Жанр: Боевик
Сармат 1. кофе на крови
Александр Звягинцев
Сармат. Кофе на крови
Сармат 01.
"Александр Звягинцев. Сармат. Кофе на крови": Олма-Пресс; Москва; 2004
ISBN 5-224-04639-4
Аннотация
Майор Сарматов возглавляет группу, проводящую операции особой государственной
важности за пределами СССР - на Ближнем Востоке, в Латинской Америке и Африке. Для
него и его товарищей слово "Родина" не пустой звук. В этот раз они обязаны поймать свою
"тень" - американского агента, специалиста по советской разведывательной тактике,
регулярно появляющегося в зоне советских интересов.
Александр Звягинцев
Сармат. Кофе на крови
Москва
4 мая 1988 г.
Седеющий генерал склоняется над картой, и кажется, что звезды вот-вот сорвутся с его
погон и упадут на то место, где сходятся вычерченные изломы двух могучих горных хребтов.
Узловатый палец упирается в кружок на стыке ущелий, переходящих в закрашенную зеленым
цветом равнину.
- Вот здесь кишлак, майор. Понимаешь, места там глухие, нами и хадовцами никогда не
контролировавшиеся. До пакистанской границы, если верить карте, километров десять. -
Грузный седовласый генерал искоса смотрит на стройного, атлетического сложения мужчину в
ладно сидящем цивильном костюме.
- Что значит, если верить карте? Считаете, что она ненадежна? - спрашивает тот.
- Как сказать?! Скопирована с английских карт времен англо-афганской войны.
- Ну, тогда верить можно! - кивает мужчина и также начинает водить пальцем по
нарисованным извилинам. Не так просто поверить в то, что где-то далеко в точном
соответствии с этими невзаправдашними линиями существуют реки, дороги, ущелья и горы. -
Это тропа на Пешавар? - наконец спрашивает он у генерала.
- Была тропа. Теперь это грунтовая дорога, по которой из Пешавара к "духам" идут
караваны с оружием.
- Штатники пешком ходить не любят - скорее всего он приедет на джипе, - задумчиво
говорит мужчина и поворачивается к высокопоставленному собеседнику. - Уточните боевую
задачу, товарищ генерал.
Генерал бросает слегка настороженный взгляд на дверь кабинета и, понизив голос,
произносит:
- Полевых командиров можно и убрать... Они - дело десятое. Главное для нас -
американец, понимаешь? Его живым нужно взять - и только живым! Кстати, портрет его
имеется. Взгляни...
На цветном фото полковник "зеленых беретов" армии США: широкий разворот плеч,
солидная колодка орденских планок на мундире и белозубая американская улыбка, будто
насильно приклеенная к мужественному, волевому лицу и от того выглядевшая неестественно.
Майор, взглянув на фото, произносит:
- Где-то я уже встречался с этим улыбчивым полковником.
- Вполне возможно, - усмехнулся генерал.
- Имя известно?
- Имен у него более чем достаточно! В Анголе - Смит, в Мозамбике - Браун, в
Никарагуа - Френсис Корнел. А настоящее имя узнаем, когда ты мне его сюда доставишь, -
отвечает генерал и кивает на окно, за которым багровеют в весеннем мареве Кремлевские
башни. - Вынь, понимаешь, да положь им этого американца! Для чего он им так понадобился,
даже я не могу взять в толк. Но, судя по всему, майор Сарматов, тебе и твоим архаровцам
предстоит задание особой государственной важности. Государственной, понимаешь?!
- Постараемся оправдать ваше доверие, товарищ генерал! - отвечает майор и снова
всматривается в фотографию. - Встречался я с ним, точно знаю! Но где, когда?..
- Я бы на твоем месте не удивлялся: Ангола, Мозамбик, Ливан, Никарагуа... Где ты, там
и он. - Генерал бросает на майора насмешливый взгляд. - Уж не судьба ли, Сармат, за тобой
по белу свету рыщет?..
- Я в судьбу не верю, товарищ генерал, - пожимает плечами тот. - Доверять промыслу
судьбы в нашей работе - дело недопустимое.
