Жанр: Боевик
Экстрасенс (скунс 12)
...едставить
вас на сокращение срока. За примерное поведение и отличную работу. А
теперь что?
— Но вы же знаете, я не пью… И драки не было.
— Не знаю. Откуда мне знать… Опишите подробности инциндента.
Он так и сказал —
инциндента
, и Николай с трудом удержал себя,
чтобы не поправить.
— Так не было ничего. А в том, что я не пью, вы могли
удостовериться…
— Бросьте дурочку валять. Уж вам-то стыдно, Горюнов! Пишите, пока
с вами как с человеком разговаривают. Я вам повторяю — через месяц
решается ваша судьба, а вы тут как не знаю кто!
— Но мне и в самом деле нечего писать, — уныло повторил Николай.
— Хорошо. Коли так, подробно опишите обстоятельства, при которых
получили свое легкое телесное повреждение. Лично вы.
Николай пожал плечами и написал на листке несколько строк.
Я,
Горюнов Николай Николаевич, такого-то числа во время чтения журнала
решил подняться с постели и, споткнувшись о ножку стола, ударился об
угол тумбочки, чем нанес себе легкое телесное повреждение в виде
синяка под глазом
.
— Вот, — подвинул он листок к майору. — Все, что я мог написать.
— Так, значит! — И майор усмехнулся. — А вот соседи ваши
показывают другое. — Он вынул из папки несколько страниц, исписанных
крупными корявыми буквами, прикрыл ладонью подпись и прочитал: —
Зная
про мой праздник, Горюнов стал показывать ко мне презрение и
оскорблять меня сначала в устной форме, а потом в физической. Когда я
намекнул ему на его плохое поведение, он встал с кровати и разбил мне
нос
. Вот как ваши товарищи показывают. — И майор вернул листки в
папку. — Взрослые ведь люди! — проговорил он грустно. — А как пацаньё!
Тюрьма по вам плачет. Идите, Горюнов. И не удивляйтесь, если на
выездной сессии суда дело о сокращении вам срока рассматриваться не
будет.
— Доктор, ты чего не такой? — заволновались соседи, когда он
вернулся в комнату.
Николай лишь удрученно махнул рукой. Пересказывать дурацкое
заявление именинника — нарываться на новый
инциндент
. Тогда и в
самом деле можно проститься с надеждой.
— Именинничек-то наш не прост, — лишь сказал он.
И соседи поняли все.
— Ну сука! — изумился один из недавно подселившихся жильцов. —
Сам же заварил, и сам настучал.
— Только не тут, на улице поговорим, по-трезвому, — предложил
Наумыч, — чтобы Доктору путевку на волю не смазать.
Пожилой, всегда спокойный человек с большой лобастой головой и
седоватым ежиком подставил эту свою голову под проволочный нож
полуавтомата, и нож в одно мгновение отрубил ее.
За четыре дня до этого в их комнате случилось примерно то же
самое, что и в комнате Николая. Была пьяная драка, только с более
тяжкими последствиями: выбили оконные стекла, кровью залили пол и
забрызгали стены, на
скорой помощи
увезли двоих.
Фамилия пожилого, всегда уравновешенного человека была Потапов.
Через полтора месяца он, как и Николай Николаевич, надеялся на
досрочное освобождение.
Николай Николаевич не знал, как и о чем они поговорили с майором,
но в результате майор объявил Потапову, что тот отбудет весь срок, от
звонка до звонка.
А теперь голова Потапова, сброшенная с ленты конвейера, лежала на
цементном полу и смотрела на всех широко открытыми глазами. Тело же,
обхватив руками металлический корпус, висело сбоку конвейера. И
Николаю Николаевичу на секунду показалось, что это просто такой прикол
— абсолютно же здоровый и целый Потапов нагнулся и рассматривает
что-то на полу с другой стороны конвейера. Или дурное кино, где тело в
конце концов подхватывает руками собственную голову и ставит ее на
место.
Кто-то, быстрее всех сообразивший, что делать, вызвал по
внутренней связи инженера по безопасности. Остальные из всех трех
бригад стояли, сгрудившись, и молча смотрели в остановившиеся глаза
Потапова.
— Переживал сильно… — объясняли люди из его бригады.
— Дни до воли пересчитывал, жена, говорил, на двадцать лет
младше….
