Жанр: Боевик
Экстрасенс (скунс 12)
... платок.
Ему же казалось, что весь этот ужас происходит с кем-то другим.
Что еще минута-две, он стряхнет с себя все, что происходило в эти
месяцы, и засядет за работу.
Только работу ему теперь назначали другие люди. И они отправили
его под Выборг на кирпичный завод, в спецкомендатуру номер шесть.
Сколько раз он вспоминал всевозможные классические фразы типа:
Где суд, там и неправда
,
От сумы да от тюрьмы не зарекайся
,
Суд —
это машина, и она переезжает каждого, кто под нее попадает, невзирая,
прав он или не прав
. И еще напоминался абсурдистский роман Кафки под
названием
Процесс
. Николаю он всегда казался бредовой фантастикой, а
теперь с его судьбой творили похожий бред.
И все же продолжал надеяться на победу здравого смысла. Да и в
самом деле, если бы покойный не растворитель, который невозможно
перепутать с водкой, а, скажем, отвертку бы проглотил? Неужели и тут
дело довели бы до суда?
— Поймите, им нужен процент раскрываемости. Основное количество
преступлений остается нераскрытым, а им необходимо отчитываться. Вы и
повышаете их процент, — внушал адвокат. — С вами станут разговаривать
в спецкомендатуре. Бога ради, не говорите, что не согласны с решением
суда. Сразу запишут, что не желаете встать на путь исправления, —
напутствовал адвокат. — Лучше скажите, что искренне признаете свою
вину и всей душой раскаиваетесь в содеянном. Без этого вам срок не
скостят.
Все так и было. Поселок под Выборгом, куда Николай доехал на
дряхлом, времен полета Гагарина в космос, автобусе, назывался
Ленинец-2. Где находился Ленинец-1 и был ли вообще такой, Николай так
и не узнал. За все полтора года. Дорогу к комендатуре номер шесть
местный мужичок показал ему сразу и дружелюбно.
А дальше Николай увидел высокий забор с колючей проволокой
наверху, скрипучие металлические ворота и кирпичный домик —
контрольно-пропускной пункт с вертушкой внутри.
Лысоватый круглолицый майор, время от времени поглядывая на
Николая, перелистал его личное дело и спросил:
— Ну, как теперь думаете жить? Все так же ваньку валять или
станете исправляться? Вроде бы столько лет вас учили, кандидат наук…
— Постараюсь примерным поведением загладить свою вину, —
выговорил Николай заранее выученную фразу. Прозвучала она неискренне,
но майору вряд ли хотелось вдаваться в психологические глубины.
— Вот то-то и оно, что вину. А что же на суде отказывались
признаваться?
— Ошибался, — ответил Николай, чувствуя себя полным дураком.
— Выпиваете часто?
— Нет. Даже не курю.
Майор удивленно поднял голову от личного дела:
— Это вы мне бросьте! Закодировались, что ли?
— Да нет. Просто с рождения не пил и не курил.
— Ну, при рождении-то мы все. — И майор ухмыльнулся. — Ладно, я
еще не раз буду с вами разговаривать. Вы ведь наверняка надеетесь, что
вам уменьшат срок до половины. Для этого надо немного, но кое-кто,
наоборот, вместо того чтоб к воле стремиться и встать на путь
исправления, уходят от нас на зону.
— Я на зону не хочу, я хочу как раз на свободу.
— Правила у нас легкие. — И майор стал перечислять правила. — В
двадцать три — вечерняя поверка. После нее быть только в общежитии.
Распивать спиртные напитки или там ширяться — недопустимо. Всякие там
заточки, кинжалы, тем более огнестрельное оружие — чтоб и мысли не
было.
— У меня и нет такой мысли, — вставил Николай.
— Это мы будем проверять. Самовольные отлучки, прогулы на работе
— тоже недопустимы. Иностранный язык знаете? — вдруг, помягчев,
спросил он. — У вас тут написано, что год работали в Голландии. Там
какой язык?
— По-английски говорю более или менее свободно.
— Станете два раза в неделю заниматься с моим хлопцем. Он в
десятом классе. С ним раньше уже занимался профессор. Что смотрите?
Настоящий, из Герценовского, тоже условник, у нас и такие люди
отбывают наказание. Неделю назад освободили. Теперь вот вы прибыли.
