Жанр: Боевик
Экстрасенс (скунс 12)
... все тут за мир
боремся. Среди народов. И потому можем вас отпустить. А то, может,
вольвишку
вашу вверх колесами поставить? Как? — И он обернулся к
своим.
Зажавшие машину в тесный круг выразили радостную готовность это
немедленно исполнить.
Бандит мгновение посоображал, потом вдруг оскалился в улыбке и
открыл дверь автомобиля:
— А, пошли вы все на хрен!
Он уселся за руль, и остальные трое тоже следом за ним полезли в
машину.
— Значит, ставим точку в этом деле? — спросил полуутвердительно
председатель.
— Ставим, ставим, — отозвался бандит и повернул ключ зажигания.
Мужики расступились.
Вольво
громко газанула и, шаркнув
колесами, рванулась с места.
— Спасибо вам всем, люди добрые! — проговорил водитель
троллейбуса и, всхлипывая, вдруг начал кланяться во все стороны,
скрестив на груди руки. — Они ж у меня хотели квартиру отнять и все,
что есть. Паяльной лампой грозились пятки жечь.
— Ваша фамилия Горюнов? — спросил председатель совета, когда они
прошли через проходную и приостановились на баскетбольной площадке
перед домами. — Вы вроде бы кандидат наук?
— Биологических.
— Ну, я-то просто начальником цеха на воле был. Надо бы вас к
какому-нибудь делу приставить. Или в совет ввести. Как вы, не против?
— От работы не бегал, — уклончиво ответил Николай.
— Это вам поможет уменьшить срок.
Выборгская электричка тащилась еле-еле. Вокруг Николая на четырех
сиденьях расположилась компания рыбаков с рундуками для подледного
лова, в плащах с капюшонами поверх ватников, валенках с резиновым
низом. Они выпивали, закусывали, потом начали играть в карты.
Николай думал о Вике и Димке. Все эти дни он звонил им с почты,
которая помещалась на улице вблизи проходной, и старался держаться
бодро, хотя в душе его выли волки.
— Тебя Иннокентий дожидается, — сказала Вика в последнем
разговоре.
— Что он тут делает?
Из-за треска в трубке слышно было плохо. И вопросы приходилось
выкрикивать по нескольку раз.
— Говорит, приехал специально, чтобы с тобой повидаться.
Иннокентий был старательным, но туповатым сорокапятилетним
кандидатом наук из мурманской лаборатории. Диссертацию ему написал
Николай года три назад. Он же нашел и оппонентов, организовал защиту.
Иначе бы век ему сидеть в мэнээсах. Сочетание тупости и старательности
давало поразительные всходы. Не было дня, чтобы Николай раздраженно не
орал на него, потому что, получив задание, Иннокентий долго и со
вкусом рассуждал, как он к нему приступит и что для этого нужно, а
потом все делал наоборот.
— Значит, так, — говорил Иннокентий, — ты говоришь, заказать
стеклодуву новый прибор. Так ему же позвонить сначала надо, узнать, в
какой день он к нам придет.
— Ну так и позвони, — терпеливо отвечал Николай.
—
Позвони!
— хмыкал Иннокентий. — Чтоб позвонить, номер
телефона надо знать.
— Телефон на столе в записной книжке.
— Ты там его разборчиво написал? А то ведь, если неразборчиво и я
не тот номер наберу, меня знаешь куда пошлют?
— Разборчиво. Иди звони.
— Я-то позвоню. А если его не будет на месте, что тогда? Сказать,
чтоб он сам нам звонил?
В этих рассуждениях Иннокентий проводил день за днем, и именно на
его примере Николай понял, что дурак — это вовсе не тот, кто мало
думает. Дурак — как раз тот, кто думает слишком много по пустякам,
которые решаются автоматически и мгновенно.
Однако простое конкретное дело он выполнял хорошо — например,
дрова колоть, лед пилить, когда они однажды жили на полярной станции.
И что странно — некоторые вещи помнил наизусть. Например, таблицу
Менделеева со всеми атомными весами элементов до четвертого знака или
значение числа
пи
до десятого знака, а также скорость света, звука и
прочие константы, которые можно было найти в любом справочнике. Он
помнил, как точно пишутся по-латыни названия водорослей и
многочисленных пород рыб. Или, например, в каком году в прежние
десятилетия сколько стоили маленькая водки, пол-литра, а также разные
коньяки — от
Плиски
до дорогих армянских.