Прибежал инженер по безопасности, ругаясь густым матом, стал
вызывать
скорую помощь
.
Но прибывший со
скорой
врач лишь развел руками:
— Я-то что могу сделать? Мы головы на место не пришиваем.
— Но вы хоть в больницу увезете, — стал было убеждать инженер.
И врач взглянул на него как на сумасшедшего:
— В больницу мы увозим больных. А для таких — труповозка. Туда и
звоните.
Все следующие дни Николай приказывал себе о своем сроке не
думать. Только это не получалось: о возможной свободе забыть
невозможно. До выездной сессии оставался лишь месяц.
— А то, может, задержитесь? У сына через неделю экзамен. Шучу,
шучу, — проговорил майор, увидев, как переменилось лицо Николая
Николаевича.
Был конец мая. Здесь, под Выборгом, еще только отцветала
черемуха, а в Питере в садике за Александро-Невской лаврой, куда они
ходили с Димкой гулять, уже распустилась сирень.
— Документы ваши готовы, так что счастливый путь. — Майор
улыбнулся. — До свидания говорить не буду. Хотя адресок ваш у меня
есть, может, с сыном заглянем, сэр.
Пятьсот пятьдесят дней Николай Николаевич ждал этого мига и не
думал, что все будет до такой степени буднично.
Никаких отвальных он делать не собирался. Избави Бог, еще
вляпаешься в ЧП. Просто все пошли в смену, а он отправился к майору.
Готовясь к тому, что в последний момент что-нибудь окажется не так и
ему придется догонять своих, стоять у конвейера, ловя сырые скользкие
кирпичи.
Странно, что, когда он шел к электричке, ему вдруг стало грустно.
И пожалуй что страшно — полтора года все в его жизни было расписано. А
теперь, прямо с этих минут, начиналась абсолютная неизвестность.
С директором мурманского института полдня не хотели соединять.
— Павел Григорьевич проводит совещание, позвоните позже, —
говорила незнакомая секретарша.
Прежние голос Николая Николаевича узнавали мгновенно.
— Я по междугородному, из Петербурга. Вы скажите, когда мне лучше
его застать?
— Через полчаса позвоните, я думаю, как раз он освободится.
Но через полчаса уже другой голос отвечал:
— Павел Горигорьевич только уехал. Позвоните часа через три.
— Коля, честное слово, плюнь на этот Мурманск, что-то не лежит у
меня к нему сердце, — уговаривала Вика.
Она взяла неделю отпуска, чтобы побыть всей семьей вместе.
— Тебя же зовут в Ботанический институт.
Вика неизвестно каким образом чувствовала, что его ждет. Он же
пока ни о чем не догадывался.
Дозвониться удалось лишь в конце рабочего дня.
— Павел Григорьевич, это Горюнов, здравствуйте! — Николай
Николаевич почувствовал, как у него перехватывает горло.
Однако директор никакого волнения в ответ не выказал.
— Да, я вас слушаю, — сказал он так, словно ему звонил совершенно
незнакомый человек.
— Николай Николаевич Горюнов звонит!
— Я вас слушаю, — так же равнодушно повторил директор.
— Я абсолютно свободен и готов приступить к работе.
— Извините, я не понял, к какой работе? — переспросил директор
так, словно они не были никогда знакомы, не сиживали порою рядышком на
банкетах и Павел Григорьевич не отмечал ежегодно в отчетах удачные
работы своего подчиненного.
— К своей работе. Вы же сами, Павел Григорьевич, полтора года
назад передавали через Иннокентия, что место мое сохранится.
— А, Горюнов! — наконец вспомнил директор. — Так ты к нам
просишься?
— Прошусь. С нетерпением!
— Даже с нетерпением. — Николай Николаевич одобрения в голосе
директора не почувствовал. — А у нас сейчас такие дела, Горюнов. Мы
как раз проводим большое сокращение. Твоя лаборатория и вовсе давно
упразднена. Так что потерпи до осени. Осенью, если попросишься,
что-нибудь для тебя найду. Ну, бывай, рад был услышать.
Из трубки еще долго раздавались короткие гудки. Николай
Николаевич держал ее в руке, сидя на стуле в прихожей.
— Коля, милый, ну что тебе дался этот Мурманск! — уговаривала
Вика. — Ты же сам говорил, что тебя зовут в Ботанический институт.