Генерал сгоняет с лица улыбку. Происходит это постепенно, как будто ластиком
стирается нарисованная карандашная картинка. Генерал начинает вышагивать взад-вперед по
кабинету.
- Будем говорить серьезно, майор, - говорит он. - Скорее всего, этот янки -
специалист по нашей тактике. Там, где он объявляется, жди активизации противостоящих нам
сил. В Пешаваре на нем координация действий "духов", причем он находит язык с полевыми
командирами разной политической окраски. За ним охотились ребята из "Штази" и молодцы
Кастро, но им он оказался не по зубам. Теперь твоя очередь рискнуть!
Майор кивает и поворачивается к карте.
- Что-то тебя смущает, майор?
- Есть одна незначительная деталь, которая не дает мне покоя, - отвечает тот. - А
именно - близость пакистанской границы.
- Ты, как всегда, прав. Эта незначительная, как ты выразился, деталь существенно
усложняет дело. Потому и посылаю тебя...
Майор пристально смотрит на генерала, в глазах его отражается напряженная работа
мысли.
- Когда у них сбор в этом кишлаке? - наконец спрашивает он.
- Разведка сообщает: в ночь на девятое мая.
Майор резко разворачивается, говорит, с трудом скрывая раздражение, с некоторой долей
растерянности:
- Товарищ генерал, вынужден напомнить вам, что моя группа после очередного
выполненного задания еще даже не успела приступить к реабилитации...
- Знаю, - мрачнеет лицом генерал. - Все я понимаю, майор, знаю, что твои мужики
пашут как ломовые! - Кивает в сторону окна. - И этот вопрос поднимался, когда мы
совещались, советовались там... с ответственными товарищами. Однако, несмотря на все
"против", решение было единогласным - идти тебе. Расчет тут, понимаешь, простой - твое
умение ювелирно работать вслепую. Ведь в данном случае мы не имеем никакой возможности
тщательно подготовить операцию...
- Утешили, товарищ генерал!.. Нечего сказать! - сердито щурится майор.
- Не кипятись, Сармат. Ничего не поделаешь. Ты и твоя группа - лучшие, а это значит,
что вы всегда будете нужны и никому зачастую не будет дела до того, отдыхаете ли вы вообще
когда-нибудь или нет.
Генерал вздыхает, окидывает майора цепким взглядом из-под кустистых бровей:
- Есть еще одна новость, которая, я чувствую, не очень-то тебя обрадует. В группу
прикрытия к тебе назначается капитан Савелов из параллельного управления...
- Кто?.. Савелов? - каменеет майор.
- Знаешь ведь его?
- Встречались... - выдавливает Сармат. - Скажите, товарищ генерал, мое мнение о
капитане Савелове может иметь значение?..
- Имеет значение его мнение о тебе! - жестко прерывает Сарматова генерал и смотрит в
окно. - Знаешь, чей он зять?..
- Не знаю и не хочу знать, но...
- Никаких "но"! Между прочим, Савелов сам к тебе напросился.
- Странно!.. - криво усмехнувшись, произносит майор.
Генерал кладет руку ему на плечо и, покосившись на дверь, тихо говорит, причем в голосе
его проскальзывают явно просительные нотки:
- Не помешает тебе Савелов. Ты уж притащи этого американца, а?.. С себя Золотую
Звезду сниму - на твою грудь повешу. Я помню - тебе Звезда еще за Никарагуа полагается,
да вот, понимаешь... Очередь, как говорится, не дошла!..
- Ладно, товарищ генерал. За Звезду я не в обиде...
- Что царям да псарям до наших обид. Сармат! - роняет генерал и нажимает кнопку
сбоку стола, затем наклоняется к самому лицу майора так близко, что тот явственно различает
запах дорогого французского одеколона, въевшийся в бритые щеки начальника, и произносит
тихо, но с непререкаемой убежденностью в голосе: - Они, цари и псари, приходят и уходят,
Сармат, а мы с тобой остаемся... Ты помни про это!..
В двери появляется офицер с подносом в руках и ставит его на стол. Генерал кивком
отпускает адъютанта, и тот так же бесшумно, как и вошел, покидает кабинет. Генерал
показывает на стул, приглашая майора присесть:
- Кофе?