Однако, если бы не Николай, так бы он и был до пенсии на
побегушках.
Зачем он приехал теперь, Николаю было неясно. Видимо, его послал
директор.
Воспоминание о Вике
Сколько раз он входил за те полтора года в свой дом и всякий раз
с благодарностью думал о дне, когда судьба соединила их с Викой.
Они познакомились в троллейбусе. Николай просунулся в его двери
на Невском в последний момент, ехать надо было до Стрелки
Васильевского, в Зоологический институт, — три остановки. Этот десятый
троллейбус всегда ходил набитым, талончика у него с собой не было, а
передавать через весь троллейбус деньги водителю не имело смысла, —
сдача наверняка бы не вернулась. Тут его и прихватили две крикливые
тетки-контролерши.
— Вот его билет, — вмешалась неожиданно стоявшая рядом девушка и
действительно протянула второй проколотый билетик.
Ничего особенного в этой девушке ему тогда не померещилось: не
уродка и не красавица, самое обыкновенное лицо. Хотя, конечно, он даже
растерялся и не знал, что сказать в благодарность, когда контролерши
мгновенно перестали скандалить. Однако, стоило бы ей выйти на другой
остановке, они бы, скорей всего, больше никогда не встретились, а если
б и встретились — не узнали друг друга.
Но в тот день судьба сделала все, чтобы их знакомство
продолжилось.
Они еще не вышли из троллейбуса, как судьба пригнала тучу. Хлынул
дождь. Девушка была в легком летнем платье и без зонта. А его зонтик
торчал из сумки. Понятно, что, прислонившись к стене Кунсткамеры,
Николай мгновенно раскрыл над нею свой зонт. При этом сказал что-то
неуклюжее типа:
— Ни одно доброе дело не пропадает даром. Имелся в виду ее
поступок с билетом. Потом он еще добавил:
— Вы всех так спасаете?
— Всех, — храбро ответила девушка.
Через три минуты он уже знал, что ее звали Вика и она шла в БАН —
Библиотеку Академии наук. У людей его круга была одна и та же шутка:
на вопрос
Где работаешь сегодня?
отвечать:
В бане
.
Николая ждал в Зоологическом институте оппонент — через месяц у
него была защита кандидатской, — девушка тоже торопилась, поэтому он
вручил ей зонтик вместе со своим телефоном. Дверь Зоологического
института была рядом.
Через час, идя по Дворцовому мосту в сторону Адмиралтейства и
щурясь от яркого солнца — тучи разбежались, небо и Нева под мостом
сияли голубизной, — он подумал, что девушка, конечно, не позвонит и
зонтик можно считать безвременно пропавшим. Тем более что рано утром
улетал его самолет во Владик — так тогда они звали Владивосток.
Вечер он просидел у друзей, а когда вернулся в свою коммуналку,
увидел на комнатной двери записку:
Трижды звонила Вика. Сказала,
можно звонить в любое время
. И дальше — семь цифр, ее номер.
Был первый час ночи, но он все-таки позвонил, трубку сразу взяла
сама Вика, и они проговорили до четырех. Ни о чем и обо всем сразу.
— Завтра я приеду вас провожать, — сказала она ему на прощание. —
Вместе с зонтиком. Вас ведь никто не будет провожать?
— Конечно, никто.
— Ну вот я и приеду.
— Не завтра, а сегодня, — рассмеялся он. — Только это в семь
утра.
— Так и хорошо, я на работу успею.
Подъезжая в автобусе-экспрессе к аэропорту, он испугался, что ее
не узнает.
Но она сама его узнала и сразу подошла, едва он остановился
напротив стойки, где шла регистрация.
— А зонтик я забыла в последнюю минуту. Хотите, пришлю по почте?
— Нет уж, я через три недели снова прилетаю.
К счастью, тогда все эти перелеты, телефонные разговоры были по
деньгам. Дальневосточный научный центр оплачивал им любые расходы.
И следующие три недели они звонили друг другу ежедневно.
— Коля, ты сейчас что делаешь? — спрашивала она.
— Как раз спать собираюсь. Вот книги сложил.
— Ой, а я только что встала. Но у тебя то же самое число, что у
нас, или другое?
— Пока то же самое.
— А я сегодня твой автореферат буду развозить. По всем твоим
адресам. Еще какие-нибудь поручения будут, полковник?
