперлись? - недоумевает санитар.
- Значит, нужда или военная необходимость в том была! - строго обрывает его
подполковник и подхватывает на свои сильные руки застывшее, без каких-либо признаков
жизни тело лейтенанта Шальнова, одетого в изодранную униформу "зеленых беретов" армии
США.
Вырвавшаяся из тесноты ущелий река широко разливается по "зеленке", окаймляющей
предгорья, за которыми взметаются ввысь заснеженные пики хребта. Дикие берега реки
покрыты высокими, по пояс, травами и широколистными кустарниками. Из глубины "зеленки"
порой несутся трубные звуки самцов-оленей, заполошное хлопанье крыльев перепелов и
жирных фазанов.
Американец переводит взгляд с "зеленки" на просвечивающие сквозь кроны деревьев
заснеженные вершины и восклицает:
- Какой дикий, первозданный мир!
- У меня этот первозданный уже в печенках! В горах хоть видно далеко, а здесь за
каждым кустом "дух" ждать может, - хмуро бросает Сарматов. - Под ноги глядите, мужики,
как бы на змеюку не напороться! - предупреждает он шагающих впереди Алана и Бурлака.
- Почему вас не ищут со спутника, майор? - допытывается американец.
- Не ищут... значит, никто из ребят капитана Савелова к нашим не прорвался, - с
горечью отвечает тот. - Или произошло что-то незапланированное...
- Или информация, которую ждет от меня Лубянка, устарела, - подхватывает
полковник. - А может быть, твои боссы нашли другое решение проблемы?
- Это было бы свинством с их стороны.
- Скажу тебе по секрету, майор, - усмехается американец. - Среди политиков и
высших чинов спецслужб очень часто встречаются свиньи.
- Что, и у вас там в ЦРУ тоже бардака хватает?
- Ну я бы не сказал... Но проблема взаимоотношений дилетантов и профессионалов, как
везде, имеется.
- Кстати, полковник, профессионалы из ЦРУ тебя тоже не ищут из космоса, хоть и
знают, что ты жив. Почему?..
- Ответить пока не могу. Может, ждут сигнала от моего радиомаяка...
- Не понял?
- Часы, которые ты у меня конфисковал при захвате и выбросил в реку, были снабжены
радиомаяком с моим личным кодом. Хорошие часы, в титановом корпусе - подарок шефа в
Лэнгли. Лучше бы ты взял их себе на память о нашей встрече.
- Я похож на мародера? - криво усмехается Сарматов. - Руку твою тогда разнесло так,
что браслет на ней не сходился. Впрочем, о радиомаяке в часах я тогда подумал. Приходилось с
такими штуками дело иметь...
Американец бросает на него косой взгляд:
- Оставил бы часы - группа твоя не погибла бы...
Сарматов ожигает полковника взглядом, но сдерживается.
- Плечо болит? - меняет он тему разговора.
- О, эта проблема почти снята! - Американец поднимает руку и энергично сжимает
пальцы в кулак. - Но остается другая проблема. Скажи, майор, как твои объяснят мой захват?
- А никак... Мы тебя взяли на афганской территории, на которой мы находимся по
просьбе афганского правительства с "интернациональной" миссией.
- Я не об этом, - отмахивается американец. - Как ты думаешь, что от меня хотят на
Лубянке?
- Я же сказал - не мои проблемы! - отрезает Сарматов.
- И все же! - не отстает американец. - Они ведь для того, чтобы меня заполучить,
суперпрофи не пожалели. Даже пошли на трамтарарам вблизи пакистанской границы, что,
согласись, не в ваших правилах. Полагаю, что у Лубянки на это должна быть веская причина,
но какая, черт возьми, какая?
- Полковник, каждый мотает свои сопли на свой кулак... Я всего лишь рабочая лошадь, и
не более. Поэтому задавать мне подобные вопросы бессмысленно.
- Не нравится мне вся эта история, Сармат.
- Признаться, мне тоже, полковник.
Американец бросает на Сарматова задумчивый взгляд.
- Ты что-то слишком откровенен со мной. Почему бы это? - спрашивает он через
паузу. - Хочешь не хочешь, а русские с американцами враги.
- У тебя искаженное представление о русских, только и всего, - пожимает плечами
Сарматов. - Впрочем, это тоже не моя забота.
- Странно, - пристально глядя на него, говорит американец. - Иногда мне кажется, что
мы с тобой знакомы всю жизнь, и если бы встретились при других обстоятельствах, то скорее
всего стали бы друзьями. Но иногда ты мне кажешься заклятым врагом, с которым нет никакого
резона пытаться искать общий язык.
- Я человек войны, полковник. А войны, кроме пушечного мяса, требуют таких, как мы с
тобой, будь мы трижды прокляты! Наверное, поэтому между нами много общего.
- Войны - двигатели прогресса, - саркастически усмехается американец. - Они
всегда были и будут, во всяком случае в обозримом будущем мы с тобой без работы не
останемся.
- О прогрессе можно спорить, но то, что война и убийство заложены природой в
человека, тут не поспоришь, - отзывается Сарматов. - Я много раз поражался, как в первом
же бою с молодыми солдатами происходит какое-то странное преображение... Изменяются
походка, лица, глаза... В них пробуждается что-то очень древнее... На генетическом уровне
воин пробуждается, так, что ли?.. Но в то же время сразу почему-то становится понятно, что
некоторым из них природой не дано стать воинами, даже если они будут очень стараться
подавлять в себе страх.
- Ты осуждаешь их?
- Как можно осуждать березу за то, что она белая, а сосну за то, что на ней растут
иголки? Я просто говорю о том, что солдатами, на мой взгляд, все же рождаются...
- Согласен, Сармат, - кивает американец и неожиданно спрашивает: - Откуда у тебя
такая фамилия? Я размышлял над этим, но мне кажется сомнительным факт, что ты потомок
скифов-сарматов.
- Все мы в России потомки скифов-сарматов, - усмехается майор. - Говорят, мой
далекий предок для полководца Суворова однажды степного коня
Закладка в соц.сетях
