Жанр: Боевик
Кровавый передел
...ех своих душевых отверстий. Кавалеры с одной
стороны, дамы - с другой. Я не знал, плакать мне или смеяться. Единственное, что
радовало: среди толстозадых, мясистых дам света и полусвета не было Аси. Быть
может, она услышала мой призыв уходить? Увы, к сожалению, безгрешные судьбы нам
неподвластны. Я увидел, как её заталкивают в салон отпискоструемой машины. И
через минуту "мерседес" с бриллиантовыми блестками мочи стартовал в необжитую
ночь.
Я последовал за праздником на колесах. И все, что там происходило, слушал
на волне 29,9... как спектакль... Хотя это не было спектаклем...
Я слышал: смех-рвотные-глотки-невообразимый-гвалт-мат. Потом осмыслился
возбужденный голос Сына:
- Зверюга! Хороша, целка-невредимка! Нравится, Асенька?.. Под триста идем...
Голоса девушки я не услышал, были другие голоса:
- Перевернемся!.. Гроб на колесах! По тормозам!.. Блевать хочу, ааа!..
Убьемся же, братцы!..
Как спектакль. Но потом я услышал плутоватый голос великовозрастного
шалуна:
- Тихааа! Машину обкатали!.. Теперь твоя очередь, Асенька. Кто первый
тургеневскую барышню?..
Я снова не услышал голоса. Я слышал восторженный, животный рев зверинца за
километр от меня. Габаритные сигналы автомобиля вспыхивали, как огоньки циркашапито.
- Давай-давай, чай, не монашка... Кто у нас мастер спорта по борьбе? -
вопрошал Сын. - Между прочим, целка! Берег для друзей как зеницу ока... Ну же!
- Аааа! - сдавленный крик жертвы.
- Оооо! Уууу! - истошно закричал кто-то; вероятно, мастер спорта по
шахматам в постели.
- Ася! - хохотал друг своих друзей. - Ты чего хулиганишь? Не кусать надо!
А сосать! Как леденец! Ха-ха!
- Пустите! Пустите! - рвался слабый крик. - Мамочка моя... Не надо!.. Ааа!
Прошу вас!.. Не-е-ет!
На неё обижались:
- Ууу, сучка!.. Блядушка!.. Дай ей в морду!.. Ноги держи, дурак!..
- Рачком-с, говорю! - визжал Сын. - Козлы, бабу не могут задрать! Ну же!..
- Не-е-ет! - мучительный выкрик и после неожиданный резкий хлопок... и
обрушилась тишина... обморочная, мертвая тишина... лишь тугой звук автомобильного
мотора...
Спектакль закончился, публика удалилась в гардероб; у публики дурное
настроение - спектакль не удался; маэстро, гасите свет...
Потом через вечность и гул чужого мотора я услышал:
- Прыгнула-таки, сука... Что же вы, пидрюлины?
- Вернемся? - неуверенный голос.
- Что, на труп тянет?.. Трое... одну... козлы позорррные...
Не спектакль. Наверное, и я виновен? Но перед иллюзиями молодости,
миражами оазисов грядущего благосостояния и верой в свою исключительность
меркнут все помпезные слова и гибнут города.
К месту происшествия я подъехал первым. Девушка лежала в придорожной
канаве... в придорожной, замусоренной листвой канаве... Она, девушка, была похожа,
как ни банально, на куклу... Кукла из пластмассы?.. Голова куклы от чудовищного
удара о камень была раздроблена... Только опилок не было... Была черная, теплая,
липкая кровь... Я выпачкал руки об эту чернильную жидкость и вспомнил, что и у
Хлебова была такая же плазматическая, ещё живая рана. Из раны вываливались
брусничные мозги, и я их придерживал ладонями... В этом смысле девушке повезло:
рана была невелика, и Асю можно было хоронить в открытом для обозрения родных
гробу.
Потом я услышал шум мотора, хлопки дверцами, шуршание сухой травы и
знакомый мне голос:
- Сама виновата, дура!.. Поехали...
- А её куда? - спросили Сына государственно-политического деятеля.
- Мутило!.. Поехали, я сказал... Мы ничего не знаем...
И тут я услышал голос и узнал этот голос, я не мог не узнать этот голос;
он принадлежал хорошо мне известному человеку; это был мой голос:
- Я знаю!