— Пока нет, благодарю за службу, мой генерал.
На защите она сидела в первом ряду и ловила каждое его слово.
Они зарегистрировались через месяц после защиты во Владивостоке,
куда Вика прилетела к нему в отпуск. Следующий год его владивостокской
жизни они писали письма друг другу каждый день. А вернувшись в
тогдашний Ленинград, так удачно выменяли свои комнаты в коммуналках,
что получили двухкомнатную квартиру, без прихожей, вход в которую
открывался прямо на кухню, но зато отдельную и в центре. По сути, это
была выгородка из огромной старопетербургской квартиры, только у
остальных вход был с улицы, а к ним — со двора, с черной лестницы.
И с тех пор при Николае всегда жило дорогое для каждого мужчины
ощущение уверенности в своем доме. Это заметили и друзья. В разных
мужских компаниях, когда кто-нибудь пускался в рассказы о любовных
похождениях, то обязательно косился в сторону Николая и замечал:
— Ты нас не слушай, ты-то живешь в другой реальности.
А теперь Николай из-за ее унижения страдал еще больше, чем из-за
своего. Он не знал, что она говорит на работе, подругам. Не так-то
просто из жены молодого преуспевающего ученого, без пяти минут доктора
наук, стать женой отбывающего срок по суду.
Старательный Иннокентий
Иннокентий привез записку от директора. Из суда пришла бумага, и
директор просил написать задним числом заявление об уходе по
собственному желанию. Чтоб не портить трудовую книжку.
Как
выкарабкаетесь, сразу возьмем назад
, — обещал он.
— Николаич, ты бы это, дал бы мне все свои записи, я б пока твои
опыты вперед подвинул.
В словах Иннокентия была, как тогда говорили, сермяжная правда. К
тому же сами записи присутствовали в виде файлов в ноутбуке и деться
никуда не могли.
Кое-какие главные статьи уже и так были посланы Иннокентию, когда
случилась беда и он понял, что в Мурманск ему не лететь.
Теперь же полдня объединял все материалы экспериментов, все
предположения и планы будущих опытов.
— Постарайся к моему возвращению заполнить вот эти таблицы, —
просил он. — Тут надо получить восемьдесят значений и на их основе
построить кривую.
— Какой разговор, Николаич, конечно, построим. Только, чтоб
эксперименты ставить, надо материал со дна получить, а кто ж, кроме
тебя, за ним в море полезет? — Он и тут начинал рассуждать. —
Водолазов-то у нас теперь нет. И денег нет в институте на их оплату.
— Попроси Федорова. Он все равно для своей работы лазит.
— Попросить-то я его попрошу, а если он скажет, чтоб я ему за это
платил?
— Скажи, что я потом ему отработаю. Буду два года за его
материалом нырять. — Николай уже с трудом удерживал привычное
раздражение.
— А-а-а, понял, — проговорил довольный Иннокентий. Он страсть как
не любил лазить в воду. Да и водолазного диплома у него не было. — А
то, может, деньгами расплачиваться? Только у меня денег нет. Какие у
нас сейчас деньги? Это тебе там в Голландии регулярно платили, а нам
уж три месяца зарплату не выдавали.
— У меня тоже нет. Меня в Шереметьеве грабанули. Так что скажи, я
ему отработаю.
— Да уж ладно, чего там, скажу, конечно.
На том разговор и кончился.
Когда же через год и восемь месяцев Николай наконец появился в
Мурманске, оказалось, что все его материалы, которыми он так дорожил и
на которых можно было строить судьбу, благополучно украдены
Иннокентием. Причем распорядился ими Иннокентий самым что ни на есть
дурацким образом.
Николай замахнулся, чтобы дать ему хотя бы по морде. Но
Иннокентий, здоровенный мужик, которому было под пятьдесят, трусливо
отшатнулся, юркнул за дверь лаборатории и визгливо, по-бабьи, заорал
на весь институтский коридор:
— Убивают! Ой, убивают!
Мгновенно захлопали двери, послышались громкие голоса.
Не хватало еще тут, у себя в институте, попасть в уголовную
историю.
Николай спокойно вышел из лаборатории и громко, твердым голосом,
так, чтобы слышали многие, назидательно проговорил:
— Никто тебя убивать не собирается. И даже бить такую мразь, как
ты, никто не станет. Я только спросил, зачем ты это сделал с моими
работами?
