Жанр: Боевик
Кровавый передел
...л на бога средних лет. Девочка была
конопата и улыбчива, с желтыми, как ромашка, волосами; в простеньком, ситцевом
платье.
- Вас зовут обедать, - сказала она.
- Привет, - ответил я. - А мы ещё не знакомы.
- Я - Аня, - улыбнулась. - А вы - Саша. Я про вас все знаю.
- Ооо, - только и сказал я на это утверждение.
- Ваша мама...
- Ааа, - понял я. - А ты живешь здесь, Аня?
- Да, все лето... Мы соседи с вашей мамой... А вы надолго к нам? - пытала с
детской непосредственностью. Ей было лет четырнадцать-пятнадцать. В ней
угадывались странная внутренняя раскрепощенность и сила, уверенность и
естественность. Молодостью она напоминала Асю - девочку, нелепо погибшую на
черном шоссе. - А сегодня танцы будут... В клубе...
- Увы, Анечка, - вздохнул я. - Мои танцы в клубе отменяются по причине
работы...
Девочка вздохнула тоже, с огорчением проговорила:
- У вас тяжелая работа, я знаю...
- И какая же? - насторожился я.
- Дипломат вы, говорит мама ваша...
Мама-мама! Конспиратор в дачно-совхозной местности. Я лишь развел руками:
да, дипломат, Анечка, на Мальвийских, чудных островах.
Тут из кустов выбежал патриот родных мест Тузик, облепленный малиновомохнатыми
репейниками. Радостно запрыгал вокруг девочки. Та, присев на корточки,
принялась выдирать репейные катыши из собачьей шерсти. И я увидел молодую, ещё
не наполненную женской страстью, остроконечную грудь девушки.
- Сколько тебе лет, Аня? - спросил я.
- Семнадцать, - ответила она. (Я вздрогнул.) - Будет. Через два года. А
что?
- Нет, ничего, - ответил я. - Жаль, что мне не пятнадцать. Пошли бы тогда
в клуб точно...
- Не, там все такие... недомерки, - поморщилась Аня. И фыркнула услышанной
фразой: - Нет мужчын...
Мы засмеялись и пошли вверх по тропинке под праздно-праздничный треск-шум
кузнечиков и прочих Божьих тварей.
Обедом все остались довольны. И люди, и звери. Во время приема пищи
выяснилось, что Анечка помогает маме Вере Ивановне по хозяйству, а мама Верочка
Ивановна - Анне в коллизиях, возникающих после танцевальных вечеров в совхозном
клубе. Аня, фаворитка местных кавалеров, всячески провоцировала их на выяснение
отношений друг с другом посредством легких кулачных боев. С тяжелыми
последствиями.
- Ой, смотри, Анка! - грозила мама. - Вертихвостка. А, Саша?
- Где мужчыны? А, Саша? - дразнилась девушка.
Я на все пожимал плечами: вертихвостка, конечно, конопатая и смешная, но и
Нефертити, чистая и вечная, со сто семнадцатого километра.
Как жаль, что мне вечером уезжать. Я бы с удовольствием потоптался на
дощатом клубном полу рядом с этим хрупко-ломким, доверчивым, милым созданием.
Увы, работа есть работа. Дипломаты - люди подневольные. Тем более меня
ждет трудовая повинность у колодца. Надо наполнить двухсотлитровую бочку водой.
Для нужд двора. Я покидаю приятное во всех отношениях общество и отправляюсь к
срубу, на котором висит ведро с километровой цепью.
Наполнял я бочку, признаться, долго. Колодец был глубоким, как и уже
упомянутая Марианская впадина. В таком глухом и темном местечке удобно хранить
ценности. Никто не найдет. А если найдут, не поверят своему счастью и утопятся в
этом же колодце.
Пока я, как утка, плескался у колодца, Аня ушла домой. На прощание
попросила отвезти вечерком в клуб. На машине. Вероятно, девочка хотела на минуту
появиться в моем обществе, считая меня, кажется, мужчиной преклонных годов. Мда.
