Жанр: Боевик
Экстрасенс (скунс 12)
...ю, что никого не убивал, — уныло ответил
Николай.
— Вы мне эти фразочки бросьте! — И она передразнила: —
Еще раз
повторяю
! Я буду спрашивать столько раз, сколько посчитаю нужным.
Подпоили человека, а потом сунули ему в руки бутылку с ядом!
Эту нелепицу, больше похожую на безумие, не желал понять директор
его института в Мурманске.
— Вот что, Николай Николаевич, или вы немедленно возвращаетесь,
или я ставлю вопрос о вашем увольнении за прогулы, — объявил он в
одном из разговоров.
— Но у меня подписка, я не могу выехать!
— Пусть тогда вышлют подтверждение!
Когда Николай попросил о какой-нибудь оправдательной бумаге для
Мурманска, следовательница только презрительно фыркнула:
— Не стану я заниматься вашим алиби. Пусть пришлют запрос, тогда
ответим в законном порядке.
Наконец пришлось нанять и адвоката. В конце первой беседы, когда
Николай пересказал все дело, по-прежнему казавшееся ему совершенно
прозрачным, адвокат хитро прищурился и спросил заговорщицки:
— А все-таки скажите, кому пришла эта дурацкая идея подсунуть ему
яд?
— Да никому! Я же сказал, что это — растворитель, я его только
что получил из рук приятеля для работы в Мурманске.
Но Николай чувствовал, что адвокат так и не поверил ему. Однако
посоветовал:
— Пусть руководство вашего приятеля даст официальную бумагу о
том, что растворитель был выдан вам для работы.
— Не даст руководство такой бумаги, точнее, приятель ее не может
просить, — стал с отчаянием объяснять Николай. — Он же вынес мне
бутылки нелегально. Мы все обмениваемся время от времени разными
реактивами. Приносим в кармане, и все.
— Жаль, — сокрушался адвокат, — иначе я бы перевел дело со статьи
об убийстве на более мягкую — халатность при хранении ядохимикатов.
— Но послушайте, — так и не мог понять Николай. — Это ежу
понятно, что я ни в чем не виноват. Моя машина, и я в ней могу хранить
что угодно. А если он разбил стекло и забрался, я-то тут при чем?
Адвокат даже не опустился до объяснения, лишь посмотрел на него
как на малого ребенка:
— Ваш случай подпадает под одну из двух статей Уголовного
кодекса.
Адвокат вынул из дорогого кейса затрепанную книжицу, послюнив
палец, нашел нужную страницу и положил перед Николаем:
— Читайте. Там все про вас.
Ст. 105, пункт „з“. Убийство из корыстных побуждений или по
найму, а равно сопряженное с разбоем, вымогательством или бандитизмом.
Наказывается лишением свободы на срок от 8 до 20 лет либо смертной
казнью или пожизненным лишением свободы
.
— Вы хотите сказать?..
— Я хочу сказать, что наша задача свести все к другой статье. Вот
она. — И адвокат перевернул несколько страниц.
Ст. 109. Причинение смерти по неосторожности. Наказывается
ограничением свободы на срок до 3 лет или лишением свободы на тот же
срок
.
— Но тут же дальше написано, — запротестовал Николай. — Вот же, я
знал, что такое должно быть! — И он прочитал вслух: —
Причинение
смерти по неосторожности следует отличать от случайного ее причинения,
когда лицо не только не предвидело возможности наступления смерти, но
по обстоятельствам дела не должно было и не могло ее предвидеть. Вина
лица в причинении смерти при несчастном случае отсутствует, уголовная
ответственность исключается
. Видите — исключается.
Адвокат снова посмотрел на него как на ребенка:
— Про это забудьте. Это написано про тех, у кого есть о-о-очень
большие деньги.
— И вот что, — сказал адвокат при следующей встрече, — пока вы
тут страдали, я, можно сказать, землю рыл и вышел на некоторых людей.
Короче, если у вас есть возможность кое-что собрать, дело будет
закрыто. За недоказанностью улик. Свидетелей того, что вы подсунули
ему бутылку, нет. Может быть, он сам ее принес и решил, что уютно
посидеть да выпить можно в вашей машине.