Сказал и ушел назад. Объяснять никому ничего не хотелось.
Случилось же следующее.
Те три статьи, в которых рядом с его фамилией должна была встать
фамилия нобелевского лауреата доктора Фогеля, Николай собирался еще
раз переписать и послать на подпись в Гронинген. После этого их бы
напечатали самые престижные международные ботанические журналы. Ему не
хватало лишь двух-трех завершающих экспериментов, которые можно было
сделать только в их мурманской лаборатории. Об этом он и попросил
Иннокентия еще во время следствия, переслав ему ксероксы статей.
Однако до доктора Фогеля дошли смутные слухи о его деле, вероятно
кто-нибудь хорошо постарался. И нобелевский лауреат прислал в
мурманскую дирекцию письмо, где сообщал, что встревожен судьбой
молодого коллеги Николая Горюнова, так хорошо показавшего себя в
Гронингене, и спрашивал, не нужна ли ему какая-нибудь помощь.
Сам Николай об этом письме узнал лишь через два года. Так же как
и об ответе, который дирекция поручила написать Иннокентию. Иннокентий
же прямо и просто ответил, что Николай Горюнов находится под судом за
убийство, поэтому научной работой больше не занимается.
Вряд ли именно эта новость доконала старика Фогеля, однако спустя
недолгое время прямо на работе у него произошел инсульт, отнялась
речь, так же как и способность двигаться.
Иннокентий же из всех мыслей и догадок, которыми мог гордиться
любой серьезный ученый, из всех таблиц и кривых, которые добывал и
выстраивал Николай последние годы, проделывая тончайшие эксперименты,
наляпал десяток неуклюжих статей, разослал их по захудалым российским
журналам, где их и напечатали. Ко времени возвращения Николая он успел
переписать его докторскую в свою и собирался пройти предзащиту.
Если бы у Николая сохранились собственные файлы, можно было бы
хоть что-нибудь отыграть назад.
Привет тебе, ноутбук
Каждую пятницу, когда Николай приезжал из своей полутюрьмы домой,
он сначала залезал в ванну и смывал с себя всю грязь, все запахи той
чуждой жизни. Он звонил домой, едва оказывался на вокзале, и Вика
готовила ванну заранее. Подходя к Рубинштейна, он испытывал такое
чувство тоски по своему дому, жене и Димке, точно отсутствовал годы. И
два выходных дня старался проводить время вместе с Викой и сынишкой. В
субботу они ходили на Владимирский рынок, убирались в квартире, а в
воскресенье, если была погода, гуляли по городу.
Вика провожала его на вокзал, на семичасовую электричку. И на
платформе они прощались. До следующей пятницы. Однако кирпичный завод
работал круглосуточно. И раз в месяц их комната работала по выходным.
— Эти дни добавятся к вашему отпуску, — объяснил лысоватый майор.
Но Николай чувствовал себя обворованным.
Обжившись в первые две недели за забором с колючей проволокой, он
решил перевезти ноутбук. Мужики после смены играли в домино, а он,
пристроив компьютер на тумбочке, заканчивал монографию. Для мужиков
это было привычным делом: до него на той же тумбочке профессор стучал
на машинке — тоже что-то там такое создавал научное.
Узнав, что Николай заканчивает докторскую, его, в отличие от
профессора, прозвали Доктором. И когда повар чересчур громко
матерился, его одергивали:
— Тихо, Доктору мыслить мешаешь.
Так прошло несколько месяцев. Конечно, в доме, где жили только
мужики, находящиеся между зоной и волей, бывали и драки, и пьяная
буза, но это как бы происходило помимо Николая.
Постепенно состав его комнаты менялся — первым вышел на волю
повар. И вместо него койку занял Борис Наумович, который сразу
объявил:
— Несмотря на еврейское отчество, я — русский. У меня отец — из
староверов. Но, с другой стороны, еврейский народ уважаю, а благодаря
отчеству хлебнул все его несчастья.
— Да ладно, — отозвался водитель троллейбуса. — У меня мать
вообще непонятно кто: то ли чукча, то ли, говорят, какая-то юкагирка.
Я посмотрел в словарь, там написано, что такой нации нет — уже
вымерла. Но я и то не переживаю.
— Чистокровного русака вообще не бывает, — или татарин, или финн,
или хохол, обязательно в роду кто-то да есть, — вставил парикмахер,
яростно забивая
козла
.