Справитесь?
— Постараюсь.
— Добро. Скажу, чтоб поместили как раз на его место. Станете
выполнять правила, прилежно работать, будем отпускать на выходные
домой. Полтора года промчатся — и не заметите. Кроме кандидата наук,
какая у вас профессия?
— Никакой.
— Значит, разнорабочий. Ладно. Пойдете у нас туда, где лепят
кирпичи.
В чем-то майор оказался прав. Если дни первого месяца тянулись в
этой полутюрьме как в замедленном кино, то потом заполненные одними и
теми же занятиями недели помчались стремительно.
Когда-то, может быть в позапрошлом веке, поблизости от поселка, а
стало быть и комендатуры, обнаружили залежи красной глины. Песок тоже
был рядом — на нем росли сосны. В результате тогда же, в незапамятные
времена, какой-нибудь ушлый купец основал кирпичный завод, который и
питал с тех пор окрестные стройки. Скорей всего, поселка, и уж тем
более комендатуры, в те годы и в помине не было. Они взросли при
заводе, чтобы обеспечивать его людскими силами.
Но с наступлением свобод жители поселка стали перебираться в
город, и теперь завод жил и даже процветал только благодаря тем, кого,
наоборот, не по своей воле, власть перемещала сюда из города.
Внутри огороженной территории стояли два длинных двухэтажных
барака из потемневшего от времени красного кирпича. Они были построены
из того же самого материала, который здесь выпускался и теперь, только
лет на сто раньше. Строил здания первый владелец завода, чтобы
разместить в них квартиры для рабочих Главные места в тех квартирах
занимали грандиозного размера кухонные плиты, облицованные белым
кафелем. Комнатки же были невелики.
Несколько лет назад все внутренности бараков осовременили: убрали
плиты, переставили перегородки, и в результате получились
двухкомнатные квартиры со своим душем, крохотной кухней и туалетом. В
каждой такой квартире помещалось по десять человек условно осужденных,
которые сами следили за всем порядком.
— Ваша квартира номер четыре, двухкомнатная, второй этаж, —
сказал Николаю комендант из таких же, как он, осужденных условно. —
Там в первой комнате свободная койка. Пойдемте в каптерку, получите
белье, одеяло.
Его соседями оказались школьный повар, допустивший отравление
завтраком, водитель троллейбуса, задевший чужой
мерседес
и
спрятавшийся сюда от братвы, а также парикмахер, которого клиентка
стала приглашать домой для любовных свиданий, но однажды их застал
муж, и, чтобы спасти клиентку, ему пришлось изображать квартирного
вора За что он и был наказан.
Был еще молчаливый человек по кличке Студент, постоянно читающий
детективы.
Все мужики подобрались спокойные и, что важно, почти непьющие.
— Эта койка давно тебя ждет, на ней раньше профессор отдыхал,
хороший человек, — сказал пожилой, основательный водитель троллейбуса.
— Значит, так, чтоб ты сразу знал. Убираемся по очереди, по неделям.
Дежурный встает на пять минут раньше и кипятит чайник.
Несколько нюансов из частной жизни
Солнце бывает жарким, палящим. А бывает тихим, ласковым, нежным.
Примерно так было у Анны Филипповны с теми несколькими мужчинами,
которые время от времени возникали за эти годы в ее жизни.
После института она попала в детскую библиотеку. А так как свое
дело она любила, то через год ее повысили — сделали заведующей залом
научно-популярной литературы. Потом она стала главным библиотекарем. А
потом стала директором.
Коллектив библиотеки был женским. Мужчины являлись только в
образе сантехника, пожарного инспектора или родителя, пришедшего
записать ребенка. Эти самые родители иногда и становились ее
мужчинами.
Отчего-то все они скоро желали оставить свою семью и жениться на
Анечке. И тогда Анна Филипповна сама оставляла их.
— Дура! — каждый раз выговаривала Ленка Каравай. — Пробросаешься
своим счастьем. Костик вырастет, с кем ты тогда останешься?
— С ним! — говорила Анна Филипповна как о деле решенном. Она и в
самом деле не могла представить свою жизнь без него.
— Ты думай, что говоришь! — сердилась Ленка. — Парню скоро
девушку надо будет привести!
Сама она уже дважды успела сходить замуж и прицеливалась к
третьему.