Николай еще недавно возмутился бы, стал бы требовать правды,
ничего, кроме правды. Но теперь, умученный идиотскими допросами
следователя, был согласен на все, лишь бы его отпустили в Мурманск
работать.
— Сколько надо собрать?
— Немного. Тысяч двадцать.
— Рублей? — переспросил Николай, думая, где же он займет такую
огромную сумму. И натолкнулся на ироническую улыбку адвоката.
— Ну конечно долларов.
— Двадцать тысяч долларов! — ужаснулся он. — Да мне столько
никогда не собрать.
— Ну как знаете, — разочарованно проговорил адвокат. — Было бы
предложено. Вы все-таки подумайте.
— Сука, — прокомментировал многоопытный сосед по общежитию Борис
Наумович. — Половину явно рассчитывал взять себе. Вы бы ведь не стали
узнавать, кому и сколько он передал.
И все же до последнего мгновения, даже пока судья не вышла из
совещательной комнаты вместе с двумя заседателями и не стала читать
приговор, он был уверен, что все разъяснится.
И на вопрос, признает ли он себя виновным, Николай вопреки
советам адвоката ответил, что хотя ему, естественно, жалко беднягу, но
виновным он себя не считает.
На связи потусторонний мир
С экрана телевизора вещал профессор психиатрии:
— Все эти магистры белой магии, ясновидящие бабы Ани и ведуньи
Юлии в прежние времена проходили по нашему ведомству. Они были, с
позволения сказать,
нашими людьми
. И если человек слышал
потусторонние голоса, гонялся в своей квартире за чертиками или
разговаривал
а автобусной остановке с инопланетянами, то к нему
немедленно вызывали санитаров, а санитары отвозили к нам. Теперь же
нельзя поместить психиатрического больного в клинику без его личного
заявления. А много вы видели таких, с позволения сказать, психов,
которые приносят к нам подобные заявления?
И потому все они разгуливают на свободе. А бесплатные газеты
полны их рекламных объявлений. Истинная наука не имеет ничего общего…
Андрей Бенедиктович Парамонов усмехнулся и выключил телевизор.
Пожалуй, пора было предоставить вечный покой этому энергичному борцу
за истинную науку. Уже в третьей передаче подряд психиатр особенно
поносил среди прочих обманщика и трюкача Парамонова.
Для упокоения врага требовалось немного. Свеча, зеркало и горелая
спичка с заостренным концом. Все это перед ним было.
С полчаса Парамонов входил в нужное состояние. Он сидел в комнате
с плотно завешенными окнами. Рядом на узком овальном столике горела
толстая свеча, укрепленная в старинном бронзовом подсвечнике. Здесь же
стояло небольшое зеркало.
Почувствовав внутри себя готовность к работе, Андрей Бенедиктович
представил зрительный образ профессора-психиатра и стал вызывать его
тонкое эфирное тело.
Оно появилось в зеркале — голубоватое, слегка фосфоресцирующее,
полупрозрачное. Лишь в том месте, где у борца за научную истину
полагалось быть желудку, виднелось небольшое затемнение — видимо,
профессор страдал язвой. Язву эту легко можно было бы и удалить, —
Парамонов мог это сделать, но сейчас он желал другого. Когда эфирный
двойник врага приобрел более или менее четкие очертания, Андрей
Бенедиктович задержал его на несколько мгновений, негромко произнес
нужное заклинание и ткнул острой спичкой в то место, где у живого
профессора-психиатра должно было биться сердце.
Лишь после этого он разрешил эфирному телу вернуться назад в
физическое.
Теперь можно было зажечь свет и погасить свечу. Парамонов знал,
что больше по телевизору он профессора не увидит. Никогда. Но и самому
ему немедленно требовался отдых. Такая работа отнимала слишком много
энергии.
Свои странные способности Андрей Бенедиктович начал применять с
раннего детского возраста. Но делал это неосознанно. Если гениальность
известного философа Кьеркегора исследователи его жизни объясняли тем,
что он был зачат семидесятилетним отцом, у Парамонова это качество
должно было проявиться в двойном количестве. Оба его родителя к
моменту появления на свет своего чада подходили к возрасту
ветхозаветных патриархов. Видимо, Господь долго раздумывал, перед тем
как выдать его душе входной билет на этот свет, а когда решился, отцу
исполнилось семьдесят два, а его некогда более молодой супружнице —
пятьдесят пять. Не будь в ту пору очередного обострения отношений
между СССР и Западом, сюжет о чудесном рождении даже без применения
кесарева сечения обошел бы все телевизионные каналы мира. А так об
этом, как о редкостном казусе, напечатали только в журнале Акушерство
и гинекология
.