- Что-о-о?
- Я знаю, - повторил я.
- Тебе что, псина, жить надоело? - взвизгнула тень.
- Да, - ответил я. - Иногда человек устает жить, это верно.
И мне поверили. Визжащая и судорожная тень отступала к автомобилю, фары
которого били в пустую синтетическую ночь.
- В морду! Дайте ему в морду! - орала тень; её не слушали: трое стояли
недвижно и немо; вероятно, они были расстроены неудавшимися попытками полюбить
непрогрессивную, тургеневскую девушку.
Я же медленно поднимался вслед за тенью. Зачем? Не знаю. Быть может, я
хотел узнать, из какого материала она сделана. Не из трухи ли? И кровь какого
цвета - цвета чайных роз на клумбе? Розы стояли в вазе на мансарде. Благоухали
умирая. Но Ася жила. И могла жить долго и счастливо. Она не послушалась моего
доброго совета, и теперь мне ничего не остается, как идти на пистолет. Оружие
раздрызганно прыгало в руке истерической тени.
- Не подходи! Убью! - От ненависти и страха голос изменился, точно
принадлежал старому (по возрасту) человеку. На какое-то мгновение мне
почудилось, что передо мной сам ГПЧ. Вот такая малопривлекательная чертовщина.
Я протянул руку к тени и потребовал:
- Дай-ка пукалку!
- На! На! На! - забилась та в истерике, и я услышал характерный, дамский
хлопок ТТ. Таким оружием можно только гвозди забивать.
Пулевое зерно небольно ткнулось в мой бок. Пуля не остановила меня - в
прыжке я сбил тень ногой в кювет. И она сгинула, пропала в ночной мгле. Со
своими парализованными на всю жизнь подельщиками.
Я остался один на шоссе. Кровь была теплая, как вечер, липкая, как краска,
и у неё был запах моря и водорослей. Я люблю море. В нем много воды, куда
больше, чем во всех искусственных бассейнах, вместе взятых... Хотелось пить; жаль,
что морская вода непригодна для человека. Хотя, как утверждают, человечество
выбралось на сушу именно из морской пучины.
Я осторожно втиснулся за неудобное рулевое колесо. Дотянулся до
портативной рации. Набрал код. Услышал зуммер приема сигнала бедствия и понял,
что врата рая, равно как и ада, остались для меня закрытыми. Пока.
К удивлению хирургов, я оказался везунчиком. Пуля-дура пробила легкое. Но
удачно, с точки зрения современной медицины. Спасибо Сыну ГПЧ: он оказался
мелким, но метким стрелком. Меня залатали, как башмак, и уже на третий день я
выползал с дырочкой на боку из полутемного вестибюля. В летнее утро. Зелень
кипела изумрудными волнами. Над клумбой парила земля. Старенький садовник
старательно срезал черенки на саженцах.
Когда я примащивался на лавочке, въехала государственная машина. Ее
траурно-лакированный цвет совершенно не вписывался в радужные цвета мира.
Автомобиль, дурно пахнущий бензином, городом и дорогой, притормозил напротив
меня. Из него выбирался НГ, дядя Коля, Николай Григорьевич, генерал-лейтенант. В
одном лице.
- Ну-с, герой! Сидишь? А мог и лежать, - пошутил мой непосредственный
руководитель. Опустился на рейки лавочки. - Ну, как дела, чекист?
- Лучше всех.
- Вижу-вижу, краше в гроб кладут.
Фыркая угарным газом, автомобиль откатил в сторону. НГ втянул испорченный
воздух носом и проговорил:
- Курорт! Рай! - Увидел садовника. - Что интересно, Саша, и он сажает, и
мы сажаем...
- Но мы выпускаем. Иногда, - я тоже пошутил.
- Шути-шути, - вздохнул Николай Григорьевич. - Драть вас надо как
сидоровых коз!.. Чего на рожон лез?
- Не знаю, - солгал я.
- Не знаешь, - передразнил генерал. - Против лома, дружок, нет приема.
- Есть, - не согласился я. - Другой лом. Или арбалет.
- Что?
Я рассказал версию улета Феникса. И все, о чем мне пытался сообщить
Хлебов. НГ пожевал губами, покачал головой.
