Жанр: Боевик
Артемов 2. Спецкоманда 97
...кровением, то нет, не было. Но смутил его
ответ на вопрос Влада: "Мне подготовить план местности, где расположен
тренировочный лагерь?" - "Нет. Кому положено, уже знают об этом".
Что бы это значило - Влад так и не понял.
Он снова перебил взорвавшегося мичмана:
- Слушай меня, идиот! Все, что я скажу, повтори Олегу. Слово в слово. - Влад
взял короткую паузу. - Это я стоял за смертью экипажа в 97-м году. Я закачал яд в
газовый баллон. Но по ошибке уничтожил другой. Олег копнул глубоко, и его хотят
убрать. Может, и до тебя дело дойдет, если доложишь Паникяну. Я работаю на ГРУ, но
охоту на Олега начнет другое ведомство. Теперь все ясно?
Молчание.
- Ясно, я спрашиваю?
- Да. Хотя... не знаю.
- Срочно связывайся с лагерем. Отбой.
Влад убрал трубку в карман. Дело сделано. Отступать некуда. Зато на повторную
встречу с Паршиным он пойдет уже с иным настроением. Считай, он спас не только
Олега, но, возможно, и группу сержанта Климова. Ребята в его команде отчаянные,
всегда наготове, за пулей в карман не полезут.
Влад решил для себя: как только он получит от Паршина распоряжение, сразу же
свяжется с полковником Артемовым и доложит. Он сделал все, что мог, даже больше
- прыгнул выше своих возможностей.
Тульчинский расплатился с официантом и вышел на улицу. Через двадцать минут
он стоял у обелиска.
Глава 13
Нож упал
Дагестан, полевой лагерь военно-морской базы "Дельта"
Ирина Колчина не переставала думать о сокамернике Романа Трегубова, а Олег
пытал свои мозги вопросом: "Где же Бережной?" Капитан, чувствуя каждый нерв,
наблюдал за бойцами. Единственный человек, на которого он мог положиться и
которому он верил, куда-то пропал. Хотя, наверное, говорить о доверии было бы
неправильно. Бережной - тот человек, который вернул бы капитану уверенность в
себе. Поскольку Олег вдруг утратил прежнюю твердость. В своей нелегкой работе он
придерживался правила: "Думаем по отдельности, обсуждаем вместе". Он был
причастен к группам в аудиториях, на полигонах, а сейчас - откололся от них.
Поймал себя на мысли, что вместе с другими инструкторами центра выступал в
качестве наемного инструктора; или делился знаниями и опытом с наемниками - не
суть важно. Он искренне уважал чувства и стремления каждого курсанта, их
бескорыстную любовь к тяжелой профессии бойца спецподразделения. Сейчас мог с
горечью продекламировать, обращаясь к себе: "Ах, оставьте свои разговоры о любви
по доступной цене".
Первый день в полевом лагере. Он подходил к концу, затухал, как брошенный
окурок. Общая атмосфера, царившая до недавнего времени, напоминала длительный
привал после такого же долгого, утомительного рейда. Костерок, языки пламени лижут
прокопченный казан, внутри которого жирно ворчит рисовая каша, громко именуемая
пловом: рис, лук, тушенка, специи из душистых трав, растущих буквально под ногами.
Разговоры ни о чем, колкие шутки не обходят ни командира экипажа, ни инструктора,
тут все равны, как в бане. Не хватало одного человека: в противовес "доброму"
инструктору - "злого". Но с рассветом все должно было измениться. Назавтра Колчин
планировал "раздвоение личности". Курсантам предстояло увидеть и Чарли, и Хэнка. И
все это с подачи "классика" - начальника курса Паникяна, на дух не переносящего
популяризации психологии в войсках.
Популяризация...
Что и говорить, обидная дефиниция.
Пыль и тенета по углам оконца маскировали капитана, стоящего в двух шагах от
него и не перестающего думать об Алексее: "Где же Бережной?" А команда Клима,
похоже, ничуть не обеспокоена его отсутствием. Может, Алексей предупредил
командира экипажа? Скорее всего так. Но его нет уже больше сорока минут. Почти час
его где-то носит.