Первый раз Анна Филипповна заметила, что Костик подсматривает за
ней как за женщиной, когда ему было лет тринадцать.
Может быть, он и прежде этим занимался, да она не знала. А тут
вдруг обнаружила, что сын выстроил целую систему зеркал, чтобы видеть
все, что происходит за спиной, когда она переодевается, а он за
письменным столом якобы делает уроки.
Ей смешно тогда стало: только что она возила его в коляске и
носила всю ночь на руках закутанного в одеяло, когда у него была
простуда и поднималась температура, только что он, испугавшись идти в
школу с незнакомой учительницей, умолял, вцепившись в ее руку:
Анечка, учись вместе со мной!
И его с трудом оторвали, чтобы отвести
с классом.
И вот — уже проявляет к ней мужской интерес. И она не стала
стыдить его или прятаться — наоборот, сделала вид, что не догадалась,
и даже слегка показывала ему себя. Пусть увидит, если ему это так
нужно.
Тем более что он по-прежнему оставался очень хорошим мальчиком.
На родительских собраниях завуч несколько раз так и говорила ей при
всех с чувством:
— Спасибо вам за вашего мальчика!
А когда другие матери жаловались на грубость своих детей, Анна
Филипповна удивлялась и радовалась: у них с Костиком все было иначе.
Он любил взять ее ладонь и приложить к своей щеке, любил, когда она
прикасалась к его лбу губами, прощаясь перед уходом, они даже в
кинотеатре сидели, нередко взявшись за руки.
Лет до семи-восьми по утрам в выходные он любил прибегать к ней
под одеяло и, щекотно шевеля коленками, рассказывал всякие
мальчишеские тайны.
Теперь же, когда он стал подглядывать за ней, ей было и смешно и
приятно. И тоже как бы слегка щекотно.
Ну прямо эксгибиционистка какая-то, — думала она про себя, — вот
забавно!
После передачи все пили чай в редакционной комнате.
Анна Филипповна вошла последней и не сразу поняла, о чем все
говорят.
— А мне этого мужика жалко, — отвечал кому-то режиссер Михаил
Ильич. — То, что он — дурак, это само собой. Но его же хотят
упразднить не из-за этого, а за то, что он отправился на лечебную
процедуру.
— Ничего себе — лечебная процедура, — хихикнул кто-то.
— Это вы про кого? — спросила Анна Филипповна, присаживаясь на
свободное место в углу и наливая чай из темно-синего электрического
пластмассового чайника.
— Про кого еще — про него, родимого, про генерального прокурора,
— объяснила Елена Всеволодовна, или, как ее звали для краткости, Ёлка.
— Пришла вроде бы информация, что дело с ним окончательно закрывается.
Мне его тоже жалко: застенчивый мужик, попался как кур во щи. Помните
такие кадры: эта девуля старается, старается, а толку никакого. И он
так жалобно говорит:
Что, клиент трудный попался?
— Да какое там следствие, туфта все это — вялотекущий процесс, —
вставил Михаил Ильич. — Я про то и говорю, что человек пришел на
медицинскую процедуру — а его камерой. Любого сними с голой задницей
на приеме у врача и показывай потом. Помните, он еще в конце их
благодарит. Говорит:
Так давно этого не испытывал!
Нюансы частной жизни есть у каждого. И предъявлять их обществу
нельзя.
— По-твоему, после этого можно занимать пост? — вмешалась Ёлка. —
Мне хотя и жалко его, но только в качестве мужика, а не генерального.
— После того показа надо было прежде всего отыскать тех, кто
вмешался в частную жизнь, и примерно их наказать. А его уволить — не
за то, что он с голой задницей ходил, а за дурость. Распинаться перед
проститутками, что он не последний человек в державе и что Шаймиев его
приятель, — вот за что уволить.
— А мне больше всех его жену жалко, — сказала вдруг Анна
Филипповна. — Как она себя должна чувствовать?!
— Анечка, а тебе опять этот твой звонил, российский фермер. —
Ёлка повернулась к ней. — Я его по голосу узнаю. Говорит такой
сладенькой интонацией:
А можно мне Анну Костикову?
А ему грубо так:
Нет, нельзя. Она сейчас в эфире!
—
Так вы передайте ей, когда она
вернется из эфира, что я буду ей звонить
. Я-то сначала подумала, что
педрила.