- Запутывается клубочек. Чую, сломаю шею. - Расправил плечи. - Эх, сюда бы
на недельку! Да грехи не пускают в этот рай!
- А мне когда из этого рая? - не выдержал я.
- Спешишь под гильотину, сынок?.. Успеешь, брат!
- Дядя Коля?
- Славу поделим...
- В славе ли дело?
- Отдыхай. После выписки - на море.
- На море?
- В санаторий... узкого профиля, - хмыкнул НГ. - И будет с тобой отдыхать
такой генерал, Батов. Запомни: Семен Петрович. Спец по Африке...
- По Африке, - насторожился.
- По ней, родимой, по ней... Он, как нам известно, мемуары сочиняет, -
задумчиво проговорил генерал-лейтенант. - Ты его попотроши аккуратненько...
Кстати, у него жена молоденькая-молоденькая... Разрешаю пофлиртовать...
Исключительно для дела.
- Да? - проговорил я с гримасой некоторого отвращения.
- Для дела, Саша, - повторил НГ. - Надеюсь, ты не голубой, как небо?
- Дядя Коля! - обиделся я.
- Шучу, сынок, - хмыкнул Николай Григорьевич. - Времена такие, все
подставляются... спинами... Мы тут одного отловили. Заместитель прокурора. Смешно...
- Да, - сказал я. - Животики надорвать можно, - и неловко повернулся на
рейках лавочки. - Черррт!..
- Вот именно! Иди ты к черту и в палату, - рассердился НГ. - Давай
заживляйся скорее...
- Есть, - буркнул я.
Подкатила машина, дохнула мотором, резиной, пылью и теплым железом. Влезая
в салон, Николай Григорьевич посочувствовал:
- Дотелепаешься, Саша?
- Доползу, - ответил я.
- Держи удар, герой. - И автомобиль покатил прочь.
А что же я? Я доползу. Догрызу. Добью. Не родился ещё такой, который бы
сделал меня. Не родилась ещё такая падаль, которая плясала бы на моем цинковом
гробу. Нет такой суки, которая бы не боялась меня. Я не прощаю тех, кто обижает
детей и зверей по имени Ася. Она мне понравилась, Ася; она была похожа на
сайгака. И её убили. Жаль. Могла жить. И счастливо. Как счастливо живут в лесу
все звери.
Море было как море. Лужа. Только большая. В ней можно было утопиться всем
населением страны. Однако трудовой люд с энтузиазмом выполнял дневную норму на
фабриках и заводах и берег был пустынен и тих. Солнце пылало в зените
термоядерным реактором. Шелковистый песок был обжигающ и опасен для жизни.
Особенно когда стреляют дуплетом из инкрустированного охотничьего ружья.
Я уплывал за буйки и качался на мягких волнах. Как один из буйков. В небе
кричали чайками души погибших моряков. На суше таких птиц нет.
На третий день моего безоблачного отдыха появилась туча. В лице генерала
Батова. Он плелся по бережку, как грузный бегемот на водопой. За ним гарцевала
молоденькая и красивая газель. Интересно, каким зверем виделся я им? Поджарым,
прожаренным одиноким волком, подстерегающим давно намеченную добычу?
Жертвы сразу направились ко мне. Вероятно, вид аборигена пустынной
местности вызывал доверие.
- Извините, молодой человек. Разрешите представиться: Семен Петрович
Батов, генерал-полковник в отставке.
- Чем могу служить?
Старик тряс бабьими щеками, подбородком. Лысина его была цвета хаки, и на
ней пушился старческо-младенческий пушок. Генералу было трудно жить, но держался
он молодцом. Рыцарь при своей даме.
- Сима! Прекрати, - весело закричала та, демонстрируя миру и мне
спортивную фигуру. - Ей-Богу, как маленький...
- Новенькие? - вежливо поинтересовался я.
- Да-да, сегодня вот... У меня к вам просьба, юноша.
- Рад помочь.
- Дело в том, что Лика... супруга... уплывает... за буйки. Нарушает правила
поведения на воде... Правила ОСВОДа... Нехорошо.
- Да, - согласился я. - Правила ОСВОДа надо соблюдать.
- Вот! - обрадовался Батов. - Не проявляет благоразумия. Океан - это
океан...