В бараке душно. Отяжелевший от мха шифер раскалился за день добела, до
зеленоватого огня меди; казалось, вот-вот займутся черные, потрескавшиеся от
времени стропила и подрешетник. Пик жары пришелся на шесть часов, когда мысли
Колчина постепенно, но верно также достигли вершины: новая сплоченная, идеально
подготовленная группа; а в груди зародился страх. В то время не хватало глотка
свежего воздуха, ушата холодной воды... Все не так, хотелось крикнуть себе, это жара
вызвала галлюцинации, заставила литься мысли по расплавленным извилинам, как по
желобам. Но тот же страх не позволил встать и выйти из барака, превратившегося в
мартеновский цех. В гудящей от напряжения голове какофонический хаос, рождение
жуткой симфонии имени Листа... прокатного цеха. Нечто подобное Олегу пришлось
пережить в 97-м. Тогда он, провожая борт с "учебным" "двухсотым" грузом, стоял под
холодным дождем, который наводнил грустными фортепианными звуками
окрестности. И если в то время печальный мотив впитывался в кожу, проникал в душу
молодого лейтенанта, вызывая в груди странное ощущение близости Рождества, то
сейчас охаживал тяжеленным молотом как на судилище.
Вряд ли Олег перегрузил себя подозрениями, и не они сейчас позволяли замечать
то, что еще вчера показалось бы противоестественным. А "вчера" экипаж Клима - в
полном составе - был ярким и слаженным, работал без пробуксовок, сиял, как
новенькая немецкая машина, лаком. Но отчего? Почему раньше в голову не приходило,
что самым ярким в экипаже, как главная звезда в созвездии, был именно Бережной, за
которым и маскировалась вся диверсионная команда? рубаха-парень, открытый в
общении. Он говорил за всех, когда это было нужно и не нужно. А Роман Трегубов
словно специально получил травму, сорвавшись с тросовой горки, чтобы его место
занял Земля. Без Бережного команда Клима смотрелась бы иначе и, кто знает, навела
бы руководство, да и остальных курсантов на определенные мысли. Короче, тренер
угадал с заменой.
Вот и ответ. Он пришел - но не поздно ли? Хотя бы для Олега? Чье "сияние"
отвлечет на себя мрачный и обеспокоенный взгляд капитана, который наверняка не
ускользнет от внимания старшего сержанта Климова?
Два человека. Бережной и Колчин. Один улыбчивый, другой мрачный. Люди с
улыбкой чаще всего вызывают недоверие, мрачные - нет, зачастую ясно, что от них
ждать.
Вот сейчас бойцов "семерки" никто не ширмует. На них словно обрушилось
одиночество, придавила тоска, пригвоздила к месту безнадега. "Мрачные люди" - но
что от них ждать, не ясно. Кто они? Кто руководит ими? Какую школу они прошли?
По своей ли воле они здесь? Нет, это вряд ли; хотя и воля не сломана. Отчасти -
сломлена. Они - бойцы спецподразделения. Настоящие профессионалы. Без любви к
профессии настоящими профессионалами не становятся. Значит, было в них и
стремление, и пристрастие. И уже позже произошел надлом. Но знания и навыки
остались. Это как выплюнуть душу и стать зомби. И все же они люди: одинокие,
тоскующие, с безнадежными, отстраненными взглядами.
Главное, есть что лечить и на что воздействовать.
Но Олег не мог сказать себе: вот твой шанс, засучивай рукава - и за дело.
Пожалуй, он не справится. Кто-то хорошо поработал над ними, у кого-то материала
для работы было несравнимо больше.
И все же шанс был. Он базировался на том, чего не знали, не могли знать бойцы
Клима, то, что от них скрывали.
"Клим, тебя подставляют. Тебя и твою команду уберут так же, как убрали другую
группу в 97-м".
"Ты - психолог, твои выкладки давно известны, нас на этом не проведешь".
"Клим, я не спрашиваю, кто отдает вам приказы, мне важно знать, что вам
приказали".
"Приказали убрать тебя".
И они выполнят задание.
Выполнят...
Вот, наверное, ответ на последний вопрос: они прошли "обычную" чеченскую
школу, но стали лучшим экипажем лишь потому, что выполняли задание. Перед ними
была поставлена конкретная боевая задача, не выполнить которую они не имели
права.
Дагестан, Пионерский
Еще будучи в Москве, полковник Артемов дал команду "пробить" всех в центре,
включая курсантов. Но за оперативными мероприятиями как-то подзабыл об этом,
посчитав данный вопрос не первостепенным. Непосредственно перед встречей с
Паршиным Михаил Васильевич отключил спутниковую трубку, однако во время
беседы чувствовал, что кто-то пытается дозвониться. Надрывно кашлянув несколько
раз, он извинился перед некурящим генералом и вышел из кабинета начальника курса.