Потом я забрался в прохладный, вкусно пахнущий соленьями и прелыми
бочонками погреб. Там был лаз в секретную лежку. Еще в прекрасном отрочестве я
обнаружил в недрах планеты удобную, естественную пустоту. И оборудовал её для
длительного автономного проживания. Даже электричество провел для удобства
чтения. Теперь, во времена моей зрелости, здесь находился арсенал оружия. От
набора кухонных (шутка) ножей до базуки производства США (не шутка).
В настоящее время меня интересовала снайперская винтовка с лазерным
целеуказателем. Нашего, отечественного производства. Умеем делать, если хотим.
Промахнуться из неё невозможно: лазерная точка поиска цели цвета багрового
восхода солнца делает заход вашей жизни гарантированным.
Я проверил винтовку. Она была в боевом состоянии. То, что я задумал,
называется демонстрацией рефлексирующего дурака. Понимал, что ликвидацией
одного, пусть и высокопоставленного чина ГБ проблем вялотекущей жизни не решить,
и тем не менее тех, кто считает себя хозяевами страны, надо заставить бояться.
Страх за свое брюхо иногда приносит пользу всему обществу. Хотя каково общество,
такая и власть. И последнее: тот, кто первым переступил черту убийством, вне
всяких законов - земных, Божьих. Впрочем, имею ли я право суда? Если быть
откровенным, не знаю. Не знаю.
Когда утомленное своей работой светило зацепилось за край дальнего леса, я
засобирался в путь-дорожку. Корова и коза с философской задумчивостью
пережевывали свежую траву-мураву, кот лакал молоко, тоже свежее, пес и
поросенок, обожравшиеся праздничными помоями, бездыханно лежали в бархатной
пыли, лишь петух бодрствовал, охраняя свой куриный гарем. Было странно хорошо и
покойно. Я присел на теплую ступеньку крыльца. Тени, посланцы приближающихся
сумерек, удлинялись. Мама вышла из дома, присела рядом, вздохнула, догадываясь
сердцем.
- Как дела, сынок? Не очень?
- Бывает и хуже, мама.
- Ты береги себя.
- А ты себя, мама.
- Я тебя буду ждать, Саша.
- Мама, я могу... не возвращаться... долго...
- Ты, главное, себя береги... А я что? Я привыкла одна... Хотя скучать
когда?.. - кивнула на дворовую живность. - И ещё Анечка...
- Хорошая девчонка, - хмыкнул я. - Смешная.
- Она в тебя влюблена, - улыбнулась мама. - Но это секрет.
- О Господи! - всплеснул я руками. - Мама, что ты ей нарассказывала?..
Пересказывай обратно: дипломат, но алкоголик, бросил двух жен и трех детей...
- Ладно, Санька, разберемся, - потрепала меня по волосам, как в детстве. -
Ты там держись... на дипломатическом фронте...
- Ох, мама-мама...
Так мы и сидели, родные, на крыльце, пока не пришли сумерки, а вместе с
ними девушка. Я её не сразу узнал. Это была Аня. Она состарила личико макияжем и
превратилась в семнадцатилетнюю даму света деревни Смородино. Хотя была,
признаться, весьма симпатична. Только теперь я понял местных малолетних
кавалеров - за такую красотку можно и пострадать лицом. Я крякнул и выразительно
посмотрел на маму, которая сделала вид, что ничего не происходит.
- Ну, как я вам? - покрутилась девочка в полубальном платье. И наступила
на поросенка; тот возмущенно завизжал, как недорезанный. И смех и грех.
- Ваньке не нравится, а Саньке нравится, - засмеялся я. - Поехали,
красавица, кататься. С ветерком прокачу!..
Я попрощался с мамой. Она не плакала, мужественная женщина, понимала:
слезы - водица; только украдкой перекрестила меня, атеиста по убеждению. И мы
поехали с девочкой Аней по пыльной, разбитой тракторами дороге. Автостарушка
стонала на ухабах, а мы на сиденьях прыгали, как на батуте. Действительно, две
беды у нас: дураки и дороги.
- А вы когда вернетесь? - спросила девочка.
- Ой, Анечка, этого никто не знает. Даже я, - отвечал.