Я поднялся с горячего песка. Продемонстрировал торс и все остальные
бицепсы. Девушка доброжелательно улыбнулась.
- Лика.
- Александр.
И пока мы разводили церемонии, генерал переживал изо всех своих сил:
- Ликонька такая увлекающаяся натура... А океан есть... есть океан...
- Вообще-то мы на море... - заметил я.
- А мы с Океана, - улыбнулась Лика. - Нам это море - лужа.
- И тем не менее всю ответственность, как ОСВОД, беру на себя, - твердо
пообещал я генералу-мужу. Тот довольно захмыкал, плюхаясь в тень тента.
А мы с Ликой пошли к луже. У лужи был цвет глаз моей спутницы. Красивый,
изумрудный цвет.
То есть начинался беспечный, курортный роман и выполнение задания
руководства. М-да. Вот мы с Ликой барахтаемся на мелководье; видел бы меня
Николай Григорьевич... Вот мы бегаем друг за дружкой по берегу, точно в плавках
девушки шифрограмма, которую мне необходимо добыть с риском для жизни... Вот мы
бродим по местному базарчику. Останавливаемся у гадальщика, похожего на морского
пирата и моего непосредственного руководителя дядю Колю. Обезьянка выуживает из
ящика счастливый билетик: "Любовь для вас, любовь до гроба".
Вот именно: до гроба. Но надо жить. И пока мы прожигали жизнь, генерал
Батов вовсю кропал свои воспоминания в толстую тетрадь. Тетрадь, признаюсь, меня
тоже интересовала, как и его жена. Такой я вот подлец: приятное с полезным.
Через неделю у генерала выросли ветвистые рога. Они не могли не вырасти в
такой нервно южной обстановке. Солнце, воздух и вода, как известно, лучшие
друзья для любви. Нас с Ликой подвело море и катамаран на волнах. Катамаран на
двоих. Педальный такой. Мы с Ликой увлеклись и отъехали поближе к турецкому
берегу. Наш же берег превратился в ниточку. От испуга и любви мы упали в воду и
закружились вокруг плавсредства. В абсолютно нагом виде. В чем мамы наши нас
родили.
Всем своим прекрасным видом Лика напоминала мне русалку. А я ей -
дельфина?
Неожиданно застрекотал вертолет. Выплыл трескучим металлоломом из-за гор.
Вскоре завис над нами. (Я представил, как солдатики через полевой бинокль...) Я
погрозил им плавником - и вертолет уплыл ловить турецких шпионов.
Русалка и дельфин снова остались одни. И волны им помогали в любовноэкзотической
утехе.
Когда мы опять превратились в людей и вернулись на сушу, то обнаружили в
столовой Семена Петровича с ветвистыми рогами. Генералу было неудобно, жарко, он
громко хлебал щи, его можно было только пожалеть. Мы ошиблись, генерал был
вполне счастлив.
- Друзья, я закончил воспоминания. Пока черновик... Но... могу почитать...
- Сима, в другой раз, - сказала Лика. - Мы лучше на море...
На катамаран, промолчал я.
- Лика, ты бы меня, старика дурака, поправила бы, - попросил Батов. - Наше
ангольское путешествие...
- Ангольское? - это спрашиваю я.
- Семен Петрович у нас был советником, - скучно отвечает жена. - Хочу на
море...
- Послушаем немножко, - предлагаю я. - И потом в Океан...
- Саша, если бы ты видел Океан, - огорченно вздыхает Лика, поднимаясь изза
столика. - Море - это лужа... Ну, идем же, писатели и читатели...
И я понимаю огорчение женщины: качаться на катамаране куда веселее, чем
слушать дряхлые истории прошлого...
Мы отправились в номер. Советник волновался, как юный пионер. Искал очки,
откашливался, рылся в бумагах...
Вдруг из папки веером выпорхнули на поле ковра фотографии. Я поспешно их
поднял, услужливый молодой человек. На цветных фото глянцево чернели ваксовые
лица ангольских товарищей и нездорово желтели лица наших государственнополитических
товарищей. Среди них я заметил и родного ГПЧ. Он улыбался, как
медный пятак. Наверное, в кармане его белых парусиновых брюк пела птичка Феникс.
- Не ходите, дети, в Африку гулять, - продекламировал я.
