Жанр: Боевик
Кровавый передел
...мяса в руках. Но сел в небольшое корытце, где томился в уксусе шашлык.
Все рассмеялись. Даже Тузик. И принялись шутить по поводу филейной части
неудачника. Словом, праздник начинался с веселой шутки.
Потом мы с Резо отправились в дом искать портки. Не трудно догадаться, для
кого? Никитин на четвереньках, похожий в такой позе на Тузика, занялся костром.
Девочки спасали мясо - нанизывали на шампуры.
Моему другу повезло: были найдены офицерские галифе времен первой оттепели
имени Никиты Хрущева. Однако Резо принялся вредничать, мол, они широки ему в
коленях, он чувствует себя как пингвин в Африке. Я предупредил, что другой формы
одежды нет и выбор у него богат: или в галифе или без.
- Вах! И это мой друг, который вдруг!.. - вскричал Резо-демагог. -
Поистине, друзья познаются в беде.
- И в галифе, - ответил я и ушел, чтобы не усугублять проблему с портками.
Иногда так и хочется натянуть их на некоторые привередливые головы. Потому что у
многих верхняя часть тела, которой они едят, схожа с нижней частью, которой они
думают.
...Дым костра тянулся над моим маленьким картофельным полем, окутывая его.
Как говорится, дым Отечества - и сладок и приятен.
Пес затаился в тени сарая, со скорбью наблюдая за действиями людей. Те
готовились испортить мясо на будущих рубиновых углях.
Я сел на крыльцо. Что может быть прекраснее чувства гармонии, возникающего
от предвечерней сини небес, от деревьев, клубящихся, повторюсь, изумрудной
дымкой, от обновленного сарая, от огорода, от скорбящего Тузика, от костра и
людей, хлопочущих возле него. Что может быть прекраснее чувства вечной природы и
вечного мира?
Я сентиментален, как русский турист на берегу Мертвого моря, это правда;
что делать, у каждого из нас свои маленькие слабости.
Неожиданно, подобно инородному телу, в этот гармоничный мир ворвался Резо,
воплем сообщая о своем лихом появлении. В галифе. Пингвин в Африке выглядел куда
привлекательнее, чем наш друг. Тузик забрехал, мы дружно поприветствовали
обновленного, как забор, Резо словами о его чересчур привлекательном виде. Для
местных доярок и телятниц, единственных ещё работающих в республике
эмбриональной демократии. И трудятся лишь по причине того, что жалко скотину.
Однако не будем о грустном. Нет такой демократии, которая бы прижилась у нас.
Пережуем и эту, декоративную, как корова пережевывает траву-мураву.
- Вах! Что понимаете в мужской красоте! - возмущался Резо, парусинил
галифе. - Дэвушкам я нравлюсь! А?
Девочки смеялись и требовали поставить махолет на службу обществу. Резо
отправился к костру гонять дым, а я - встречать дорогого и ожидаемого гостя.
Дед Евсей. Бедолага, вид у него был, как у кинутого в кювет рваного
башмака. Или как у передавленного автогрузовиками пешехода. В чем дело?
- Так это... погуляли, - оправдывался старик, - на премию, чтоб ей!..
Грибочков, кажись, не тех куснули. Трюфлялями вроде прозываются.
- Ничего, Евсеич, выдюжим, - сказал я. - Подлечимся у костерочка.
- Эт'точно, сына, клин клином вышибают.
Вот что делает с простым русским человеком капиталистический образ жизни.
Хворает он от него. И телом, и душой. Травится заморскими трюфелями и прочими
кормовыми, продержанными с полста лет подачками.
- Резо! Плесни Евсеичу для бодрости духа, - попросил я. - Это дед Евсей,
ударник частного строительства, - и показал рукой окрест. - Прошу любить и
жаловать.
- А чего жалуете, батоно? - засуетился человек в галифе, прекратив ими
отмахивать дым и раздувать пламя. - Нашей горькой? Или "Наполеону"?
- Нашу-нашу, братки, - уксусно сморщился старик. - От чужого того... несет,
как куренка.
- Садитесь, дедушка, - предложила Ника.
- О, тута девицы-красавицы? Добре-добре...