— А что ему нужно? — удивилась гримерша Валечка. — Он каждый день
звонит.
— Что-что, — грубо ответила Ёлка. — Увидел, что место свободно, и
решил клинья подбить. Ты ему скажи, если будешь разговаривать, пусть
он лучше меду еще пришлет. А к тебе чтоб не приставал, чего тебе от
него толку!
Тут в комнату вбежал второй режиссер. Оказалось, был еще не готов
монтаж сюжета, который обязательно предполагали показать через
двадцать минут. Все, кто имел к этому отношение, помчались следом за
ним в монтажную, в студию, и спокойное течение беседы прервалось.
Все случилось в те дни, когда главный режиссер Михаил Ильич,
сделав несколько проб, предложил ей перейти на телевидение.
— Такое решение дается непросто, — сказал тогда Миша. — Это я по
себе знаю. Для этого вам придется отказаться от прошлой карьеры. Вы
вроде бы директор библиотеки?
— Я попробую совмещать.
— Не получится, — сказал он с едва заметной улыбкой, словно
объяснял ребенку. — Телевидение — это такая штука, оно захватывает
всего человека. Вам придется сделать решительный шаг.
Сделав этот шаг, Анна Филипповна неожиданно почувствовала
головокружительную свободу. Работа на студии, которая ее потом и в
самом деле засосала, еще не началась, а библиотечное дело она от себя
уже отринула.
Как раз в ту неделю ей исполнилось тридцать четыре года.
У них с Костиком дни рождения были рядом. И всегда праздновались
вместе. Она задолго выбирала для него подарок — чтоб был и полезным, и
радовал. И за какие-нибудь заслуги выплачивала ему премию, на которую
он мог купить что-нибудь дешевенькое ей. Вечером собирались девочки из
ее библиотеки. Зав. абонементом Наталья пела под гитару романсы. Все
немножко выпивали, ели салаты, покупной торт и осторожно сплетничали о
любовных увлечениях отсутствующих.
Костик, получив от гостей подарки и побыв за столом, отсаживался
в свой угол, открывал книжку. А когда подрос, девочки научили его
танцевать. И в предыдущий раз, когда ему исполнилось пятнадцать, он
уже танцевал с ними как настоящий кавалер.
— Парень-то какой у тебя вымахал! — сказала Ленка Каравай,
заехавшая накануне дня рождения. — Настоящий взрослый мужик! И знаешь,
жутко похож на Димку Голубева. Ты ему хоть рассказала, как надо
предохраняться? Сейчас знаешь как опасно!
— Ну что ты, Ленка! — смущалась Анечка. — Как я ему расскажу? Ты
еще посоветуй, чтоб я ему покупала.
— А что? Моя двоюродная сестрица своему балбесу купила и сама в
карман пиджака вложила. Так и сказала:
Эта вещь должна быть всегда с
тобой. Мне спокойнее будет и за тебя, и за твою девочку
. Так он
младше твоего на полгода и совсем дитя рядом с твоим.
В этот раз Костику исполнялось шестнадцать лет.
И он в самом деле становился поразительно похож на Диму Голубева.
На того самого, в которого тайно была влюблена школьница Анечка. Да и
на кого же еще было походил Костику?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПОВОРОТЫ СУДЬБЫ
Зовите меня просто сэром
Наверху, там, где водитель троллейбуса уже сновал по
металлической площадке с лопатой в руках, по кругу катались тяжелые
катки. Они дробили, мяли и перемешивали глину в огромном стальном
чане. Эта глина еще несколько раз мялась и перемешивалась то с песком,
то с опилками, проходя через разные механизмы. Наконец, дойдя до
нужной кондиции, состав продавливался через прямоугольную трубу
шнек-пресса на ленту транспортера.
И вот наконец глина вылезла из четырехугольной трубы и поползла к
ним ровным, граненым, масляно поблескивающим червем, а они стояли на
изготовку.
Над транспортером рубил воздух, поднимаясь и резко опускаясь,
проволочный нож полуавтомата — так назвал его начальник смены. И когда
глина подползла к нему, он рубанул ее, и сразу отвалился кирпич.
Сырой, серо-зеленый, но все-таки кирпич. Резак рубанул еще раз, и
получился второй кирпич.