- Ну да, ну да, - сказал генерал Батов. - Скажу по секрету, молодой
человек, нашпиговали мы их оружием своим... М-да!.. Но это к слову!..
- Извините, Ангола и Намибия, кажется, это... рядом?.. - поинтересовался я.
Советник радостно хмыкнул.
- Рядом. Саша, если вас поделить пополам? Это тоже рядом?
- Да? - задумался я, представляя себя из двух половинок.
- Ангола наша, Намибия не наша, - продолжал Семен Петрович. - Так
сложились исторические условия и предпосылки... Впрочем, все это у меня изложено и
задокументировано... Итак, я начинаю...
- Нет. - С балкона вышла решительная Лика. - Сима, прости, но я хочу на
море... Устроим посиделки вечером.
- Вечером?
- Да! - И буквально вытолкнула меня из номера. Я лишь успел заметить:
Советник, огорченно крякая, зашебуршил бумагами.
И понять его было можно: все войны, все беды, все скандалы, все провалы
рыцарей плаща и кинжала - от них, бестий, чарующих своими формами слабые мужские
сердца.
Как это ни грустно, мне надо было выполнять задание. Конечно, приятнее
качаться на волнах с любимой дельфиночкой, чем рыться в чужих вещах. Увы, долг!
А он превыше всех прелестниц, вернувшихся в родные пенаты из Африки.
Не будем нервничать - будем действовать. Каким-то удивительным образом мне
удалось отправить супругов в горы. Канатной дорогой. Они уплыли в кабинке на
двоих; уплыли в заоблачную даль. Я же легкой трусцой побежал мимо кипарисов и
пальм в генеральский номер. Там провел необходимую оперативную работу, а проще
говоря, слямзил путем фотосъемки документы, представляющие интерес в свете
алмазного блеска Феникса. Через час я, как часовой любви, встречал утомленных
горным воздухом супругов. Семен Петрович Батов качался, как боцман после трех
литров грога.
- Друзья, умный в гору не пойдет... умный помрет сразу...
- Сима, впереди у нас жизнь, а ты скис душой, - тревожилась Лика. - Тебе
надо отдохнуть, милый...
- На кладбище наш отдых, - был пессимистичен генерал. - Хотя чертовски
хочется работать, друзья...
Генерал был прав: работа прежде всего. Это закон нашего индустриально
развитого колхозного общества. И с этим надо считаться. Тем более погода
испортилась - заштормило. Вода была мутная, с обжигающими, крапивными медузами.
Волны выбрасывали скользкие, желеобразные сгустки на берег, и солнце разлагало
их до состояния ничего.
Мы прощались с Ликой. Ветер орудийно хлопал парусиной тентов. Пылевой
смерч плясал у подножия горы. Медузы плавились под нашими ногами.
- Прощай, - сказала женщина.
- Я тебе позвоню, - сказал я.
- Зачем?
- Не знаю, - ответил я.
- Прощай, - повторила она и зашла в море по колено. Крепкие, напряженные
волны пытались её сбить. Она держала удар. Лишь на лице Лики была мука, словно
она забрела в заросли крапивы.
На привокзальном ларьке тоже орудийно хлопала парусина. Погода испортилась
окончательно, и смысла оставаться на побережье не было. Такие, как я, люди долга
- они же пассажиры - скупали на дорогу бутылки с водой, пирожки и сувениры моря.
Запах моря уже перебивался суетой, волнениями, железом и мазутом. Я стоял у окна
с фирменными занавесками и смотрел на перрон, по которому катились южный мусор и
семечная шелуха.
- Так, за постель прошу... И билеты сразу, граждане и гражданки хорошие...
С мятыми деньгами я выудил из кармана бумажную четвертушку счастливого
билетика, приобретенного у гадальщика-пирата, похожего на моего НГ. На словах
"любовь до гроба" крупным женским почерком были выведены цифры телефонного
номера. Я посмотрел на эти цифры, запоминая их навсегда, и смял бумажное
счастье.
Столица встречала теплым дождем, толпами гостей, автомобильными пробками и
каким-то всеобщим нервным напряжением. Общество ждало перемен. А их не было,
перемен. Вероятно, они застряли на каком-то запущенном полустанке истории.