- Жаль, - вздохнула. - А вы мне симпатичны...
- Спасибо, - хмыкнул я. - Ты мне тоже... симпатична, м-да.
- Я буду вас ждать.
- Милое создание, лучше не надо, - засмеялся я, но смех мой был горек. -
Посмотри, я уже старый...
Она посмотрела, повела плечиком, оценивающе цокнула:
- Нет, ничего еще... В порядке...
- Ой, отшлепаю, - погрозился я. И увидел в сумерках слабую иллюминацию. -
Кажется, клуб?
- Да, - ответила. И спросила: - А можно, я вас поцелую на прощание? В
щечку?
- Можно, - сдался я. Но заметил: - Ох, Анька, маленький ты провокатор...
- Положено, - отшутилась. - Я женщина в цвете лет...
Я притормозил машину у деревянного, средней разрушенности клуба. В
световом пятачке топтались юные кавалеры; курили и смачно плевались, как мужики
на сельхозработах. Наш приезд не остался без внимания скучающей публики. Как
говорят поэты, все взоры обратились к горизонту.
- Ну? - сказала моя пассажирка.
- Что? - не понял я.
- А поцелуй?
- Ах, да! Пожалуйста, - и, как последний дурак, подставил небритую щеку.
- Прощай, родной! - И девушка неожиданно, точно вампир, впилась в мои
пыльные губы. Я опешил до такой степени... М-да... Я побрыкался и сдался на милость
победителю... Было такое впечатление, что я целуюсь с милым, горьковато-шальным,
уходящим днем... М-да... Что же потом?..
Девочка-девушка выпорхнула из автомобиля, послала мне легкий, воздушный
поцелуй и независимой, вихляющей походкой отправилась к местным ковбоям, которые
забыли дымить и плеваться, а стояли, как мужики на сельхозработах.
Мне ничего не оставалось, как нажать на акселератор и стартовать в
сиреневые сумерки. М-да, у нас две беды: дороги и дураки. Дороги, правда, можно
отремонтировать. А как быть с дураками? Вероятно, я в глазах девушки выглядел
окончательным кретином. А что я мог? Детей и зверей, повторюсь, я не обижаю.
Пусть подрастет, ромашечка, а там посмотрим... И я загадываю: если вернусь с
передряги живым, женюсь! А почему бы и нет?.. Вернусь лет через пять. Это в
лучшем случае. И тогда, пожалуйста, к венцу... Но, боюсь, я обречен. И с этим
обстоятельством надо считаться...
Автостарушка, съехав на скоростную трассу, обрела второе дыхание; мчалась
со злой напористостью и убежденностью. Я тоже вновь обретал боевой дух. Весь
летний, сказочный мир, все чудеса, в нем происходящие, оставались за спиной,
таяли в ночном пространстве. Из мира, где не было теней, я ехал в мир теней. По
долгу своему и убеждению. И не будем больше об этом.
И последнее: где же алмаз? Вполне закономерный вопрос. Алмазы на дороге не
валяются, их надо беречь, как воду, газ и электричество. Поначалу я хотел
упрятать птичку Феникс в свою секретную лежку, однако оттуда птаха могла
вылететь. Не по своей воле. Тогда где же он, хрустально-кристальный? Помните, я
плескался, как утка, у колодца? Я тот человек, который ничего не делает просто
так. Надеюсь, я выразился вполне определенно?
Что же дальше?
Город встречал мелким, клейким дождиком. Хорошая погода для убийств... И
время для убийств удобное: между восьмью и девятью часами. По Гринвичу (это я
шучу). Нервничаю и поэтому позволяю себе подобное.
Дождь усиливался - за боковым стеклом мелькнул освещенный прожекторами
памятник Поэту-глашатаю, лучшему другу чекистов. Потом мелькнул ещё один
памятник. Бронзовый курчавый Поэт с понурой обреченностью смотрел вниз на
суетливых и мелких соотечественников. И наконец я увидел третий памятник.
Лучшему другу поэтов и всего остального населения. Первый чекист железно и
строго смотрел в ночь.