Я понял, что процесс пошел. И мое присутствие пока не обязательно. Я
переоделся в спортивный костюм и, когда появился перед праздным людом, то был
встречен восторженными воплями.
- О Космонавт-Космонавт, - кричал Евсеич. - Счастливого полету! - Кажется,
он уже частично вылечился. Его поддержал Резо:
- Я - Земля! Я своих провожаю питомцев!
Петь ему в хоре имени Пятницкого. Его, моего друга, поддержал Никитин:
- Все бортовые системы функционируют нормально. Даю отсчет: девять,
восемь, семь...
И почему мой друг не работает в ЦУПе? Его поддержали девочки:
- ... шесть, пять... Саша, мы с тобой!.. Полиночка, пиши репортаж! Уррра!..
Три, два, один! Старт!
О, только не девицы-красавицы на орбите. Их поддержал Тузик:
- Гав-гав! Поехали!..
Я отмахнулся и покинул шумное, галдящее общество. Под овацию, ор и лай.
Такому запуску позавидовал бы любой ныне здравствующий астронавт.
Я поступил совершенно правильно. Нет событий, способных мне помешать уйти
на орбиту ушу. Разве что производственная командировка в знакомый край. Если
выражаться высокопарно, дисциплина и трудолюбие - вот залог побед "тигра" в
будущих схватках с прочим зверьем в человеческом обличье. И поэтому мой бег был
привычен, ровен и спокоен. То первое, полуобморочное утро кажется кошмарным
сном. Воистину произошло чудесное воскресение из пепла. (Тут мой бег чуть
сбился. Я вспомнил о Фениксе. Проклятая алмазная птичка! Свернуть бы ей голову,
да возможности нет. При первом удобном случае расплющу в крошку. Для нужд
стекольной промышленности.) Эта положительная мысль успокоила меня, и я
продолжил ровный полет по асфальтированной орбите тропинки. "На пыльных
тропинках далеких планет останутся наши следы". Я чувствовал, как великолепно
функционируют все мои бортовые системы. Теперь можно улетать к звездам, где ждут
тернии.
Вспаханное поле, мелькающее за деревьями и кустарниками, было похоже на
панцирь гигантской черепахи. Может, и вправду земля держится на трех
трудолюбивых земноводных? Или все-таки наш шарик - шарик в рулетке Всеобщего
Мироздания? Вертится он до поры до времени по чьей-то прихоти, и мы на нем
вместе с ним, самоуверенно считая себя властелинами миропорядка. А на самом деле
- мелочь пузатая, соринка космическая, эфирное недоразумение. Это я не про себя,
это я про все человечество. М-да.
Тут я, оступившись, вернулся на грешную землю. Нет, философские витания не
про твою светлую личность, Александр. Будь проще, боец, и народ встретит тебя
здравицами, песнями и плясками на погосте Красной площади. Однако, закончив
десятикилометровый полет, я не торопился к законопослушному, праздношатающемуся
люду. Меня ждала любимая, ободранная мною же сосна. На вытоптанной полянке.
Какое счастье, что встречаются ещё на планете укромные уголки, где можно
напрямую пообщаться с природой, матерью, повторю, нашей.
Я обнял корабельный ствол, нагретый за день, как всегда ощущая телом
живительные его токи. Ветер гулял по макушкам деревьев, и моя сосна пела от
напряжения скрипучим баском. Я подпевал ей. Мысленно. Задрав голову к темнеющему
небу:
Когда-то деревья пришли неизвестно откуда. Когда-то деревья были такими,
как мы. Но отметим: они были крепче, счастливее, мудрее, влюбленней, быть может.
То были настоящие деревья с их белками, их птицами, жуками, деревья праздничные,
чуть навеселе, завоевавшие себе свободу сами"$FЖак Превер "Деревья". Пер. с
франц. М.Кудинова.".
...Мое возвращение на огород оказалось на удивление не замеченным. От меня
отмахнулись, как от пришельца, мол, шляются тут всякие, мешают культурно
отдыхать. Я был чужим на их празднике жизни. И у своей картофельной грядки.