- Спасибо! Не употребляю, товарищ генерал.
- После Никарагуа? - усмехнувшись, спрашивает тот и достает из стола бутылку
марочного коньяка. - Вас сколько туда послали?
- Девяносто семь, - чеканит майор.
- А вернулось?
- Тридцать шесть.
Генерал тяжелым взглядом смотрит на чашку черного кофе и внезапно резко отодвигает
ее дрогнувшей рукой, так, что кофе выплескивается через край и растекается на полированной
поверхности стола небольшой темной лужицей. Генерал смотрит на разлившийся кофе и
хрипло выдавливает из себя:
- Скольких ребят там положили - и что?.. Все впустую!.. И впрямь этот кофе на крови!
Тревожная, гнетущая тишина повисает в кабинете. Каждый думает о своем. Внезапно
генерал передергивает плечами, будто пробуждаясь после сна, и, откашлявшись, тянет руку к
бутылке. Разлив коньяк, он решительно отрывает от стола свою наполненную всклень рюмку:
- Давай помянем всех, что ли...
- Нет, товарищ генерал! Вот вернусь с задания - тогда... Тогда уж всех сразу...
Генерал хмуро кивает и, опрокинув в рот рюмку, резко и отрывисто чеканит:
- В общем, так... Приказываю: американца взять живым, и только живым! Не считаясь с
потерями... И вот еще что: лишних вопросов ему не задавать!..
- Разрешите приступить к выполнению задания? - вытягивается майор по стойке
"смирно".
- Приступай! Сценарий операции в оперативном отделе. Толку от него, скорее всего,
будет немного, но там старались... И еще... Поаккуратней там с этим Савеловым, а то,
понимаешь, потом не отмоешься... Но главное - на пакистанскую сторону и щепки не должно
перелететь! Сам знаешь - Женевские переговоры... Там, если что случится, такое раздуют, что
головы на всех уровнях полетят.
- Я не бог. Но то, что от нас зависит, сделаем, товарищ генерал!..
- Не бог!.. - усмехается генерал. - Ты бог, Сармат! Бог войны! Иди, иди и не забывай,
о чем мы тут с тобой говорили!..
- Есть! - говорит Сарматов и, повернувшись через левое плечо, почти армейским
шагом покидает кабинет.
Восточный Афганистан
7 мая 1988 г.
Барражирующий над угрюмыми хребтами вертолет кажется крошечной точкой,
комариком в беспредельном, полыхающем кровавыми закатными сполохами азиатском небе.
Затянутые туманом ущелья, снежные вершины и горные разломы уходят под брюхо вертушки,
а им на смену выплывают бирюзовые квадраты посевов, со всех сторон обступающие низкие
глинобитные кишлаки, светлые полоски арыков и красные полотнища цветущего мака.
Круглолицый синеглазый летчик показывает на них и кричит второму пилоту:
- А мака-то, мака сколько!.. Видать, на опиум сеют!
- Азия!.. Гиблый край! - кричит тот в ответ. - Отсюда "дурь" по всему миру
расходится.
- А ты ее пробовал?
- Кого?
- Да не кого, а чего! "Дурь".
- Как-то с ребятами в училище, ради интереса, приходилось.
- И как она?
- Наутро голова тяжелая, хуже, чем с бодуна...
Синеглазый пилот смеется - улыбка делает его лицо совсем юным - и напевает во все
горло:
- ...Ну а у нас на родине, в Рязани, вишневый сад расцвел, как белый дым...
В пилотскую кабину протискивается Сарматов. Он в камуфляжной форме, с парашютной
укладкой-рюкзаком за плечами. Пилот перехватывает его взгляд и, показывая на часы, кричит:
- Порядок, пехота, идем по графику!
Сарматов наклоняется к самому его уху и спрашивает:
- Капитан, что делают летуны, когда вертушка в штопор входит?
- Отрывают себе яйца.
- Зачем?
- Больше не пригодятся! - смеясь, отвечает синеглазый.
Сарматов властно притягивает к себе его голову и кричит в ухо:
- Чтобы они при тебе остались, капитан, если десятого в семь по нулям нас с воздуха на
точке рандеву не увидишь... к скалам поближе - и рви когти, сечешь?..