Я припарковал машину у проходного двора. Я находился в центре города, но и
здесь встречаются места, где не ступала нога человека. Трусцой пробежал к
нежилому строению. По разваливающимся лестницам добрался до чердака. Было
мертво, сухо и пыльно. Я нашел бойницу слухового окна; из него открывался
прекрасный вид на площадь, на памятник, на здание. В учреждении светились окна -
трудовой напряженный день продолжался. Я знал, что мои коллеги любят работать до
изнеможения. Своих же подследственных.
Из чемоданчика я вытащил детали оптической винтовки. Смонтировал их в
боеспособную пукалку. Долго (минуту-час-вечность?) ждал, когда зампредседателя
соизволит покинуть рабочее место и поймать бугристым, сократовским лбом красную
точку смерти. Ему повезло - я подарил врагу легкую смерть. Пуля впилась в
лазерную отметку и мгновенно разрушила лобную кость... Кровь как краска... Впрочем,
это уже не имело никакого значения... Шел дождь, это было главное. Он смывал все
следы, и была надежда, что утро будет чистым, солнечным; говорят, что тот, кто
по утрам умывается дождевой водой, будет жить сто лет. Жаль, что у меня нет
бочки с дождевой водой.
Сто лет - это много или мало? Не знаю. Мне бы хватило, чтобы увидеть, как
ремонтируют дороги и выводят из обращения дураков. Не знаю, как насчет дураков,
а вот дороги... Эх, дороги!.. Моя автостарушка не выдержала дорожных
издевательств: скончалась, родная, на семнадцатом километре скоростного,
правительственного шоссе, превратившись в жестянку. Я не сразу покинул ее;
съехав в кювет под защиту кустов, я подремал для будущей бодрости. И только под
утро, когда по шоссе бесшумно затопали светлые слоны тумана, я выбрался из
машины. Похлопал на прощание автостаруху по капоту и отправился в путь. Куда же
имел честь идти? Шел я на государственную дачу. Что само по себе уже было
смешным. Я хотел передать пакет с шоколадными сургучами лично в руки тому, кто
подавал надежды на честного человека и гражданина своей Родины. Что тоже было
само по себе нелепым и глупым. Не буду уточнять, что именно было нелепым. Мое
решение передать пакет с информацией? Или что-то другое?
Я очень долго шел через лес. Не верилось, что такие девственные леса могут
сохраниться рядом с человеком. Потом я увидел: там, за деревьями, в мареве,
пласталось огромное поле... Картофельное поле моей Родины... Я брел по нему,
свежевспаханному и мокрому от дождя... Жирный чернозем прилипал к моим башмакам, и
со стороны, наверное, казалось, что человек бредет по незнакомой планете. Но это
была моя планета, хотя этого я ещё не понимал...
Я услышал тугой, напряженный гул автомобильных моторов; увидел - от дачи
отъезжает правительственный кортеж из пяти машин.
Я закричал. Зачем? Я закричал, разрывая голосовые связки. И побежал
наперерез. Зачем? Я месил чернозем и кричал в попытке обратить на себя внимание.
Неужели я забыл инструкцию телохранителей? Они имели полное право пристрелить
меня как объект, представляющий повышенную опасность для слуги народа и его
бесценной жизни.
Я упал лицом в мокрый чернозем, как падал в детстве на дорогу после дождя...
Поднявшись, снова попытался бежать. Зачем?
Автомобили набирали скорость. И шли по трассе в сиянии солнечного света.
Но вдруг я увидел тени от этих машин. Тени, точно огромные крылья хищных птиц,
летели над картофельным, родным для меня полем...
И я все понял. Я понял, что останусь на этом поле. И буду жить. Другого
мне не дано.
Потом - как озарение. Я увидел салон последнего автомобиля. В нем -
молодые, крепкие и уверенные люди. Эти молодые люди, мне знакомые (Орешко,
например), смотрят в мою сторону... И не узнают. Им по инструкции не положено
узнавать странного, грязного, нелепого, орущего субъекта, мотающегося по
черноземной целине... Я даже слышу их голоса:
- Уже готов, командир. С утра пораньше...
- Кажется, хочет, чтобы мы подвезли до города?