Чертыхнувшись, я удалился к колодцу для водных процедур. Хотя я прекрасно
понимал друзей - теплый предмайский вечерок, тлеющий угольками костерок, уютнодомашний
дымок, вкусный шашлычок, девичий смешок, собачий, нервный зевок да
бедовый дедок!..
Зависть, дружок, зависть. Как хочется этих простых, мирских радостей:
хряпнуть стаканище горькой, родной, кизяковой да закусить жареным барашком на
ребрышке, да с малосольными трюфелями, да со сладким лучком-с! Е'ушу! Ничего
нельзя. Кроме каши "Геркулес" и духовноподъемного состояния.
Сумерки медленно поднимались из смородинских глубин. Природа удалялась на
кратковременный покой. В отличие от людей, для которых наступала самая что ни на
есть романтическая пора откровений. У костра.
Я плескался у колодца и слушал пока весьма сдержанные на крепкое словцо
анекдоты (эх, девицы-красавицы - девицы-красавицы).
Никитин. Гражданин ждет электричку на платформе. Нет её и нет. Тут мимо
дежурный проходит. Гражданин к нему, значит: когда будет-то? Электричка-то? А
дежурный отвечает: а во-о-он, у поворота, собака машиниста бежит. Скоро, значит.
Все. Ха-ха! Хо-хо! Хи-хи!
Ника. Мальчик продавцу в магазине: четыре килограмма конфет и двести
граммов картошки. Продавец: маленький, а ты ничего не напутал?
Все. Ха-ха! Хо-хи-ха! Ха-хи-хо!
Полина. Вернулся рецидивист в камеру. Печальный такой. А в руках письмо от
родных. Его спрашивают: что случилось? Он отвечает: сынок, сукин сын, остался на
второй год. В третьем классе. Какой позор для семьи!
Все. Хи-хо-ха! Ха-хо-хи! Хо-ха-хо!
Резо. Алкаш на приеме у врача. Врач за голову схватился: больной, во всем
виновата водка! Алкаш радуется: вах! Доктор, вы первый, кто сказал, что не я
виноват... в этом, - громкий щелчок у костра, - деле!
Все. Ух-ха-хи-хо-ха-да-хи-хи!
Евсеич. Это самое... попка, птица эта попугай, матерится. Страшно. У хозяина
пытают: чего это он так? По матери? Хозяин тож в полном удивлении: я ж, говорит,
от этих слов-то отучивал. Скажу слово и отучиваю, мол, нельзя... употреблять!..
Все. Ох-хо-хо! Ха-ха-ха! Хрю-хрю-хрю! Гав-гав-гав!
Тут я не выдержал и, закончив водные процедуры, с обнаженным торсом, как
древнегреческий воин, явился пред очи веселого коллектива. И рассказал свой
анекдот. Без купюр.
Накануне реформы старик еврей пришел в синагогу посоветоваться с раввином,
куда вложить деньги. И еврейская девушка тоже пришла посоветоваться: "У меня
первая брачная ночь. Как мне ложиться спать - в рубашке или без рубашки?" Раввин
отвечает: "В рубашке или без рубашки - муж тебя все равно вые...т. К вам это тоже
относится", - сказал он старому еврею.
К моему удивлению, гробовое молчание встретило мою очень смешную маленькую
притчу. Тишина была такая, что я услышал, как летит на околоземной орбите
неисправный космический разведчик производства Китая. Летит и... издает звуки.
Хотя, кажется, это давился ворованной костью Тузик. Наконец Резо выдавил из себя
возмущенную речь:
- Ну, ты, Алекс, того... - Поднялся на ноги. - Некультурно, блин,
выражаешься.
- А чего? - отвечал я. - Правда жизни.
- А что такое наша жизнь! - воскликнул мой друг. - Наша жизнь есть ложь! -
Он так патетически орал, что не замечал, куда направляется. И все остальные тоже
были настроены на философский лад. Кроме меня. - Саша, мы тебя все любим, но ты
не уважаешь коллектив! - И поэтому я видел, куда идет Хулио. Но промолчал. - Вот
ты признайся: ты не уважаешь коллектив в нашем лице! Е'!.. - И несчастный,
наступив на неосторожно брошенное в грядках корытце с уксусно-жировой мерзостью,
шлепнулся (а точнее, екнул, езданулся естеством) в него. В это самое корытце. То
есть вечер как начинался шуткой, той же шуткой и заканчивался.