Парикмахер тоже отсчитывал последние дни до воли, и скоро на его
место прописали тихого молчаливого парня.
— Из-за телки влетел, — сказал он при знакомстве, но дальше
объяснять не стал. И каждый понял его слова в меру своего воображения.
Парень вместе со всеми делал кирпичи, играл в домино. Записался в
ансамбль играть на банджо.
А когда Николай вернулся из города, ноутбука он не обнаружил.
Сумка, в которой он лежал под кроватью, завернутый в детское одеяльце,
стояла, но была пуста. Не было и дискет, на которые Николай записывал
копии файлов.
— Да ты подожди колесо катить, может, кто взял поиграться. Там,
говорят, игры внутри есть, — растерянно говорил водитель троллейбуса.
Он прошелся по комнатам, но никто ничего не знал и не видел.
— Кешка взял, — сообразил вдруг Борис Наумович. — Я еще его
спросил:
Ты чего такую сумку большую берешь?
А он мне:
Банджо я в
чем привезу? Не в руках же
. Ей-бо, сбежал, мужики!
Николай не спал всю ночь, прислушиваясь к каждому шороху на
лестнице. Ему казалось, что парень вернется и скажет:
— Ну взял поиграть, чтоб ехать было не скучно. Так привез же.
Но парень не вернулся ни в понедельник, ни во вторник.
— Ты доложи майору, может, перехватят твой компутер, —
сочувственно советовали все.
И хотя чего-чего, а не докладывал он никогда, пришлось идти к
майору. Писать заявление о пропаже.
— Вы бы, Горюнов, еще кучу брильянтов сюда завезли! — расстроился
майор. — Конечно, своим ценным предметом и спровоцировали его на кражу
с побегом.
— Там вся моя работа. Все, что я сделал за последние годы!
Видимо, в лице Николая было что-то такое, что заставило майора
перемениться.
— Ладно, ладно, не горюйте, Горюнов. Еще не все потеряно. Его и
так уже ищут.
Этот удар судьбы был пострашней, чем ограбление в Шереметьеве.
Пропавшие из сумки дискеты скоро обнаружились за батареей. Парень
сдуру решил их спрятать в незаметное место. Что происходит с дискетой,
пролежавшей рядом с чугунной батареей, Николай хорошо знал: она
размагничивается, и все записи навсегда исчезают.
— Слышь, Доктор, пойдем пивка попьем после смены, — уговаривал
его водитель троллейбуса. — Нельзя так ходить, будто ты покойник. Ну
потерял кой-что. Другое найдется, слышь?
Николай усмирял на мгновение боль души и, глядя пустыми глазами
на сотоварища, пытался улыбнуться. Однако вместо улыбки губы
изображали кривую гримасу.
— Поймали вашего охламона, — сказал майор спустя еще несколько
дней. — В нетрезвом состоянии ограбил квартиру любовницы. Сидит в
ка-пэ-зэ.
Еще через неделю Николая вызвали в город для опознания ноутбука.
Он был найден во время обыска комнаты, куда парень отнес вещи бывшей
любовницы и где прятался сам. Только напрасно Николай радовался. Все
его тексты были с жесткого диска стерты, а заполнен он был идиотскими
играми, стрелялками и страшилками.
И все же две статьи были напечатаны в российских журналах — в
ботаническом и по экологии. Николай принес их майору.
— Хорошее дело, — похвалил майор. — Вы, это самое, сделайте для
меня ксерокс, я отчет по воспитательной работе готовлю. Как раз ваши
работы пригодятся. Прибытков, он тоже в детский журнал рисует
карикатуры, Викторов, тот фигуры вырезает из дерева. Это все очень
нужно. Нормальное проведение культурного досуга.
Сын майора делал заметные успехи в английском, и майор был
доволен. Правда, в последнее время их беседы во время прогулок вокруг
высокого сплошного забора с колючей проволокой принимали все более
философский характер.
— Ответьте мне, сэр, — спрашивал сын по-английски во время
прогулки, — есть в России сейчас хотя бы одно место, где честный
человек мог бы принести пользу обществу?
— Вы не первый задаете этот вопрос, — отвечал Николай. — Примерно
о том же спрашивали Пушкин с Лермонтовым. А прежде, как известно,
Радищев с Новиковым. Но еще раньше их — Курбский. Он тоже дознавался
об этом у Ивана Грозного.