- Ты чего, майор? - растерянно переспрашивает синеглазый.
- Я-то ничего, а вот пакистанские "фантомы" - это уже кое-что. Понял, Рязань
косопузая?..
- А как же вы?..
- Мы-то?.. А нам у соседа грушу обтрясти, как два пальца об асфальт! - смеется
Сарматов и, хлопнув пилота по спине, уходит обратно в салон.
В салоне двенадцать дюжих мужчин. Все они одеты в такую же камуфляжную форму, что
и Сармат; у тех, что бодрствуют, усталые глаза, в которых и тревога, и решительность бывалых
воинов. А четверо, прислонившись спинами друг к другу, безмятежно спят, сидя на полу:
гигант с детскими припухлыми губами и густой черной шевелюрой - старший лейтенант Алан
Хаутов; цыганского, разбойного обличья, только серьги в ухе не хватает, - капитан Бурлаков,
для товарищей просто Ваня Бурлак; с оспяной рябью на скуластом лице и мощной бычьей шее
- подрывник, лейтенант Сашка Силин по прозвищу Громыхала. Он шевелит во сне губами,
будто читает невидимую книгу, вздрагивает, время от времени открывает глаза, но тут же
погружается в забытье. Сарматов переводит взгляд с него на разбросавшего длинные ноги
мужественного красавца, лейтенанта Шальнова, потом на спину сидящего у блистера капитана
Савелова. Почувствовав взгляд, Савелов поворачивается, поднимает на Сарматова въедливые
серые глаза и садится перед ним на корточки.
- Игорь, мне передали, что ты не в восторге от моего назначения в группу... Может,
настало время расставить все точки над i и определиться в наших отношениях? - говорит он и
добавляет: - Сам понимаешь, дело нам предстоит непустяшное и разлад в группе только
добавит новых проблем.
- Наши отношения определены уставом и служебными инструкциями, капитан, -
пожимает плечами Сарматов и отворачивается от его ждущих глаз.
На красивое, точно скопированное с античных монет лицо Савелова ложится тень.
- Зря ты так, Игорь, - огорченно говорит он.
Сарматов показывает на часы.
- Пилить еще час и семь минут - советую этот час спать. Поставить крест на всей
прошлой жизни и спать! А наши с тобой отношения определит... бой. Теперь он для нас и
генеральный прокурор, и верховный судья...
Савелов хмуро кивает и возвращается к блистеру, где, устроившись поудобнее, пытается
заснуть. Сарматов приваливается к вибрирующему борту и тоже закрывает глаза.
Только не спится бравому майору. И не о будущей операции думает он. Все мысли
Сармата в прошлом. Так всегда, перед предстоящей акцией сознание как бы намеренно
переносит его в то спокойное время, когда еще не было никаких особых резонов опасаться за
свою жизнь. Быть может, это срабатывает система самосохранения организма. Человеческая
психика защищается от внешних раздражителей, способных не просто подорвать, а полностью
исковеркать ее. Поэтому вместо картин грядущих сражений видит майор Сарматов алеющие в
степи нежные венчики лазориков...
Средний Дон
12 мая 1959 г.
Пелена утреннего розового тумана укрывает прибрежные левады и заречные плавни. С
крутояри кажется, что река наполнена не весенней мутной водой, а парным, пенным,
дымящимся молоком. Масляно переливаются в нем солнечные блики, расплываются
дробящимися кругами, когда пудовый сазанище или какой-нибудь чебак выпрыгивает на
поверхность, чтобы миг один глотнуть настоянного на емшан-траве горького воздуха и снова
уйти в темную глубину.
Не потерявший былой силы и стати громадный старик с седыми усами и гривой белых как
снег волос трогает черенком нагайки пацаненка, застывшего с открытым ртом от созерцания
земной красоты, от чувства сопричастности к этому огромному, прекрасному миру, в котором
ему суждено было родиться и жить. Старик прячет в усах улыбку:
- Полюбовался Доном Ивановичем, и будя, бала! А то всех коней разберут, а тебе
лошадь достанется.
- Деда, а чем конь отличается от лошади? - спрашивает вихрастый мальчуган, поспевая
бегом за широким дедовским шагом.