Боже, как я хохотал. Мне казалось, что лопну от смеха. У меня глаза лезли
из орбит. А слезы-слезы циркали во все стороны. Так-то, мои родные, не надо
казаться лучше, чем есть на самом деле. Не надо лгать себе и окружающим тебя
прекрасным и милым девушкам. Будь они студентками, будь они доярками, будь они
депутатками, будь они шалашовками. Женщины нас рожают и знают о нас куда больше,
чем мы, мужланы, сами о себе. Так что мой смех был понятен и закономерен.
Мои чувства и следственно-причинные связи были полностью проигнорированы
обществом: девочки и пес кинулись выручать елозившего в галифе и в корытце РезоХулио;
Никитин и Евсеич поднимали стаканы за здоровье оступившегося тамады. А
что же я? Я был лишним на этом празднике жизни, повторюсь ещё раз. И поэтому
плюнул на все и ушел. Спать. В сарай. На прошлогоднем сене. Завтра ожидался
трудный день. Пасхальное воскресенье.
Я проснулся. Как всегда. С первым хрипастым петухом из соседнего огорода.
Петю забыли вовремя сварить в супе с вермишелью, и теперь он каждое Божье утро
горланил славу наступающему дню. И мне тоже.
Спал я спокойно, без нервных сновидений. Так спят младенцы в утробе матери
и космонавты на орбитальных станциях. Сквозь сон помню веселое брожение дорогих
моих гостей. Кажется, они пели народные песни? Надеюсь, мои боевые други
работоспособны после столь душевного праздника у костра. И после шашлыка.
Я выбрался из сарая. Туман клоками висел на кустах, точно вата. Сравнение
банальное, но верное. Черный круг кострища и мятое оцинкованное корытце среди
грядок напоминали о бурных вчерашних событиях. Странные звуки раздавались со
стороны веранды, будто кто-то пытался одновременно дуть в пионерский горн,
медную трубу и бить в барабан. Что за утренний оркестр? Я полюбопытствовал и
увидел на веранде картину, способную выбить слезу из романтической натуры. В
углу на старых одеждах дрыхла славная троица: Никитин, Резо и примкнувший к ним
дед Евсей. Это они выдавали фальшивые рулады. Надеюсь, этот ужасный храп не
мешал отдыхать в горнице красным девицам?
Эх, разбудить бы всех и дружною гурьбой отправиться на сельхозработы!
Чтобы жизнь народа была понятнее. А Евсеич пусть спит и видит сны. Вместе с
Тузиком. Они аборигены и жизнь понимают правильно. А вот мои боевые други...
Нельзя. Нельзя ломать гармонию природы дикими, безобразными воплями.
Я вышел со двора на проселочную дорогу. Остановился у кювета, выпустил
туда теплую, бесцветную струйку. Из себя. В этом нехитром процессе тоже имеется
своя прелесть и гармоничная законченность. Как говорится, вечный круговорот воды
в природе.
Туман стелился в низине, и когда я побежал, то было впечатление, что бегу
по облакам. Бегу по облакам и работаю:
Для нападения и уклонения нужна острота взора. Необходимо быстро
перемещаться вправо и влево. Успех атаки зависит от уклонения и обманного пасса
- Из нереального проистекает реальное. К чему карабкаться на горные кручи, Если
можно проскользнуть через ущелье. Не бойся яростной схватки и помни: Малым можно
победить великое..."$FИз канонов Шаолиня."
После часового пробега с элементами боевого рукопашного боя я плюхнулся в
хладные воды родной Смородинки. Благодаря определенным упражнениям я научился в
совершенстве действовать в водной стихии. Во всяком случае, чувствовал я себя,
как рыба. И мог лечь на дно. Минуток на пять. А то и на десять. Если ещё
месячишко потренироваться. Нет предела совершенству духа и тела.