В квартире я обнаружил пыль запустения и пустые шкафы. Бывшая жена ушла к
другому. Со своим приданым. Что радовало. Холостяцкая жизнь бодрит, как рюмка
водки на скрипичном концерте. Бывшая жена любила скрипку как инструмент. И
посещала концерты знаменитых деятелей вождения смычком по струнам. Вместе со
мной. Я выдержал всего одно посещение муз. На втором - сбежал в буфет и
наклюкался, как скрипач на футбольном матче. После этого наша любовь увяла, как
искусственная роза в серной кислоте.
Я собирался на службу, когда зазвонил телефон. Это была она. Нет, не Лика,
она не знала моего номера телефона, она ничего обо мне не знала, она лишь знала,
что я не люблю скрипичных концертов. Звонила жена. Бывшая в употреблении.
- Прости. Мне нужны вещи... Я хочу забрать пальто там... куртки... Ты дома
будешь?..
- Да, - ответил я.
Какое пальто? Какие куртки?.. Быть может, квартиру ограбили?.. Нет, голос
звонившей был чересчур напряжен. Так говорит человек, когда рядом с ним
находятся другие. И эти другие знают, чего они хотят. А все хотят одного - чтобы
не было проблем. Нет человека - нет и проблем, таков лозунг дня.
Я бросил свое старое пальто на диван, прикрыл его пледом - теперь в
неверном свете телевизора лежал, отдыхая, обыватель с нафталинной судьбой.
Потом, проверив всегда боеспособного "стечкина", я выбрался на лестничную
клетку, пропахшую щами, котами и сплетнями; поднялся вверх на один пролет.
Присел у бойницы окошка...
В нашем многотрудном деле интуиция играет вторую, если не первую скрипку
(тьфу ты, пропасть). Это врожденное чувство. Без него все заканчивается скорым
выносом тела. И ты в качестве пепла обречен на вечное поселение. В колумбарии.
У подъезда заскрипела суставами и тормозами лихая малолитражка. Из неё
выбрались трое. Осмотрелись по сторонам. Двое в макинтошах пропали из моего
обзора; водитель закурил - синий дымок пыхнул над его головой, как нимб. В
данной ситуации первый претендент в колумбарий.
Повторюсь, я убиваю только в крайних случаях. Зачем брать лишний грех на
душу? Я всегда пытаюсь серьезную ситуацию превратить в нелепую. Для своих
врагов. Те, как правило, сами попадают в ловушки. По своей глупости и
недальновидности. Это тоже врожденное чувство: читать ситуацию.
Например, сейчас двое пыхтят на лестничной клетке, как два бронепоезда на
запасном пути. Разумеется, мой сосед-пенсионер, вредный дедок из бывших
чекистов, приоткрывает дверь и бубнит в щель:
- Кто такие? Сейчас вызову наряд, еть вашу мать!
Боевой такой старичок. И очень любопытный. По классовому убеждению, что
вокруг одни враги народа и борьба с ними продолжается. Ему что-то тихо
объясняют, и он радостно горланит на весь дом:
- Сынки, а может, помочь? У меня маузер. От комиссара товарища
Альтшулера!..
И смех и грех. В тяжелых условиях трудятся продолжатели дела товарища
Альтшулера.
Кое-как затолкав любопытного дедушку обратно в его дом-крепость, мои
недруги открывают дверь квартиры. Моей. Ключами! (Отбирайте ключи у бывших жен.)
И пропадают. Лестничная площадка пуста. Я спускаюсь к двери. Прислушиваюсь: там,
в квартире, раздаются характерные звуки, точно хлопают бутылки с шампанским...
Двое сообразили на троих?.. Я закрываю дверь на ключ. Ключ оставляю в замке.
Ловушка захлопнулась - швейцарские замки самые надежные. И бегу по лестнице
вниз. Люблю темповые упражнения. Темп, импровизация и натиск - и враг побежит с
поля боя.
Тот, кто вредил своему здоровью сигаретами, вовсю, паразит, флиртовал с
моей женой. Обидно. Было мне. Быть может, поэтому я локтевым приемом сжал горло
врага. Тот побрыкался для видимости, потом обмяк и стих. Как известно, никотин
убивает лошадь. А здесь слабый человек. Ему не повезло. Это был не его день.