Она не знала, что в Ботанический институт его уже никто не звал.
И в Зоологический — тоже. Несколько месяцев назад был такой разговор.
Но и эту возможность он потерял.
То был год, когда наука финансировалась едва-едва. И если кто
выживал, то только за счет грантов. Еще в Голландии он тоже наметил
несколько тем. И получил бы. Если бы бомж с Васильевского острова
залез в поисках спиртного в другую машину. Или бы он разрешил
милицейскому лейтенанту записать в протокол, что бомж залез в машину
со своей бутылкой.
На стене Николай Николаевич прочитал объявление:
Требуется
водитель с машиной
. Наутро он уже встал в половине шестого, в шесть
тридцать был у двери редакции рекламной газеты, загрузил
копейку
пачками печатной продукции и повез ее по точкам. Поиск адресов,
включая развозку, занял два часа.
— Мы потому так и назначаем, чтобы вы успели на свою постоянную
работу, — сказали ему накануне в редакции. — У нас все водители с
высшим образованием работают — инженеры и кандидаты наук.
Постоянной работы у него не было, а газета выходила два раза в
неделю.
— Послушайте, — спросил у него неожиданно сосед по лестничной
площадке. — Как у вас с уикэндом?
— Не знаю. А в чем дело?
— Да видите ли, — смутился сосед. — Вы только не обижайтесь, если
что… У нас тут жены кооператив организовали, по шитью курток. А продаю
я один. Нам требуется второй человек. Работа под крышей, на ярмарке по
выходным в Спортивно-концертном, у парка Победы.
Мерседес
не купите,
но хлеб с
воймиксом
будет. Даже на пиво.
— Я с женой посоветуюсь, — ответил Николай Николаевич и вдруг
почувствовал, как глуповато прозвучали эти слова.
— Только быстро. Я вам просто по-соседски, а так-то человека
сейчас найти легче легкого, у нас любому из отдела только свистни.
Все же он выдержал паузу, позвонил Вике в библиотеку.
— Коленька, я не знаю. Мы бы и так как-нибудь протянули, вдруг
тебя в Мурманск срочно потребуют. У меня просто сердце разрывается,
когда я думаю, как ты мучаешься…
Он тут же позвонил в дверь к соседу и бодро проговорил:
— Жена одобрила, начальник. Когда приступать?
— А послезавтра, в субботу. В девять утра загрузимся товаром — и
полный вперед. У нас там два лотка куплено.
Теперь, по крайней мере, он не был в своей семье нахлебником.
Так прошло лето. А в начале сентября он снова позвонил в
Мурманск.
— Приезжайте, что с вами поделаешь, — ответил Павел Григорьевич
со вздохом, словно принимал умопомрачительно трудное решение. — Есть
одна единица. Но только мэнээсом. Как, согласны? Тогда в начале недели
будьте здесь, а то и ее кому отдам.
Зигзаг судьбы
— Извините, вы ведь Горюнов? — подошла к нему строго одетая дама
из оргкомитета, когда все вышли на перерыв и кучковались вокруг
длинных столов с кофе, водой и бутербродами. — С вами хочет
познакомиться господин Фредерик Бэр. — И она кивнула в сторону
длинного человека с рыжей, но уже седеющей бородкой. Господин Фредерик
Бэр в это время беседовал с московским академиком Новожиловым. — Вам
переводить или вы справитесь сами?
— Думаю, что управлюсь.
— Пойдемте, я вас представлю… — И она, ловко лавируя между
группками закусывающей публики, устремилась к господину Бэру. Так что
Николай Николаевич успевал за ней с трудом.
— Мистер Бэр, это — господин Горюнов.
Академик Новожилов как раз отговорил свое, увидел другого
интересного собеседника и стал энергично продвигаться к нему. А
Николай Николаевич постарался бросить незаметный мгновенный взгляд на
бейджик мистера — закрепленную на пиджаке табличку с фамилией и
прочими данными.
США. Штат Аляска. Международный институт
экологических исследований
, — прочитал он.
Так вот какой этот Фредерик Бэр! Уж сколько лет он читал и его
статьи, и книги, которые у нас так и не удосужились перевести, читал в
Голландии по-английски. Но только он воспринимал его имя как Фридрих
Бар. Сколько же ему лет?