Эти два кирпича подхватил Студент и поставил их на железный
поднос. Два следующих кирпича подхватил повар и поставил на свой
поднос. Два других снова взял Студент и поставил их рядом с первой
парой. Поднос был заполнен, его взял в свои руки парикмахер и сунул в
вагонетку. А Студенту подставил поднос пустой, выхватив его с той же
вагонетки. Николай взял такой же полный поднос со своей стороны и,
подражая парикмахеру, попытался просунуть на свободное место в
вагонетку.
Четыре сырых кирпича были какой-никакой тяжестью. Взятые неловко,
они тут же нарушили неустойчивое равновесие подноса, висящего на
локтевом сгибе, и полетели на пол, мгновенно потеряв четкую
геометрическую форму.
— Стоп! — крикнул парикмахер и красной кнопкой выключил все
движущиеся механизмы.
— Смотри, показываю, — сказал он смущенному Николаю. — Да ты не
страдай, эта хреновина у всех с первого раза падает.
Правой рукой он взял поднос за край, подставил левую и изящно,
словно официант на банкете, повернул тело так, чтобы быть лицом к
вагонетке. В тот же миг он задвинул поднос в вагонетку. Оставалось
лишь выхватить пустой соседний и, развернув тело, поставить его рядом
с лентой конвейера.
— Усек?
— Вроде бы да, — все еще страдая от смущения, согласился Николай.
— Тогда поехали.
Он перешел на свою сторону и снова включил механизмы.
Со вторым подносом у Николая получилось ловчее. А к двадцатому
его движения сделались автоматическими.
Эта однообразная работа — поднос за край, на подставленную руку,
поворот к вагонетке, задвинуть на полку, выхватить пустой поднос,
поворот назад, поставить рядом с лентой, полминуты отдыха, пока повар
заполняет его двумя парами сырых кирпичей, — не требовала ни ума, ни
знаний, ни особой квалификации. Лишь терпение. Хотя в первые дни смену
он дорабатывал с трудом, стараясь не подавать виду, чтобы не
показаться перед мужиками слабаком. И вечером хотелось одного —
завалиться на койку и расслабленно смотреть сквозь прищуренные глаза в
потолок, отключившись от гвалта, который доносился из-за стены.
Когда вагонетка заполнялась, наступал пятиминутный отдых. Повар
выключал механизмы, и вчетвером они катили вагонетку по узким рельсам
к металлическим воротам, которые перекрывали вход в сушильный тоннель.
Оттуда сильно дуло гретым воздухом. С другой стороны тоннеля
громоздились точно такие же пустые вагонетки. Они прикатывали новую, и
снова нож полуавтомата рубил бесконечную граненую ленту глины на
одинаковые кирпичи.
Таких узлов, на котором он работал в первую неделю, было четыре.
Четыре потока вагонеток соединялись перед воротами сушильного тоннеля
и с черепашьей скоростью ползли по полукилометровому чреву,
обдуваемому горячим воздухом.
В следующую неделю их комната вышла во вторую смену и каждые семь
рабочих часов укладывала высохшие, принявшие привычный вид и цвет
кирпичи в печь для обжига.
За полтора года он поработал всюду: и на карьере, и на отвале
мусора. Руки его огрубели, пальцы потеряли чуткость, и теперь он вряд
ли смог бы проделывать с помощью пинцета те ювелирные работы перед
электронным микроскопом, которыми удивлял многих.
В конце первой недели Николая срочно вызвали к тому самому
лысоватому майору, фамилия которого была Нечитайло.
Особых грехов он за собой не чувствовал, но, идя в кабинет
заместителя начальника по работе с личным составом, готовился ко
всему. У него даже мелькнула на мгновение мысль, что суд так-таки
пересмотрел свое решение и ему прямо здесь немедленно объявят об
освобождении.
Но оказалось, что ничего чрезвычайного не было.
— Ну как иностранный язык, не забываете? — поинтересовался майор,
подняв голову от бумаг.
— Думаю, что нет, — ответил осторожно Николай.
— Учебники, словари с собой привезли?
— У меня пока не было возможности побывать дома…
— Завтра вас отпустят. Но чтобы спиртного в городе — ни-ни!
— Я же говорил, что не пью совсем.
— И вернуться в воскресенье к двадцати трем ноль-ноль, к вечерней
поверке. Сами рассчитайте расписание электричек, автобуса.