- Живет своей содержательной жизнью.
- Да-а-а, загадочный русский народ!
Потом правительственный кортеж ушел за горизонт. А был ли он?.. Или это
игра теней? Не знаю.
Я опустился на колени. Под рукой оказалась родная планета. Она держала
меня грубой, зримой, черноземной силой. Я принялся ладонями черпать дождевую
воду из лунки и пить ее... Пить...
Я был один в поле и, кажется, жил.
МЕРТВОЕ ЗОЛОТО
Итак, время подводить итоги. Неутешительные.
Когда-то, в другой жизни, я щелкал школьные задачки как орехи. Что же
теперь? 15 - 9 = 6. Пример прост, если не знать, конечно, что скрывается за
этими цифрами.
Военно-полевой трибунал влепил мне за мои же прегрешения пятнадцать лет
зоны. Много это или нет? Для вечности - это тьфу, мелочь, мгновение. Для меня,
гвардии рядового жизни, признаюсь, многовато. Хотя жаловаться грех - шел я по
расстрельной статье 102 УК (умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах).
Как говорится: повезло. Наверное, стране требовались дополнительные рабочие
ресурсы, и меня, будущего лесоруба, пожалели и отправили на трудовой фронт. На
пятнадцать годков.
И я закрылся, как моллюск в раковине. На девять долгих лет. У меня были
хорошие учителя по психологии и по школе выживания в экстремальных условиях.
Впрочем, зона была в каком-то смысле элитарной. Для спецконтингента, коим
являлись грешники из всевозможных правозаступнических органов. Здесь я
познакомился с удивительными и занимательными фигурами, деяния которых подпадали
под все статьи УК. От получения взятки до оскорбления подчиненным начальника и
начальником подчиненного. Многие на сибирском курорте курвились, превращались в
шушар-осведомителей и гнид-предателей. Надеюсь, мой язык доступен широким массам
населения? С некоторыми членами Семьи я, однако, сдружился. Известно, что
зековская дружба самая крепкая и надежная. После боевой. И поэтому растительная
жизнь в вертухайском дендрарии была вполне терпима и возможна. Жить да жить. Да
случились странные, загадочные, полудикие события на воле.
Союз нерушимый республик свободных, как известно, расцветал буйным и
пышным цветом великой Римской империи эпохи её распада. Однако что-то случилось
в политической природе. У нас, в империи. Появились заметные признаки тления,
зловония и легкого недоумения у народонаселения, не понимающего, что же на самом
деле происходит в кремлевско-урюпинских коридорах власти. А там, вероятно,
начинали бродить первые призраки капитализма.
С хищническим оскалом.
В зоне тоже начали проявляться первые признаки демократических, простите,
преобразований. К Хозяину стали активно прибывать партиями высокопоставленные
милицейские чины: майоры - подполковники - полковники, и наконец, словно алмаз
без огранки, явился генерал Бревнов, зять бывшего выдающегося политического
деятеля всех времен, безвременно скончавшегося, и весьма неудачно - в День
милиции. То есть праздник был испорчен. И не только праздник. Судьба повернулась
ко многим не лучшей, скажем так, стороной. И когда миролюбивые зеки увидели в
своих малопроизводительных, промерзлых рядах генерала Бревнова, который, как и
все, ежился в вельможном бушлате, то пришло понимание: процесс необратим. Надо
ждать теплых ветров перемен. И они скоро задули, эти ветры. И так, что крепкий
лагерно-хозяйственный механизм развалился вместе со страной. Три августовских
дня (подозрительно провокационных) сменили одних слуг народа на других. Оковы
пали - и свобода... Свобода?.. Из одной зоны в другую?..
Единственное, что меня удивило, так это оперативность освобождения группы
товарищей заключенных. Среди них оказался и я. Очевидно, нас посчитали жертвами
репрессий и, без лишних церемоний оформив гражданами свободной России, отправили
по местам бывшего проживания. Бывают и такие чудеса на свете, господа! Вероятно,
на радостях победители надрались до чертиков и с пьяных глаз напортачили в
следственно-полицейском департаменте. Словом, я не особенно сопротивлялся
гримасам судьбы.