— Мне писал о вас доктор Фогель, господин Горюнов. Как сейчас
ваши дела? Я был очень рад увидеть ваше имя в программе…
Что ему было рассказывать про дела! Этот человек, один из
олимпийцев, скорей всего, ничего бы и не понял из их нынешних столь
мелких и суетных дел…
— Спасибо. Я с давних времен и с неослабевающим интересом читаю
ваши труды, доктор Бэр.
— Бедняга Фогель писал мне о ваших бедах. Он принял их близко к
сердцу…
— Я с благодарностью вспоминаю работу с доктором Фогелем. Это
было большое счастье работать с ним рядом!
Вежливые, но ни к чему не обязывающие слова были сказаны. Теперь
наступал решительный момент. Если только у доктора Бэра есть что
предложить русскому коллеге Горюнову…
— Доктор Горюнов…
Николай Николаевич мог бы заметить, что это только в заграничной
интерпретации, где профессорами называют наших доцентов, он — доктор.
На самом же деле сам пока не может понять, кто он нынче, но стоило ли
вдаваться в тонкости…
— …у меня ощущение, что за вашей работой стоит большая
экспериментальная база. Я не ошибся?
— Да. Я подготовил атлас по северным водорослям…
— Атлас? — оживился то ли Бэр, то ли Бар. — Это интересно! Это
очень интересно! Атлас — это была моя юношеская мечта. К сожалению,
меня тогда не пускали к вам на Русский Север. Я так и не понял почему?
И не поймете, господин Бар. Пока кто-нибудь доходчиво не объяснит
вам, что наши полярные моря тогда были нашпигованы подводными лодками.
— Издать общий атлас Земли по северным морям — это достойная
работа… — Доктор Бэр помолчал, как бы что-то прикидывая. Потом
протянул свою визитную карточку.
Николай Николаевич мгновенно вынул в ответ свою визитку.
— Я хочу, чтобы у нас с вами получилась большая интересная
работа, — сказал на прощание американец.
Та же дама из оргкомитета тянула его куда-то в сторону.
Поблизости нетерпеливо переминались несколько москвичей.
Малоизвестному провинциалу занимать столько времени у почетного
иностранного гостя, по их убеждению, было за гранью приличий. Вот они,
у которых аж по два иностранных паспорта и ходы на мгновенное
оформление визы, — это другое дело. Да только работы у них были
почему-то все чаще серенькие…
— С кем ты там общался? — спросил Николая знакомый биолог из
Ботанического института, когда после второго звонка публика снова
стала заполнять ряды и Николай оказался соседом этого биолога.
— Доктор Бэр.
— Это который с Аляски? — изумился сосед.
— Он, — кивнул Николай.
— Крупно! А я думал, он не приехал. Что такому крупняку на нашем
болоте?.. Значит, его имя — не приманка, в натуре? Ну и что он тебе?
— Обменялись мнениями по проблеме… — Николай Николаевич пожал
плечами.
— Да ты должен парить в небесах от счастья!
— Вот я и парю. — И Николай показал на свой слегка поломанный
стул.
Когда после долгой полосы несчастий и бед начинает везти,
становится страшно.
— Ну как? — спросила Вика, едва он открыл дверь своей квартиры. —
Я так проживала весь день! Как доклад? Что-нибудь говорили?
— Нормально, — ответил он, чувствуя неожиданную опустошенность,
словно альпинист, с трудом и риском для жизни взобравшийся на вершину
горы. — Наши вроде бы оценили. Иностранцы — тоже. А доктор Бэр…
— Доктор Бэр! — перебила вдруг Вика. — Он как раз тебе звонил,
несколько минут назад.
— Звонил домой?! И что сказал? — Усталость мгновенно улетучилась.
— Телефон гостиницы не оставил?
— Если я правильно поняла, сказал, что позвонит еще…
Не успел он взяться за борщ, который налила ему Вика, как в
прихожей зазвонил телефон.
Николай бросился на звонок.
Но это был не профессор с Аляски. Незнакомый, явно русский голос
спросил:
— Николай?
— Да, я вас слушаю, — ответил он, пытаясь определить звонившего.
— Доклад свой сделал?