В пятилетнем возрасте он оказался в деревне, где его воспитанием
в летние месяцы согласилась заняться племянница, которая была на
двадцать пять лет старше своего малолетнего дяди.
И в первый же день деревенской жизни с Андреем Бенедиктовичем
случилось событие, на которое никто не обратил внимания. Он стоял
посередине улицы в своей городской одежде, а на него бежал, слегка
пошатываясь, страшный мужик — с голубым лицом и топором в руке. Мужик
этот после молодецкого запоя впал в белую горячку и в каждом живом
существе видел черта. А голубую кожу он приобрел, когда выпил какую-то
политуру. Пятилетний Андрей Бенедиктович этого не знал, но испугался
сильно. И вдруг в голове своей он ощутил странный гул, а вся улица
перед его глазами приобрела особо четкие очертания, так что ему стала
видна и понятна жизнь каждой травинки, камушка и насекомого — не то
что деревенского пьяницы. В этот миг он представил, как страшный мужик
падает лицом в глубокую лужу. Что сразу и произошло.
Полежав в луже и попускав пузыри, мужик готов был уже отдать Богу
душу, но его спасли жалостливые соседки. Они вытащили его за ноги на
сухое место и даже сделали ему что-то вроде искусственного дыхания.
Через несколько минут мужик изрыгнул из себя грязную жижу,
выматерился, вскочил и побежал дальше, к счастью уже без топора.
Следующее событие случилось с Андреем Бенедиктовичем через
несколько дней, когда племянница привела его в бревенчатую деревенскую
баньку вместе со своими детьми. До этого он, кроме себя самого, голых
людей не видел. И очень удивился, обнаружив, что некоторые из них
устроены как-то не так. А удивившись, подошел поближе, чтобы потрогать
у них срамные места, за что и получил больно по рукам.
Андрей Бенедиктович плакать не стал, но сильно и обиделся, и
испугался. До этого прежде его никто больно не наказывал. И опять
ощутил странный гул в голове и предельную четкость очертаний горячей
печи-каменки, человеческих тел, расположившихся вокруг мокрых
деревянных лавок, бочки с водой, котла, над которым поднимался пар.
И попросил он у чего-то или у кого-то
Большого и Сильного
,
чтобы все немедленно ушли из этого противного места.
Спустя мгновение одна из стен баньки, стоявшая на давно
подгнивших венцах, вдруг стала наклоняться в сторону, раздался
страшный треск, крыша тоже поехала куда-то, захрустело мутное стекло в
окне. И племянница, едва успев подхватить детишек, а заодно и одежду в
холодном предбаннике, выскочила наружу. Там она быстро закутала детей
в полотенца и принялась одеваться сама.
События случались одно за другим, но Андрей Бенедиктович не
отождествлял себя с ними, — по причине своего малолетства он был еще
не в состоянии вывести из них закономерность.
Зато один из деревенских жителей к середине лета эту
закономерность таки вывел. Это был старикашка, который провел свою
молодость в тюрьме. Но не в качестве заключенного, а, так сказать, по
другую сторону тюремной решетки — в качестве надзирателя. А потому
привык за всеми все подмечать и делать выводы.
Однажды он в своей облезлой лодке удил рыбу неподалеку от берега.
Здесь же, на берегу озера, стояли и другие лодки, закрепленные на
цепи. В одну из них забрался Андрей Бенедиктович и с криком стал ее
раскачивать. Старику это не понравилось: рыба и так клевала едва-едва,
а тут и вовсе могла уйти. Он сердито прошипел городскому пацаненку,
чтобы тот вел себя тихо, не то еще свалится в воду.
В ответ Андрей Бенедиктович молча обратился к
Большому и
Сильному
с пожеланием того же самого старикашке. Очень скоро старик,
переходя с носа на корму, где стояли две удочки, споткнулся и так-таки
полетел в озеро.