На заднем сиденье малолитражки ойкала женщина. Кто такая? К своему
удивлению, я узнал жену. Бывшую супругу. Она тоже любила курить. Но я её
пожалел. Наверное, я поверил словам:
- Я... я... я не знаю, кто они такие... Я не хотела... Они меня заставили... Я же
тебя предупредила...
- Спасибо, - признался я.
Малолитражка мчалась по праздному, беспечному городу. Мне нравится быстрая
езда. На чужой машине. Ее можно не жалеть и разбить вдребезги. Мне нравится
быстрая езда. С чужой женщиной. В любую минуту можно притормозить и попрощаться
с пассажиркой. Что я и делаю у перекрестка - рывком открываю дверцу машины.
- Прощай.
- Уходить?
- И постарайся больше не курить, - любезно предупредил я. - Сама же
убедилась во вреде табака...
- Да-да-да, - поспешно ответила женщина и пропала в праздной толчее улицы;
от неё в салоне машины остался лишь стойкий запах духов, которые, признаться,
никогда не нравились мне. У духов был удушливый запашок...
Потом так получилось, что я встретился с непосредственным руководителем
Николаем Григорьевичем. Встретились мы за городом. В дачной местности. У
железнодорожного переезда. Проклятая малолитражка, пока я договаривался о
встрече, у неё отказали тормоза, и тарахтелка навернулась в глубокий, как
Марианская впадина, кювет. Жаль, хорошая была машина; у вещей, как и людей, свои
судьбы. И тут ничего не поделаешь.
Генерал-лейтенант приехал на встречу один. Был замаскирован под дачника,
любителя-садовода; был в свитере и джинсах. Не хватало только лопаты и черенков.
- Ну, что, сынок? Из огня да в полымя? - спросил НГ.
- Едва не получил свинцовый привет от Сынишки, - согласился я. - Что такие
все нервные? Неужели птичку нашли?
- Птичка? - покосился на меня дядя Коля. - Эта птаха - тьфу, мелочь!
Камешек для забавы идиотов... Тут, брат, другое...
- Оружие?
- Поберечь тебя надо, дурака, - вздохнул генерал. - Прогуляемся, -
предложил, и мы отошли от автомобиля в пролесок. Так, на всякий случай. Далеко
на стыках стучал железнодорожный состав. На деревьях и кустах лежала пожелтевшая
печать осени. - А ты, сынок, загорел и обматерел... Как там генерал Батов?..
- На боевом посту, - улыбнулся я. - Закончил воспоминания. Вы будете
первый читатель, - и отдал микропленку.
- Хорошо, поглядим. Все пойдет в корзинку... Так о чем это я?..
- Оружие, Николай Григорьевич.
- Я сам думал: оружие... Поставки-то само собой: дальнобойные реактивные
системы залпового огня "Ураган", "Смерч", танковые управляемые снаряды,
вертолеты... и ещё там по мелочи...
- Детишкам на молочишко...
- Мелочь, Саша, мелочь... Дело такое раскручивается... Опасное для здоровья...
- Не томите, дядя Коля.
- Обогащаем уран и обратно отправляем... морями-океанами...
Я несдержанно присвистнул - из кустов мне ответила какая-то пичужка. Я
рассмеялся.
- Южноафриканская птичка снесла ядерное яичко... Хлебов ещё тогда знал чтото...
Алмаз плюс уран... Это же мировой скандалец... Если мир узнает, конец
благородному семейству...
- Конец будет нам, - сказал Николай Григорьевич. - Насмерть узелок
завязывается, предупреждаю.
- Николай Григорьевич, - обиделся я, - поздно меня пугать. Пуганый.
- М-да, - покачал головой Нач. - Много ты знаешь?.. Ничего не знаешь.
- Чист, как младенец, - хмыкнул я.
- Вот именно. А кто-то считает, что знаешь... Вот беда в чем...
Издалека наступала по рельсам мощная, стальная сила, мы же возвращались к
автомобилю, на котором садоводы-любители не ездят. На таких разъезжают или
начальники спецслужб, или денежные барыги.
- Слушай меня, сынок, внимательно, - проговорил дядя Коля.
Товарняк смял, уничтожил пригородную тишину, заглушил слова. Проходил мимо
нас неотвратимой, всесокрушающей лавиной...
Что же мне сказ
...Закладка в соц.сетях