— Сделал. Только я не понимаю, с кем…
— И дальше не понимай. Попутчик говорит. Слушай дальше. Твоего
беглеца нашли. Он не в Курске обосновался, а рядышком, во Пскове.
— Какой беглец? — удивился Николай Николаевич, все еще не
соображая, с кем он говорит и о ком идет речь.
— Тот, кого тебе отыскать приказано. Экс-директор.
— А-а-а, теперь понял.
— Ты ведь сразу после конгресса в Ростов собирался?
— Да.
— Теперь не собирайся. Послезавтра тебя отвезут во Псков и
помогут вернуть награбленное.
— Это что, серьезно? Без дури? — Наконец он догадался, кто ему
позвонил.
— Дурят только в психушке и иногда в цирке. Еще у Дэвида
Копперфилда. А я — всерьез разговариваю. Тебя во Псков отвезут и
встречу там устроят.
— Кто отвезет?
— Послезавтра в семнадцать ноль-ноль выйдешь из своих ворот.
Подъедут красные
Жигули
,
восьмерка
. Усвоил? Кто будет за рулем,
тот и отвезет.
— Усвоил, — растерянно проговорил Николай. И только хотел
спросить о подробностях, как услышал короткие гудки.
Это звонил несомненно Алексей. Если он запомнил сбивчивый
самолетный рассказ Николая. Если, несмотря на ранение, исполнил свое
обещание и среди миллионов беглых мужиков сумел на просторах России
каким-то образом отыскать их бывшего мурманского директора школы и
даже организовать поездку для Николая, то все происшедшее можно было
назвать только одним словом — это было чудо.
А следом за Алексеем, не успел Николай вернуться на кухню,
позвонил доктор Бэр.
— Господин Горюнов, я переговорил со своими коллегами из
института, вы были бы не против поработать вместе с нами?
— Когда? — спросил Николай Николаевич, стараясь справиться с
внезапной хрипотой.
— Если вы дадите согласие, я думаю, с весны — с марта-апреля. Вам
подходит такое время?
— Думаю, что подходит.
— Хорошо. Сейчас мне важно получить ваше согласие. А детали мы
обсудим позже. Надеюсь, вы будете удовлетворены нашими условиями.
Тайная любовь Анечки Костиковой
Несколько лет назад популярная петербургская газета напечатала
статью, которую в библиотеке у Анны Филипповны читали все девочки. И
даже долго потом обсуждали.
Статья была переведена из французского журнала для женщин и
рассказывала о любви одиноких матерей к своим взрослеющим сыновьям.
— Не знаю, может, у них там все возможно, а у нас про такое
писать неприлично! — сказала бывшая зав. читальным залом, которая лет
десять назад ушла на пенсию и как раз забрела к ним на огонек. — И
читать тоже. Мало ли что в семьях бывает… Не про все же рассказывать.
Девочки с ней не спорили, но статья продолжала переходить из рук
в руки. Анну Филипповну эта тема тогда трогала мало, разве что слегка
щекотала нервы своей откровенностью.
Некая мадам Жаклин Пуатье пересказывала разные интимные беседы,
которые она вела с матерями-одиночками.
Мне еще нет сорока, на меня засматриваются многие молодые
мужчины, неужели я буду спокойно наблюдать, как мучается мой сын, у
которого нет девушек
, — изрекала одна француженка.
Если в одном доме живут две одинокие, но близкие души и сердца
их свободны, почему бы им не доставить друг другу эту маленькую
радость?
— объясняла другая.
А третья просто рассказывала, как договорилась с подругой,
имеющей, как и она, пятнадцатилетнего сына, поехать на рождественские
каникулы в Швейцарию. И поселиться там так, чтобы подруга была вместе
с ее сыном, а она — с сыном подруги. Когда же приблизилось Рождество,
выяснилось, что для подруги необходимость поездки отпала, она уже
успела решить свои проблемы сама.
— А чего, и правильно. Все лучше, чем втихомолку онанизмом
заниматься, — сказала тогда Лизка Иванова. — Я бы на их месте тоже не
растерялась.
— Лизетта! — укоризненно оборвала ее главный библиограф Евдокия.
— Ты все-таки сидишь с приличными людьми.
Возможно, что из-за этой самой Лизы все дальнейшее и случилось. А
может быть, оно произошло бы и само по себе…
Статью прочли и забыли. Анечка о ней не вспоминала несколько лет.