Хочу сказать лишь одно: я не лепил из себя сверхчеловека. Это удел
бездарных сочинителей, о коих я уже упоминал. Они размножаются со скоростью
диффузий. Их ничто не может остановить. Они с усердием гонят многокилометровую
туфту о суперменах, о бешеных коммандос, о прозорливых мусорах, о приговоренных
к смерти и о прочей шушере. Знаю, легковерный народец любит сказки, мифы и
байки. Однако не до такой же степени - степени всеобщего идиотизма. Как авторов
с их мудачно-оптимистическими героями, так и читателей. Надеюсь, я понят
правильно теми, кто не принадлежит к вышеупомянутым категориям и слоям
населения.
Впрочем, не будем отвлекаться. Да и какие могут быть сверхличности в
цивилизованном обществе, где на первом месте - жор, на втором - наоборот и на
третьем - остальные радости и грехи сладкой жизни. Что касается меня, то я
только жалкий пигмей, пытающийся привести свое биологическое состояние в болееменее
работоспособное. Чтобы достичь "слияния со Вселенной", нужны десятилетия
самоотверженного труда. Понятно, что для меня это невозможно. Я - огрызок своего
болеющего общества. И с этим надо считаться.
По возвращении я обнаружил все то же положение вещей. Столичные гости
бессовестно дрыхли. Каждый на своем месте. Правда, дед Евсей сидел на крыльце,
смолил цигарку и о чем-то думал; рядом с ним распластался пес, обожравшийся
шашлыка.
- Христос воскресе, - сказал я им.
- Ааа, это... ну, да!.. Воистину воскресе, - поднялся старик. - Дай-ка,
родненький, я тебя облобызаю!
Мы совершили эту процедуру человеколюбия и братания, и у меня возникло
впечатление, что я угодил в смертельное газовое облако, как солдат в первую
мировую.
Бррр! Наш крепкий, российский дух перешибет любую иноземную науку. Когда я
пришел в себя после газовой атаки, то предложил любвеобильному дедку
опохмелиться.
- А чего? Где? - удивился он. - Мы ж вчерась подчистую. Во гульнули.
Объедки в салфетке!
- Кто ищет, тот всегда найдет, - вспомнил я пионерский завет, и мы
отправились в поход на задворки хозяйства. Там, в ржавой бочке с дождевой водой,
на дне хранились две пивные банки емкостью по 0,33. Мечта для страждущей,
опаленной праздником души.
Сняв куртку, я пошарил рукой в бочкотаре и выудил необходимый для хворого
организма продукт.
- Свят-свят, - только и проговорил Евсеич, получая награду натурой.
Награда нашла скромного героя за его мужество жить, как он хочет. - Сынок, да я
ж для тебя... - Пытался открыть банку. - Как эту... хреновину?.. За эту хреновинку,
что ли?
Я помог ему открыть заморскую хреновину, дернув за удобную хреновинку.
Пышная пена вырвалась на волю, заливая деда. Тот матюгнулся на неё и заглотил
слабоалкогольный раствор.
- Тьфу! На мыле вроде?..
- Вот про мыло наш разговор и будет, - сказал я.
- Чегось? - не понял старик.
- Баньку надобно возвести, Евсеич, - объяснил я. - Как, не слабо?
- Где?
- Тут вот, - потоптался я на месте.
- Баньку? - Осмотрелся. - Можно и баньку. - Скороговоркой проговорил: - С
легким паром, с молодым жаром. Пар костей не ломит, а простуду вон гонит! С тела
лебедь-с, а с души сухарек...
- Вот именно, - только и вымолвил я. Вот что значит живое народное
творчество. Или это действие импортного хмеля?
- Без баньки наш мужик вроде как без оглобли, - иносказательно подвел итог
мой собеседник, вскрывая вторую пивную емкость. - Не, без баньки нельзя.
И мы, две высокие договаривающиеся стороны, порешили, что Евсеич со своими
старшими внуками и Мусой через недельку сдают под ключ банно-прачечный комбинат
на огороде и только после этого идет оплата работы и строительных материалов.
(Всюду свои, смородинские!) Чтобы греха не было пропить баньку на корню. Я
подивился такому мужественному и мудрому решению и понял, что мы все ещё живем.