Едва выплыв, он во время отжатия одежды сопоставил многие другие
предыдущие известные ему факты и заявился к воспитателям городского
ребенка.
— Отвезла бы ты его назад, — посоветовал он взрослой племяннице
Андрея Бенедиктовича. — Нехорошо с ним, беда от него исходит.
Племянница от старика отмахнулась, но по деревне с того дня
поползли слухи. И в конце концов она отвезла его в город раньше
договоренного срока.
Новые события стали происходить в городе. Но они на время отбили
вкус у юного Андрея Бенедиктовича к использованию странных
способностей. Тем более что он о них по-прежнему не догадывался.
На вокзале ему очень захотелось, чтобы его вместе с матерью
отвезла домой какая-нибудь машина. Денег у родителей-пенсионеров на
такси не было. Но все же это тут случилось само собой.
Водитель такси, маневрируя задом, ударил их обоих бампером. Не
так сильно, чтобы срочно отправлять в больницу, но вполне
чувствительно. И, чтобы загладить вину, отвез их домой.
Или, например, он шел с родителями по улице и канючил мороженого.
Отец стал объяснять, что если бы было у них десять рублей, он так бы и
купил всем по эскимо. И тогда Андрей Бенедиктович попросил у своего
непонятного, но
Большого и Сильного
эти самые десять рублей. Тут же
какой-то уличный вор вырвал сумку, которая у матери висела через плечо
на ремешке, и побежал вдоль улицы. Отец бросился его догонять, но вор,
вскочив в открытые двери автобуса, быстро уехал. Отец же в луже около
той самой остановки подобрал плавающую десятку.
Еще худшее происшествие случилось в первом классе. Он забыл дома
сделать часть задания и, когда учительница начала проверять на уроке,
стал просить у
Большого и Сильного
, чтобы та его не вызвала. Тут же
кто-то сказал что-то смешное, все захохотали, и он — тоже. В
результате смеха под ним растеклась лужица. Молоденькая учительница,
увидев это, растерялась и, забыв о задании, повела незадачливого
ученика к медсестре.
И все же юный Андрей Бенедиктович по-прежнему не осознавал свои
особенные способности, даже не догадывался о них. Правда, и гул в
голове, и четкое видение мира стали приходить все реже. У него были
обычные забавы и развлечения десятилетнего городского человека. Но в
третьем классе случилась история, которая заставила призадуматься
многих.
Возясь во время перемены, Парамонов вместе с двумя
одноклассниками опрокинул с подоконника цветочные горшки. И вместо
того чтобы немедленно замести следы легкого преступления, они
растаскали землю по всему классу.
Пришла все та же молодая классная воспитательница, быстро нашла
виновных и громко перед всем классом сказала им:
— Не обижайтесь, мальчики, но после уроков я вас оставляю мыть
пол.
Двое наказанных молча согласились, а третий, Парамонов,
неожиданно на весь класс произнес:
— Я-то не обижаюсь, а вы через три дня умрете.
Учительница приняла его слова как глупую мальчишескую шутку и
рассказала о ней в учительской.
— Драть их некому, совсем распустились! — отозвалась пожилая
завучиха. — Я давно говорю: эти наши новации до добра не доведут.
На самом деле, вводя новые методики, говорила она на педсоветах
совсем противоположное. И эти ее слова в учительской тоже были приняты
как шутка, которая забылась бы на другой день, вместе со злыми словами
третьеклассника.
Однако еще через два дня, когда молодая учительница поднималась
по темной лестнице в свою квартиру, на нее напали двое людей. Тяжелым
разводным ключом они били ее по голове до тех пор, пока она не
выпустила из рук сумочку.
Дома учительницу ждал муж-спортсмен и четырехгодовалая дочка, но
она, умирающая, лежала на темной лестнице в нескольких метрах от
собственной двери до тех пор, пока кто-то из соседей не споткнулся о
ее тело.
Учительница скончалась по дороге в больницу. И на следующий день
в учительской заговорили о страшных словах третьеклассника.
И хотя бригаде следователей, которая, вычислив быстро полутрезвых
грабителей, накрыла их, было ясно, что между странноватым
третьеклассником и убийцами нет никакой связи, даже и их потянуло
побеседовать с малолетним пророком.