В углу кабинета на краю кожаного дивана сидел подросток лет
шестнадцати с длинными волосами и делал вид, что внимательно читает
книжку. А может, и в самом деле читал. Книга была довольно
потрепанной.
— Это мой оболтус, — сказал вдруг майор. — А ну-ка поговорите с
ним по-английски.
— Как ваше имя? — спросил Николай подростка.
И тот сразу ответил:
— Меня зовут Федя.
— Ну, это даже я понимаю, — с неудовольствием заметил майор. — Вы
что-нибудь посложней.
— Кто автор книги, которую вы читаете? — снова задал вопрос
Николай.
Он был уверен, что мальчик не поймет и, как это происходит со
многими, впадет в затяжной ступор. Но мальчик довольно бойко ответил:
— Автор этой книги — Толкин.
— Это известный писатель?
— Это очень известный писатель. Его знает весь мир, — подтвердил
мальчик.
— Вы можете произнести по-английски названия его книг?
— О чем это вы? — вклинился в их начавшуюся светскую беседу
майор, с подозрением глядя то на сына, то на Николая.
— Я спросил его об авторе книги.
— Ну, это можно, — согласился майор. — А вообще как он? Ему ведь
в следующем году в вуз поступать.
— Неплохо. Я боялся, что будет хуже.
— С ним как-никак профессор занимался. Он, правда, по геохимии
специалист, но английский рубил, как я капусту. Тогда так. Если погода
будет плохая — станете заниматься здесь. А когда не холодно и сухо,
как сегодня, гуляйте за проходной. Далеко не уходите. Час
прогуливайтесь и беседуйте по-английски. Добро?
Николай согласился, тем более что хорошее отношение начальства
было небесполезно.
— А как мне вас называть? — спросил Федя, когда они вышли за
проходную.
Этот пустячный вопрос поставил Николая в тупик. Не условно же
осужденным Горюновым.
— Зовите меня просто сэром, — наконец отозвался он.
— Хорошо, сэр, — согласился Федя по-английски.
— Тогда начнем с темы
Город
. Эта тема вам уже знакома?
— Да, сэр.
С полчаса они проговорили на темы города, улиц, транспорта. И
Николай сам не заметил, как съехал на рассказ о голландских городах.
Точнее, об одном, по которому с таким удовольствием они с Викой и
Димкой гуляли. А когда вспомнил об этом, то едва удержал себя, чтобы
не заплакать…
Отзанимавшись с Федей чуть больше часа, он возвращался назад и
метрах в пятидесяти от проходной наткнулся на водителя троллейбуса,
который мирно беседовал с тремя парнями. Рядом стояла
вольво
.
Ничего себе родственники у него!
— успел удивиться Николай, как
вдруг водитель повернулся к нему и просительно произнес:
— Кликни наших, меня убивать будут!
— Я те кликну! — сказал один из троих Николаю вдогонку. — Ты
своим кликом вместе с говном подавишься.
Надо было торопиться.
— Николая бьют, видно бандиты достали! — крикнул он, вбежав в
комнату.
Все, кто в чем был, мгновенно повскакали с коек. В соседней
комнате тоже сразу смели со стола домино. И уже через несколько минут,
стараясь не бежать, десятка три мужиков по одному входили в проходную.
— Куда это вы все? — удивился дежурный.
— Да, говорят, колбасу дешевую в магазин завезли, — соврал
кто-то.
— Ну, мне тоже купите.
Они успели в последний момент. Водитель троллейбуса сидел уже в
вольво
на заднем сиденье и был в наручниках. На половине лица его
расплывался синяк.
Мужики окружили машину плотным кольцом, и бандитам пришлось
вылезти.
— Кликнул, значит? — с угрозой спросил один из них Николая.
Но тут вперед выступил человек, о котором Николай пока знал лишь
одно: что он председатель совета общежития. Они жили в разных
подъездах. И на разных этажах. Кулаки у него были размером с уличные
фонари.
— Ты пасть-то захлопни, — спокойно посоветовал председатель, — и
нашего мужика отдай нам.
Через минуту пожилой водитель троллейбуса стоял рядом и потирал
синие полосы на запястьях.
— Теперь так, — продолжил председатель. — Мы
...Поділитися у соцмережах