Нет силы, способной переломить наш патриархальный хребет. Как говорится, хмельна
брага - из великого врага, да квас с малины от мудрой старицы Акулины.
Когда мы с Евсеичем вернулись на веранду, то обнаружили позитивные
изменения: Никитин и Резо просыпались с мукой в зенках. Заметив в руках дедка
банку с лечебным пойлом, оба заметно оживились. Особенно волосатый Резо,
который, вскочив в семейных трусах, принялся кружить вокруг Евсеича, как
обезьяна вокруг бананового дерева.
Я сказал им все, что я думаю о них, праздных, и напомнил о скором отъезде.
Неужели на свежем воздухе долг перед родиной благополучно забыт? Друзья
схватились за головы: только без вычурной патетики, и так тошно. Я понял, слова
бессильны, и намекнул, что лекарство от всех болезней находится в светлой
горнице, где красны девицы. Бутыль с табуретным самогоном ждет героев. Намек был
настолько тонок, что Резо тут же догадался; завопив благим матом, ударил в
стену. Головой. (Шутка.) Девицы-красавицы завизжали в ответ. Перепуганный пес
залаял. Евсеич перекрестился. А я удалился. Что делать "тигру" среди племени
примитивных приматов? Это я ещё выразился с большим уважением к роду
человеческому. В лице моих друзей.
Богомольные старушки тянулись по тропинке к местному кладбищу. Казалось,
они гуськом направляются к небу. Небо было чистым и пасхальным.
Я же возвращался после посещения могилы отца и матери. Могила оказалась
ухоженной чьими-то добрыми руками; я недолго постоял у креста и деревянной
пирамидки и ушел. Примерный, богобоязненный сынок? Отнюдь. Никогда им не был.
Просто иногда возникает душевная потребность встречи с родными людьми. Пусть
звучит мистически, однако тот, кто способен понимать, меня поймет. Пусть это
будет один человек из миллиона. Но человек.
Я последний раз оглянулся на кладбищенское взгорье. Богомольные старушки
по-прежнему уходили в небо - синее, как пасхальное яйцо. Помню, в детстве я
купал яйца в синьке, а мама у печи готовила куличи. И эта веселая, вкусная на
запахи хозяйственная кутерьма, казалось, будет повторяться из года в год... Из
года в год... К сожалению, я вырос. Такое порой случается с непослушными детьми.
Как однажды заметил кто-то из великих, и дольше века длится день; и был в
этом совершенно прав. Я это к тому, что наши сборы в столицу затянулись до
невозможной крайности. Я на все плюнул и занялся исключительно своими делами.
Пока все остальные приходили в себя. От праздника у костра. И самопального
самогона.
Сначала я проверил машину, частично заржавевшую у ворот; автостарушка
чадила и харкала бензином, не желая трудиться на благо её владельца; потом
нырнул в погреб, где, как известно, находилась потайная лежка, единственное
место, в котором сохранились запахи прошлой, счастливой жизни. Даже несмотря на
появление здесь маленького оружейного склада.
На всякий случай я проверил все имеющиеся в наличии игрушки для взрослых.
А вдруг кто слямзил? Нет, все было на месте, в полной боевой готовности. Однако
я решил ничего не выносить из арсенала. Пока. Зачем "тигру" шумные хлопушки?
Самое опасное для человека - это прыжок "тигра". Прыжок "тигра" непредсказуем,
это правда.
Тишина под землей была, как, наверное, в родовом склепе. Мертвая тишина. В
такой тишине хорошо лежать и думать о вечности, превращаясь в святого мученика.
И действительно, что может измениться в мире? Без меня? Или со мной? Ровным
счетом ничего не изменится. Ничего. Боюсь, армия не заметит павшего бойца. Разве
что маршировавшие рядом товарищи. Нет, необходимо отбросить пораженческие
настроения, покинуть погреб и продолжить вечный бой. За правое дело. И за
светлое будущее всего человечества. Надеюсь, легкая ирония угадывается в моих
словах, касающихся судьбы всего рода человеческого?