- Брюхом! - отвечает старик, направляясь к стоящей на горе конюшне.
Перед конюшней, в загоне, с десяток заморенных, вислобрюхих лошадей тянется к
подошедшим мосластыми мордами, на которых светятся скорбным светом всепонимающие
миндалины глаз. Сморкнувшись, старик отворачивается от них и сердито спрашивает у
корявого, заросшего щетиной мужика, от которого так разит перегаром, что, кажется, даже
мошкара падает вокруг замертво:
- Почто животину заморили - ни в стремя, ни в беремя теперича ее?!
- Дык в колхозе-то ни фуража, ни сена, в зиму-то лишь солома ржавая! - отвечает тот,
часто моргая мутными глазами.
- Брешешь, чудь белоглазая! - подает голос невесть откуда взявшийся коренастый
старик в длинной вытертой кавалерийской шинели. И, обращаясь к деду, сообщает: - Пропили
они с бригадиром да ветеринаром и фураж и сено...
- Не пойман - не вор! - взвивается корявый.
- Вор! - гневно кричит в ответ старик и вновь поворачивается к деду. - В казачье
время за такое сверкали бы на майдане голыми задницами...
- Дык время ноне не ваше - не казачье, а наше - народное! Накось выкуси! - кричит
корявый и сует впереди себя грязный волосатый кулак.
- Цыц, возгря кобылья! - гаркает на него старик в шинели и для острастки замахивается
нагайкой. - Понавезли вас!..
Мужик на глазах теряет всю свою смелость и с явной поспешностью скрывается в темноте
конюшни, а старик в длинной шинели внимательно всматривается в лицо деда.
- Никак Платон Григорьевич? - наконец, после длительного молчания, недоверчиво
спрашивает он.
- Здорово ночевали, э... Кондрат Евграфович! - несколько ошеломленно отвечает дед,
протягивая ему ладонь. - Не гадал встренуться, паря. Думал, сгинул ты в колымских краях.
- Летось ослобонили по отсутствию состава преступления.
- Гляди-ка! А за то, что, почитай, вся жизнь псу под хвост, спрос с кого?
- Расказачивание... мол, перегиб и все такое. Сталин, мол, виноват - с него и спрос, -
невесело усмехнувшись, отвечает старый дедов знакомец.
- Да-а, лемехом прошлась по нам, казакам, Россия!.. - вздыхает дед.
- Чего там гутарить! Она для своих-то, русских, хуже мачехи, а уж для нас-то, казаков!
За тридцать лет насмотрелся я на нее... Хучь спереди, хучь сзади - одно дерьмо! -
неприязненно передернув плечами, говорит старик.
Старые знакомые садятся на грубую, сколоченную из неровных, подгнивших досок лавку
перед конюшней, заворачивают самокрутки и продолжают свой невеселый, стариковский
разговор. Мальчонка пристраивается рядом с дедом и жадно ловит каждое слово.
- А я, как сейчас помню, Платон Григорьевич, тебя и батяню мово, Евграфа Кондратича,
царство ему небесное, в погонах есаульских золотых, при всех "Егориях", - говорит старик в
шинели и наклоняется к деду ближе. - Сказывал один в ссылке, что это ты достал шашкой
комиссара, который батяню твово в распыл пустил...
- Чего гутарить о том, что было? - произносит дед и, глядя куда-то в задонские дали, со
вздохом добавляет: - То все быльем-ковылем поросло, паря....
- И то верно! - соглашается Кондрат Евграфович и меняет тему разговора. - А сыны
твои где? Прохор, Андрей, погодок мой, Степа?.. По белу свету, чай, разлетелись?
- Разлетелись! - кивает дед. - В сорок первом, в октябре месяце, когда германец к
Москве вышел, под городом Яхромой сгуртовались казаки и по своей печали прорвали фронт и
ушли гулять по немецким тылам. Добре погуляли! Аж до Гжатска, почитай, дошли...
Как говорится, гостей напоили допьяна и сами на сырой земле спать улеглись. Не
вернулись мои сыновья с того гульбища. Все трое не вернулись. И могилы их не найти, лишь
память осталась.