— Но я спрашиваю вас, сэр, а не Пушкина с Лермонтовым.
— Есть теория малых дел. Ее сторонники считают, что если каждое
мгновение жизни и каждый мелкий поступок направлять на добро для
людей, то это превратится в большую программу и преобразует мир.
— А вы, подобно большевикам, считаете, что преобразовать мир
возможно? — Бедный мальчик смотрел на него то ли как страждущий истины
на пророка, то ли как всевышний судия на грешника.
— Я — как Лев Толстой. Считаю, что улучшение человеческой породы
лучше начинать с самого себя. Но Ленин, Сталин и Гитлер были с ним не
согласны…
Послушал бы майор эти их беседы!
Бросьте валять дурочку!
Длиннорукому длинноногому парню из параллельной комнаты
исполнилось двадцать пять. По этому поводу он выставил на стол
несколько бутылок водки и позвал соседей.
На этот случай у Николая был привычный арсенал шуток.
— Я не пью, зато закусываю здорово! — отговорился он и остался в
своей комнате.
Прежние соседи относились к этому с пониманием и даже уважением:
— Завязал Доктор тугим узлом.
Николай с полчаса полежал, почитал сугубо научный журнал на
английском языке. Громкие голоса за стеной ему не мешали.
Но парень в подпитии оказался приставуч и занудлив. Он вернулся
за Николаем, а следом за ним вошел улыбающийся Наумыч. Он тоже был
немного навеселе. У парня плескалась в стакане водка.
— Тебе оставили, — сообщил он. — Выпей, как человека прошу!
— Я ж говорю: он свою бочку выпил, — сказал Наумыч, пытаясь взять
стакан с водкой у парня.
— Ты-то отлипни, я хочу Доктора угостить. Слышь, Доктор, — снова
повторил парень, — как человека прошу, пойдем выпьем!
— Такому легче дать, чем остаться девушкой, — пошутил добродушно
Наумыч.
Но парня эта шутка вдруг задела.
— Ах ты, сука! Шмази давно не пробовал? — пробормотал он,
поставил криво стакан на край ближней тумбочки, так что тот обрушился
на пол, и попытался провести ладонью с растопыренными пальцами по лицу
Наумыча.
Наумычу, естественно, этот жест не понравился. Он отстранился и
легко оттолкнул длинную руку парня.
Парень в ответ неуклюже протянул другую руку к горлу Наумыча.
Тот, приняв боксерскую стойку, отбил руку и несильно врезал парню в
скулу.
— Кончайте, парни! — успел выкрикнуть Николай.
Но было уже поздно.
— Значит, ты так! — обиженно проговорил парень.
Он немного пошатался, как бы раздумывая, потер скулу, а потом
неожиданно ловко нагнулся и схватил единственный свободный табурет за
ножку. Через минуту в комнате была уже смертельная свалка.
На шум из соседней комнаты выбежали продолжавшие выпивать соседи.
Кто-то вступился за именинника, который уже размазывал по физиономии
кровь, капавшую из носа, кто-то, наоборот, стал их растаскивать. В
тесном пространстве комнаты как следует развернуться было трудно, и
кончилось тем, что все повалились друг на друга.
Кто-то зычно захохотал, и, к счастью, свалка на этом закончилась.
Все же кое-какие следы начавшегося было побоища на лицах
запечатлелись. Не считая разбитого носа парня, у троих под глазами
расплывались могучие синячищи. В том числе и у Николая.
На другой день Николая вызвал майор.
— Подождите, синяк хоть запудрим, — предложил Наумыч.
Хотя за процедурой наложения грима следила вся комната, подавая
советы, кончилась она неудачно.
— Тут легче мозги запудрить, — ворчал Наумыч. Стесняясь
фиолетово-черного фингала под глазом, Николай вошел в кабинет майора и
доложился.
— Красив! Смотреть противно, — проговорил майор. — Садитесь и
опишите подробно весь ход события.
И он положил на стол перед Николаем лист бумаги.
— Какого события? — с деланным удивлением спросил Николай.
— А то вы не знаете…
— Я и в самом деле не знаю…
— Да знаете вы все, — устало проговорил майор. — Учинили пьяную
драку. Вон какой разукрашенный. Я-то собирался через месяц пр
...Поділитися у соцмережах