Беседа состоялась в учительской, никто из педагогического состава
при ней не присутствовал. И уже через несколько минут любознательные
оперы убедились, что школьник сам больше, чем остальные, напуган
результатом своего пророчества. Потому что как раз эту учительницу он
любил, а страшные слова, произнесенные три дня назад, вылетели сами
собой, он даже не знал почему.
И все же пожилой завучихе никак было не назначить нового
классного руководителя вместо погибшей учительницы. Каждый из учителей
выставлял свои объяснения и причины, а получалось так, что ни один из
них идти туда не желал. А Парамонов продолжал сидеть на уроках и не
догадывался, что о нем теперь разговаривают не только в учительской,
но и в домах учителей.
В двенадцать лет Парамонов пришел к однокласснику и увидел на
столе затрепанную толстую книгу.
Белая и черная магия
— было
написано на ее обложке старинными буквами.
— Это бабка читает, — объяснил одноклассник.
Парамонов открыл книгу, просто так, из любопытства, на странице
десятой или двадцатой — не с самого начала, и немедленно стал читать
дальше, потом вернулся к первой странице. Он увлекся так, что не видел
ни приятеля, ни его квартиры. Иногда, как бы издалека, возникал
недовольный приятельский голос.
— Заткнись! — дружелюбно отмахивался Парамонов и продолжал читать
снова.
Наконец приятель вырвал у него книгу из-под носа.
— Дам я ее тебе читать! Бери ее с собой! — кричал приятель.
Только тогда он оглянулся и вспомнил, что вообще-то зашел к
однокласснику, чтобы дальше идти с ним вместе на день рождения к
другому приятелю.
На дне рождения он побыл чуть-чуть, потому что думал только о
книге, завернутой в газету и лежавшей в прихожей. Крадучись он
выбрался из шумной квартиры и всю дорогу до дому почти бежал с книгой
за пазухой.
А дома, торопясь, читал всю ночь. На другой день, вернувшись из
школы, снова начал ее читать. Уже внимательней, с самого начала.
Дочитав до конца, стал перечитывать в третий раз.
С тех пор многие страницы этой книги он помнил наизусть.
Владлен Парамонов возвращался домой в мрачном настроении.
Использовав все знакомства, ему удалось наконец устроить матушку в
престижную клинику, которую в разговорах называли просто по номеру.
Клиника номер сто двадцать два. Говорили, что прежде в ней лечили
только секретных деятелей, связанных с оборонкой. И лечили
по-настоящему, не то что в Свердловке.
Матушка у него была не так уж и стара — меньше шестидесяти пяти,
но неожиданно случился Один инфаркт, потом второй. А теперь она почти
перестала выходить из дому. А если куда направлялась, то едва ли не
через каждый шаг хваталась одной рукой за стену дома, другой за сердце
и Принимала нитроглицерин.
— Пока не поздно, надо делать коронарное шунтирование, ельцинскую
операцию, — еще полгода назад сказал ему кардиолог-профессор в другой
больнице.
Но то была обычная городская больница. Имени Ленина. Осталось у
нее это имя или сняли его, он толком не разобрался. Однако врачам в
общедоступных больницах он не верил. И потому стал искать ходы в
престижную.
Однако и здешний профессор сказал то же самое.
— Операция очень дорогая. Если вы в силах заплатить двадцать
тысяч, то ее можно сделать без очереди. Но у вас, как я понимаю, таких
денег нет.
Профессор был крупным рыжеватым человеком с огромными ручищами. И
Владлен представлял, как этими ручищами он роется внутри грудной
клетки, перешивает сердца, подшивает клапаны.
Говорил он сочувственно и так, словно у него была
одна-единственная больная — матушка Владлена.
— Нужно поставить ее на очередь, однако она у нас очень большая,
года на четыре. И я боюсь, что ваша мама не дотянет. Есть третий
вариант: вы вносите только часть суммы — пять тысяч. Это — на покупку
специальных лекарств. Все остальное мы делаем бесплатно. Тогда
операция возможна через год. А год, я думаю, ваша мама сможет прожить.
— Я подумаю, — ответил Владлен.
— Поймите, мы себе ничего не оставляем. Я почти каждый день
говорю с родственниками, и каждый раз мне стыдно. Рады бы делать
только бесплатно, но государство нас не финансирует. Или вовсе
отказывайся от операций, или вот так, как мы.