- Бона оно! - вырывается у Кондрата Евграфовича, и, заглянув в лицо старика, он
спрашивает с надеждой: - А поскребыш твой?.. Я ему еще в крестные отцы был записан.
Платон Григорьевич прижимает к плечу пацаненка, хмуро произносит:
- Гвардии майор Алексей Платонович Сарматов пал геройской смертью под корейским
городом Пусаном семь лет назад. - Он кивает на пацаненка. - Этот хлопец, стало быть,
Сарматов Игорь Алексеевич. Мы с ним вдвоем казакуем, а мамка его, как Лексея не стало, по
белу свету долю-неволю шукает...
- Эх, жизнь моя! - нараспев восклицает Кондрат Евграфович. - Лучше бы ты, Платон
Григорьевич, не завертал сюды!..
- Не можно было!.. - говорит тот и подталкивает пацаненка. - Пора птенца на крыло
ставить. Да смекаю, товарищи под корень вывели табуны наши сарматовские. А какие
чистокровки-дончаки были!
- Помню, Платон Григорьевич! В императорский конвой шли без выбраковки.
Дед оглядывает ветхую конюшню, обложивший ее высокий бурьян и произносит с
печалью в голосе:
- Н-да, все прахом пошло!..
Кондрат Евграфович, бросив на него взгляд, говорит нерешительно:
- Председательский жеребец по всем статьям вроде бы сарматовских кровей, тольки к
нему не подступиться - не конь, а зверюга лютая.
- Кажи жеребца, Кондрат! - вскидывается дед. - Я нашу породу и по духу отличу.
Старик уходит в конюшню, и скоро из нее несется раскатистое ржание. Дед весь
напрягается, вслушиваясь.
Темно-гнедой дончак с соломенным, до земли, хвостом и соломенной же гривой
выносится из конюшни и, стремясь вырвать чомбур из рук Кондрата Евграфовича, взвивается в
свечку.
- Платон Григорьевич, перехватывай - не сдержать мне его! - кричит старик, что есть
силы пытаясь удержать коня на месте.
Дед бросается к шарахнувшемуся жеребцу и хватает его под узду.
- Чертушка белогривый! - говорит он, глядя на коня загоревшимися глазами. -
Выжил, сокол ты мой ясный! Покажись, покажись, Чертушка! Блазнится мне, что твои дед и
прадед носили меня по войнам-раздорам... По японской, по германской и по проклятой -
гражданской... Последний кусок хлеба и глоток воды мы с ними пополам делили, вместе горе
мыкали!..
Чертушка храпит, раздувая ноздри, косит бешеным глазом и в ярости роет копытом
землю.
- Не связывайся с ним, Платон Григорьевич! - кричит старик в шинели. - Зашибет,
зверюга необъезженная!
Но дед словно и не слышит его крика. Он треплет коня по крутой шее, перебирает
узловатыми пальцами его соломенную гриву и разговаривает с конем на каком-то непонятном
языке, древнем и певучем. Этот язык понимает любой степной конь. И, прислушиваясь к
словам, Чертушка склоняет к седой голове старика свою гордую голову, выказывая полное
смирение. А старик приникает к его груди лицом и никак не может надышаться конским
запахом, который для природного казака слаще всех запахов на свете.
- Эхма! - восклицает изумленный Кондрат Евграфович. - Тольки встренулись, а друг
к дружке!.. Выходит, кровь - она память имеет!.. Али приколдовал ты его чем? А?
- Чавой-то старый хрен со скотиной, как с бабой, в обнимку? - спрашивает колченогий
мужик, высунувшийся из дверей конюшни. Он, икая, трясет отечным лицом, будто отгоняя
тяжкое похмелье, и говорит зло, с какой-то затаенной, давнишней обидой: - Не-е, казаков пока
всех под корень не сведешь, дурь из них не вышибешь! Скотине безрогой почтение, как прынцу
какому!..
Кондрат Евграфович обжигает колченогого взглядом, и тот пятится в глубь конюшни, от
греха подальше.
- Ты че, старый?! Че, че, че ты?.. - запинаясь, тараторит он и от того выглядит еще
более убогим и никчемным.