Девять лет и пятнадцать. Почувствуйте разницу. Я, как никто, эту разницу
чувствовал. Да, судьба подарила мне шесть лет. И что же? Я не испытывал никаких
чувств. Я возвращался в никуда. Меня никто не ждал. Мама? Она умерла. Там, на
далекой подмосковной даче. Перед очередным заснеженным Новым годом. Мама устала
ждать меня, и её похоронили в промерзлой родной земле. Об этом мне написала
письмо девочка Аня. Она прислала ещё несколько весточек, а затем замолчала, и я
понял: девочка выросла. Наверное, танцы в совхозном клубе закончились веселой
свадьбой. И слава Богу!
Я возвращался в другую страну. Странные, нелепые слова преследовали меня:
перестройка, демократия, конверсия, консенсус, суверенитет, процесс и так далее.
На железнодорожных станциях состав постоянно атаковали орущие, озверевшие от
капитализма толпы. В открытые окна вагонов предлагали все: от водки - колбасы -
селедки - семечек - валенок - тряпья до револьверов работы местных умельцев. Над
перроном висел дикий, надрывно азиатский вой - звуковое тавро беды, нищеты и
Божьего проклятия.
Я ехал через всю страну и видел на ней печать осеннего тления. На солнце
опавшие листья казались золотыми. Было впечатление, что земля покрыта нитками
драгметалла. Мертвое золото мертвой страны? Красиво, не правда ли?
Но не будем отвлекаться от прозы жизни. Как говорится, автоматное дуло у
виска бодрит душу и веселит сердце.
Скорый поезд Тмутаракань - Москва прибывает в столицу моей Родины.
Откровенно говоря, что-то екнуло, как выражаются поэтические натуры, в моей
грудной клетке от знакомой дачной местности под осенним, клейким дождем, от
новых панельных небоскребов, шагающих по свалкам, от шумного дыхания огромного,
многолюдного города-героя. Правда, заспанные люди, бредущие на электричку, были
похожи на заключенных перед поверкой. Но вокруг станций отсутствовали вышки с
кукушками"$FКукушка - постовой милиционер, сторож, часовой (жарг.)." и не бежала
кучеряво стальная проволока. И это, признаюсь, радовало.
Наконец скорый, утомленный пересыльным пробегом, втянулся между двумя
перронами. Тусклый шпиль вокзала иглой пробивал низкое небо; мокрые носильщики
гремели тележками и призывными голосами; мятые пассажиры эвакуировались из
теплых и уютных камер-купе... Среди них был и я. Это была моя ошибка. Очевидно, я
привык ходить строем... Не успел я ступить на родную твердь Отчизны, как тут же
был взят под белы ручки. Двое молодых людей с характерными лицами убийц обняли
меня как родного.
- Селихов?
- А в чем дело, товарищи? - брыкнулся я. - В смысле, господа... У меня
справка имеется... Настоящая...
Молодые убийцы не обращали внимания на мой жалкий, демократический лепет и
буквально несли меня, как бревно. Неужели произошла ошибка? И меня снова
отправят в "столыпине" (это такой вагон, в котором перевозят счастливых зеков)?
И сяду я на шестилетний якорь. От такой перспективы мне сделалось дурно. Или я
охмелел от воздуха свободы? Или мне был интересен ход событий? Трудно сказать. Я
решил пока не бить по голове спутников. Ведь могу и убить нечаянно. По причине
каждодневных физических упражнений с топором на свеже-перламутровом воздухе
тайги.
К общему удовольствию, нас ждало авто. Номера подсказали мне, что я имею
дело с теми, с кем я привык иметь дело. Вернее, имел дело девять лет назад.
Контора любила меня, вероятно, родительской любовью и решила не отпускать
неразумное дитя далеко от себя? Ну-ну. Жить мне стало интересно. Машина
вырвалась на тактический простор столичных улиц. Несмотря на дождик, тротуары и
площади были запружены бойким торговым народцем. Было впечатление, что город
превратился в гигантскую базарно-ярмарочную клоаку. Я, не выдержав, спросил:
- Что это за манифестации? Нэп на марше?