Когда я снова появился на свет Божий, то выяснилось, что без меня планета
замедляла-таки свое движение вокруг солнца. Вернее, люди на ней. Девочкикрасавицы
грелись на солнышке, мальчики-механики мерзли под днищем старенького,
битого-перебитого армейского джипа, по случаю приобретенного Никитиным у
американского журналиста Дж.Сидороффа, который сумел на этом драндулете
совершить познавательное путешествие по маршруту Москва - Владивосток и обратно.
Без разрешения на то властей. Случился скандал, и жадного до экзотики Джо
посчитали агентом ЦРУ и объявили персоной нон грата. То есть выпулили из Союза
ССР. А джип остался на его ухабистой территории, чтобы удачно превратиться в
груду металла близ лапотной деревеньки Смородино.
- Братцы, Орешко нас разорвет, - предупредил я. Не люблю опаздывать на
деловые свидания.
- Ничего, подождет, - отмахнулись друзья. - Когда ещё в таком эдеме...
дурака поваляем?..
Я заглянул под днище автомобильчика - двое, перемазанные солидолом, скорее
походили на чертей, чем на райских ангелочков.
Вздохнув, я присоединился к ним, разбирающимся в моторах чуть хуже, чем
бараны в алгебре.
Через несколько минут я остался один: Никитин и Резо уползли пить
колодезную водичку. Я увлекся незнакомой коробкой передач и только через
четверть часа, успешно закончив дело, тоже пополз. К колодцу. Попить водички. И
что же? По пути я обнаружил веселое чаепитие на веранде. Девушки щебетали, юноши
хохотали, Евсеич и Тузик пожирали бисквитные пирожные. В неограниченном
количестве.
Проклятие! Так настоящие друзья не поступают. Я имею в виду, конечно,
Никитина и Резо-Хулио, а не чавкающих на весь мир пса и дедка.
Я умылся, переоделся в парадно-выходной костюм и торжественно объявил о
своем убытии в столицу.
Мне не поверили. И зря. Я иногда бываю последовательным. В достижении
своих скромных целей.
Поля кружили в полуденной неге пасхального воскресенья. Солнце дробилось в
проселках. Автостарушка скрипела от скорости и старости. До
Владика"$FВладивосток (разг.)." мы, возможно, дотащимся, а вот обратно? Мы - это
я и Полина. Когда я устроил демарш на веранде и заявил, что покидаю приятное во
всех отношениях общество, девушка примкнула ко мне. По неизвестной причине. То
ли из-за сострадания, то ли из-за солидарности, то ли ради будущего скандального
репортажа об интересном человеке.
Я никого не боюсь. Кроме себя. И симпатичных девушек, занимающихся
древнейшей профессией. Разумеется, я говорю о журналистике. Бойтесь их, акул
пера, ведь разденут до нитки, раскромсают душу и голым пустят в Африку. (Африка,
Африка - мой болезненный фантом.)
В зеркальце заднего обзора плясал дребезжащий джип. Мои други, поняв, что
я не шучу, а вредничаю, были тоже вынуждены загрузиться в транспортное средство,
мною, кстати, отремонтированное, и отправиться из райского уголка восвояси. Дед
Евсей и пес Тузик остались на хозяйстве; надеюсь, пирожные пошли им впрок.
Полина закурила - молодое целеустремленное лицо. Милое, я бы сказал. Но в
сигаретном дыму. Я был удивительно находчив:
- Курить - здоровью вредить.
Девушка покосилась на меня, как на заговорившую лошадь, и тоже была весьма
оригинальна:
- Один грамм никотина убивает лошадь. Покажите мне эту лошадь.
- Она перед вами, - признался я.
Посмеялись. Что тут сказать? Я всячески игнорировал девушек, посещавших
деревенского бирюка. Страх сковал мои чресла, как бы выразился поэт-романтик
начала века. Страх перед хакером, договорю я. Зачем в который раз становиться на
грабли? Больно, когда по лбу бьют компьютерным аппаратом, похожим на
вышеупомянутое сельскохозяйственное орудие труда. В свете этих печальных
рассуждений я поинтересовался:
- Полиночка, а как ты относишься к этим... к компьютерам? И всем этим играм?
- Положительно, - пожала плечами девушка. - Надо шагать за прогрессом. А
что?
- Ничего, - крякнул я
...Закладка в соц.сетях