- Сгинь с глаз, вша исподняя! Сгинь!!! - люто выдыхает старик и ударом нагайки, как
косой, срезает куст прошлогоднего бурьяна.
- Контра недорезанная! - злобно огрызается уже из темноты конюшни колченогий.
Старик заходит внутрь конюшни, оттуда доносится невообразимый мат.
Через несколько секунд он появляется вновь, неся седло и сбрую, которые и отдает
Платону Григорьевичу. Тот обряжает коня, а потом несколько раз проводит Чертушку под
уздцы по кругу и наконец зовет к себе истомившегося пацаненка:
- Не передумал, бала?
- Не можно никак, деда!..
- Добре! - усмехается Платон Григорьевич и, взяв его за шкирку, как щенка, бросает в
высокое казачье седло. Чертушка от неожиданности прыгает в сторону и вновь поднимается в
свечку.
- Держись, бала!!! - кричит дед, отпуская узду.
Почувствовав свободу. Чертушка легко перемахивает жердяной забор и по древнему
шляху, проходящему мимо конюшни, уходит наметом в лазоревый степной простор.
Старик в шинели, с волнением наблюдающий за происходящим, хватает деда Платона за
плечо:
- Держится в седле малец! Едри его в корень, держится! Не по-русскому, по-нашему,
по-казачьи - боком!
- В добрый час! - отвечает дед.
- А может, и впрямь, Платон Григорьевич, козацъкому роду нэма переводу, а?..
Дед усмехается в седые усы и, подняв руку, крестит степной простор.
- Святой Георгий - казачий заступник, поручаю тебе моего внука! - торжественно
произносит он. - Храни его на всех его земных путях-дорогах: от пули злой, от сабли острой,
от зависти людской, от ненависти вражеской, от горестей душевных и хворостей телесных, а
пуще всего храни его от мыслей и дел бесчестных. Аминь!
А пацаненок тем временем мчится вперед, туда, где небо встречается с землей, где сияет
клонящийся к закату золотой диск жаркого донского солнца. Степной коршун при
приближении всадника нехотя взлетает с головы древней скифской бабы и описывает над
шляхом круги. Пластается в бешеном намете Чертушка. Настоянный на молодой полыни, тугой
ветер выбивает слезы из глаз пацаненка, раздирает его раскрытый в восторженном крике рот.
Хлещет лицо соломенная грива коня, уходит под копыта древний шлях, плывут навстречу
похожие на белопарусные фрегаты облака, летит по обе стороны шляха ковыльное разнотравье,
а в нем сияют, переливаются лазорики - кроваво-красные степные тюльпаны. Говорят, что
вырастают они там, где когда-то пролилась горячая кровь казаков, павших в святом бою.
Восточный Афганистан
7 мая 1988 г.
Камуфлированный, похожий на странную пятнистую рыбину вертолет преодолевает
скалистый хребет, и сразу внизу открывается поросшая чахлой растительностью долина,
прорезанная, будто рукой неумелого хирурга, извилистой лентой реки.
- Мы на месте! - кричит синеглазый пилот и, передав управление второму пилоту, идет
в салон.
- "Зеленка", майор! - трясет он дремлющего Сарматова.
Тот открывает глаза и рывком притягивает пилота к себе:
- Крепко запомнил, что я тебе сказал, капитан?
Голос его ясен и бодр, будто и не спал майор, не скакал минуту назад по родному
степному разнотравью на быстром, как ветер, коне.
- Ну-у!.. - утвердительно кивает пилот.
- И еще заруби себе... - продолжает Сарматов. - Сломай свою вертушку, напейся до
бесчувствия, оторви своему генералу яйца и иди под трибунал, но без прикрытия истребителей
за нами не вылетай!
- Усек! - кивает пилот и, прежде чем скрыться в кабине, поворачивается и улыбается
Сарматову открытой белозубой улыбкой.
Тот хмуро кивает в ответ и, взглянув на часы, жестко командует:
- К десантированию готовьсь!!!
Группа в несколько секунд выстраивается у десантного люка. Сарматов осматривает
бойцов, проверяет крепление оружия, рюкзаков
...Закладка в соц.сетях