В ответ - кремневое молчание. Узнаю школу воспитания. И действительно,
зачем слова, когда есть зоркие глаза... Автомобиль выезжает на площадь, и я не
верю своим глазам: площадь обезглавлена. В её центре, помню, был вбит железный
памятник Первому чекисту. Его нет, памятника, только гранитное, измаранное
краской основание. Я, поглупев от увиденного, интересуюсь:
- А где Феликс Эдмундович-то?
Мои сопровождающие хмыкнули, а водитель, малодисциплинированный митюха,
ответил с бодростью идиота:
- Коцнули комиссара. Ага! Вырвали морковку народные массы!.. Сам видел...
Как в кино... Ага!
- Понятно, - вздохнул я. - Демократия-девка широко шагает по стране. Как
бы не навернулась, сучка.
- Не, командир, - уверили меня. - Марушка"$FМолодая проститутка (жарг.)."
крепкая...
Ну-ну, промолчал я. У каждого заблуждения свои достоинства и свои
недостатки. Например, я замечаю букеты цветов у обрубленной болванки памятника.
Значит, не все кинулись очертя голову за девой? Значит, её пышные, заманчивые
формы не прельстили некоторых слоев населения? Кажется, это на современном
политическом сленге называется консенсусом? (Прости, русский язык!) Однако самое
интересное то, что этих букетиков не видят зоркие глаза чекистов. Будто тисками
они зажимают меня и смотрят строго вперед, следуя, вероятно, параграфам новой
инструкции по охране демократических прелестей.
У меня есть одно замечательное качество: я научился никогда ничему не
удивляться. А если все же это происходит, то всячески пытаюсь скрыть свои
чувства. Зачем показывать миру свою слабость? Но когда меня, как бандероль,
доставили к месту назначения, то я потерял дар речи. Навсегда.
По знакомым мне коридорам наша скромная группа протопала в район
генеральских кабинетов. В этом не было ничего удивительного. Любой генерал -
отец родной, и он первым должен обнять нерадивого, заблудшего сына. Если,
конечно, не считать рьяных служак - встречающих. Те без лишних слов запустили
меня в кабинет, а сами остались дежурить в предбаннике. Вместе с секретареммолокососом,
юным бесхребетником. Таких я чувствую своей нежной шкурой. Однако
не будем отвлекаться. Итак, кого я увидел в генеральских апартаментах? Я ущипнул
себя за щеку - навстречу мне поднимался упитанно-солидной горкой... Фроликов. Боже
мой, это не был мой день. Я без приглашения плюхнулся в кресло и раскрыл рот,
забыв его закрыть. Полковник Фроликов с щедрой улыбкой приближался ко мне...
- Жду-жду, дорогой друг!
Я оглянулся на всякий случай: дорогой друг - это кто? Кажется, в кабинете
больше никого. Кроме меня.
- Вижу-вижу, удивлен, - хохотнул Фроликов. - Да, брат, у нас большие
перемены. За время твоего отсутствия...
- Да уж, - нашел я в себе силы вымолвить односложное утверждение. И что
тут сказать: потрясен до основания. Вот они, перемены, наяву, хотя и как во сне.
- Вот, на генеральской должности, - развел руками полковник. - Звездочка
скоро прилетит, - похлопал себя по плечу. - Ну, а ты, дружище, как сам?
- Тоже генерал. По отсидке, - ответил я. И пожаловался: - Встретили,
однако, без должного уважения.
- Да? - удивился Фроликов. - Я же просил своих головорезов, так сказать,
доставить в целости...
- А зачем? - поинтересовался я. Отвык от кабинетных игр, это правда.
- Вопрос, Александр, деликатный, - шумно вздохнул хозяин кабинета. -
Щепетильный, я бы сказал...
- Иди в полную, Боря, - не выдержал я.
- Как? - не понял Фроликов.
- Это значит, говори, как оно есть...
- Как на духу?
- Вот именно.
И, страдая противоречивыми чувствами, мой собеседник изложил свою беду.
Как я понял, его волновала единственная пробл
...Закладка в соц.сетях