А потом вдруг вспомнила. Тогда у нее как раз перешел в окончательную
фазу вялотекущий роман. Однажды она ждала троллейбуса с большой пачкой
книг, которые везла для выставки. За нею стоял мужчина средних лет.
Когда троллейбус распахнул двери, мужчина, ни слова не говоря, быстро
поднял эту упакованную пачку, и они вошли вместе. За две остановки
мужчина успел вручить свою визитную карточку, взять ее телефон и
назначить свидание. Мужчина был женат, имел троих детей — это Анечка
выяснила уже в первую встречу. Серьезных планов в отношении ее у него
не было, а просто, как он сказал, ему было приятно побыть вместе с
ней.
— Ваш вид высекает мгновенные искры удовольствия из моего
мужского организма, — пошутил он.
Пожалуй, это был первый случай, когда ее не уговаривали стать
женой. Они встречались года полтора, сначала раз в две недели, потом
раз в месяц на квартире его приятеля. Потом он сказал, что уезжает
надолго в командировку, откуда и позвонить нет возможности, но Анечка
скоро увидела его на Невском, и что смешно — с похожей на саму себя
девушкой.
Анна Филипповна подошла к троллейбусной остановке и услышала
знакомый голос:
— Ваша внешность сразу высекает искры удовольствия из моего
мужского организма.
Только фраза эта была обращена не к ней.
Она не стала дожидаться троллейбуса и пошла пешком. Ей было и
смешно и грустно. Боже мой, какой пошлостью оборачиваются все эти
романы!
Анечка на его счет никаких планов иметь не собиралась. Все было
именно так, как он сказал, — иногда им было вместе приятно. И только.
А тут как раз у нее с Костиком произошел случай с их борьбой.
В принципе ничего не произошло. Когда-то, когда он был маленьким,
они часто боролись и, хохоча, падали то на его диван, то на ковер,
который ей достался в наследство после смерти родителей. Потом это
само собой прошло. Детскую борьбу сменили шахматы. Они часто играли в
шахматы, полулежа на ковре. И в тот раз, полушутя поспорив из-за хода,
вдруг начали бороться, и Анечка в результате ощутила, что находится
под самым настоящим мужчиной, который на полторы головы ее выше и в
плечах тоже шире, и она прижимается своим телом к его телу. А еще
поняла, что Костик в то мгновение тоже ощутил, что под ним как бы и не
мама его, а молодая женщина в тонком полурасстегнутом халатике, тело
которой он также чувствовал своим телом. В следующее мгновение они оба
неловко вскочили и разошлись. Она — пошла на кухню, он — включил
телевизор.
Тогда-то и вспомнилась та самая статья, переведенная из
французского журнала для женщин.
Анечка в тот вечер долго не могла заснуть на своем раскладном
диване и знала, что поблизости на таком же диване мучается ее Костик.
До дня рождения, когда ей исполнялось тридцать четыре, а ему —
шестнадцать, оставалось недели три.
Эти три недели она гнала от себя мысли, которые считала
греховными, но они возвращались вновь. Стоило ей взять в руки новый
журнал, как он открывался именно на статье о египетских фараонах,
которые только тем и занимались, что женились на собственных сестрах и
матерях. Она заглядывала в метро через плечо в газету и вычитывала еще
более экзотическую историю про какую-то средневековую римскую матрону,
которая переспала не то что с сыном, а с внуками и правнуками.
Включала телевизор и обнаруживала русскую негритянку Елену Хангу,
которая немедленно начинала рассуждать о том же самом. Хорошо, в это
время Костик был в ванне, а то не хватало бы им вместе, голова к
голове, выслушивать советы умудренной сексуальным опытом Ханги.
Те три недели тема запретной любви преследовала ее, будто
наваждение. И как, вспоминая их, Анечка сама потом осознала, к
собственному дню рождения она, так сказать, вполне
созрела
.
Но все же, если бы не Лизка Иванова, скорей всего, у Анечки с
Костиком ничего бы не случилось. Греховные мысли приходят и уходят.
Порой даже становится удивительно — надо же было такому влезть в
голову!
Костик влюбился бы в какую-нибудь одноклассницу, ее бы тоже
настиг очередной роман…
Когда Анна Филипповна получ
...Поділитися у соцмережах