— Я подумаю, — повторил Владлен.
— Сердце мы ей подтянем насколько возможно и недели через две
выпишем.
Войдя в подъезд, Владлен сразу сунулся в железный почтовый ящик
квартиры, где жила их лестничная телезвезда Костикова. Там лежал
лоскуток бумаги с одним словом:
Согласна
.
Это уже был другой разговор. Он и сам знал, что ничего хорошего
нет в том, что он решил заняться шантажом. Но и выхода у него не было.
Ясное дело, Костиковой достать пять тысяч легче, чем ему. С нее
наверняка ничего не убудет. Зато и матушка поправится.
Чуть больше двух лет назад одна контора предложила фирмочке, в
которой тогда трудился Владлен, провести в домах микрорайона кабельное
телевидение. И почти в те же дни какие-то алкаши заявились в их офис,
когда он сидел как раз один, и высыпали на стол интересные штучки
размером с пуговку. Всмотревшись в них, он пришел в неописуемый
восторг и удивление. Это оказались гляделки и подслушки!
Он не стал допытываться у алкашей, где они это добро
приватизировали. Скорей всего, из подвернувшегося контейнера с грузом,
что пересекал просторы России и был заказан какой-нибудь
сверхсекретной службой.
Владлен постарался сделать скучное лицо, отвалил алкашам какую-то
мелочь, как бы просто из жалости, и нехотя отодвинул гляделки в
сторону.
Но, едва они удалились, сгреб их в коробку, переложил поролоном и
после работы отнес домой. А тут как раз пришла пора ходить по
собственному дому с установкой заказа. Общей антенны у них давно не
было — поломали бомжи, разгуливающие но крыше из одной части чердака в
другую. Жильцы давно повырывали подводку к ней и пользовались
комнатными антеннами. Поэтому он проводил кабель с лестницы в
квартиру, а там — туда, куда указывали хозяева. И кое у кого поставил
гляделки с подслушками. Надо же было проверить их в деле.
Работали они отлично, и Владлен, когда было нечего делать, мог
смотреть теперь собственное кино — из личной жизни соседей.
Жизнь у соседей оказалась на редкость малоинтересная. Он скоро бы
бросил это занятие как не оправдавшее себя и снял бы у них
дорогостоящие гляделки, если бы не одна из квартир. Та, в которой
проживала Аня Костикова с сыном. Увиденное там стоило всех его затрат.
Ну тихонюшка с добрым обволакивающим голосом!
Вот уж где черти водились!
Иногда он наслаждался впрямую, так сказать, живым репортажем. А
иногда — записывал, оставляя еще и на потом. Так у него получилось
несколько полнометражных фильмов. Со вздохами, стонами и всем, что им
сопутствует.
Однако мысль о пяти штуках запала ему в душу совсем недавно.
После бесед с кардиологами насчет матушкиной операции. И вот же, вроде
бы начинало светить!
Туда, где лепят кирпичи
В здании районного суда собрались мужики-автомобилисты из
соседних с бедолагой домов. И жена умершего вместе с дочкой.
— Будем драться до последнего, — говорили автомобилисты. —
Человеку благодарность надо выдать за очистку общества, а не судить.
— И все, что было, продал, — жаловалась жена. — Дочке подруга с
работы купила новую куртку. Так он по дороге из школы подошел, снял ее
и пропил.
Но так говорили они в коридоре. Судья же их слушать не пожелала,
как не имеющих отношения к обстоятельствам дела.
— Лучше бы шли они по домам, — косясь на них, шептал в перерыве
адвокат, — иначе вкатят вам убийство с помощью заранее подготовленных
средств.
Прокурор потребовал наказания в восемь лет, адвокат говорил
долго, занудно и то просил проявить снисхождение и ограничиться годом,
то вовсе отрицал состав преступления и предлагал оправдать.
Приговор прозвучал как выстрел — три года условно.
— Поздравляю, — говорил, радостно улыбаясь, адвокат. — Полтора
года проведете на химии и вернетесь в нормальную жизнь. Советую
кассацию не подавать, а то ведь могут и прибавить.
Вика заплакала, едва объявили приговор, Не могла остановиться и
плакала, уткнувшись лицом в мокрый
...Поділитися у соцмережах