И уже во дворике, прикурив сигарету, привел трубку в рабочее состояние. Первым
делом позвонил в Каспийск. Остапенко доложил, что Тульчинский прибыл на место,
слоняется от обелиска по девятиэтажки и обратно. Спросил, что делать. "Ничего, -
ответил Артемов. - Наблюдай, фиксируй. Его судьба уже не в наших руках". Причем
давно, подумал он про себя, давая отбой. И тут же принял звонок...
Полковник не надеялся получить столь обширную информацию из штаб-квартиры
ГРУ, однако справедливо подметил, что ее пространность все же носила сокращенный
вариант: всего лишь на шесть человек. И ответ этот шокировал полковника. Готовя эту
операцию, он запустил логический маховик в обратную сторону. И он, набирая
обороты, высвечивал события на манер стробоскопа: позади главных фигурантов
мелькали отдельные, словно замершие фигуры, и их мельтешение выглядело пустым.
Логика сыграла против логики, плюс на минус дал нулевой результат. Была ли в этом
вина полковника Артемова? Нет, не было. Против него, разведчика, выступал
контрразведчик. И на определенном этапе переиграл его. Ах, если бы все запустить в
одном направлении, в обратную сторону, то, возможно, стали бы видны корни,
сосущие живой материал из далекого прошлого. Помощник полковника Артемова,
находящийся в Москве, словно наговаривал на магнитофон, а не докладывал по
телефону.
- Старшему сержанту Климову вменялось - цитата: "превышение должностных
полномочий, умышленное убийство по предварительному сговору". Конец цитаты.
Некий Аслан Вахабов возвращался из Урус-Мартана домой в Ачхой-Мартан. Вместе с
ним ехала жена и две дочери. Перед спецназовцами, находившимися на пути
следования машины Вахабова, стояла задача проверять весь автотранспорт. В
ориентировке было сказано, что - снова выдержка: "по этой дороге подвидом мирных
жителей могли передвигаться боевики". Ты слушаешь, Михаил?
- Да, да, продолжай.
- Ага. Изредка давай о себе знать - связь по спутнику не для длительных
докладов. Как следовало из материалов дела, Василий Серегин с опозданием доложил
командиру группы Климову о том, что машина приблизилась к месту засады, и
Вахабов не сумел вовремя отреагировать на приказ военных остановиться. По машине
был открыт огонь - на поражение. Вахабов и его жена были убиты сразу, две девушки
получили легкие ранения.
- Дальше, - дал знать о себе Артемов.
- Командир группы спецназа не мог доложить даже о задержании
подозрительных чеченцев. На всякий случай бойцы обыскали машину, оружия в ней не
оказалось.
- Это понятно. Продолжай. Ты хорошо подготовился, - съязвил Михаил
Васильевич.
- И все же выходить на связь было необходимо.
- Тебе? - не понял Артемов. - Со мной?
- Да нет же, господи! Я про Климова! Ему необходимо было выходить на связь.
Он, Климов, связавшись с командованием и доложив, что погибли мирные жители,
получил приказ "об уничтожении". Что переводилось как "замести следы". Пара
контрольных выстрелов в раненых чеченок, и спецназовцы подорвали машину,
сымитировав взрыв фугаса и ее обстрел чеченскими боевиками. Но в следственный
изолятор все же попали.
- Их содержали в Чечне?
- Пару дней. Потом от греха подальше убрали в Ставрополье.
- А точнее?
- В Буденновск. Адвокаты спецназовцев требовали ознакомления с секретной
директивой по боевому применению войск спецназа ГРУ, "который призван
действовать в тылу врага" - это я цитирую, - а в конкретном случае выполнял
несвойственные ему функции - то есть досмотр автотранспорта. А это дело милиции.
Я думаю, то была неудачная уловка адвокатов для смягчения наказания для своих
подопечных, которым грозили былинные сроки - от пятнадцати лет лишения
свободы.
- Ты не думай, ты факты излагай.
- Излагаю. По невыясненным причинам дело было закрыто и не дошло до суда.
Теперь по остальным. Михаил Михайлов и Леонид Гардин. Совершили аналогичное
преступление летом 2001 года. Под Шалями спецназовцы убили местного жителя,
приняв его за боевика. Зашли в дом и расстреляли всю его семью. И все по той же
причине - убрали свидетелей.
- Что, весь экипаж замазан?
- Да. Все они - "жертвы несвойственных функций спецназа". Понимаешь, они
находились под стрессом, а человек в таком состоянии не может здраво, если хочешь,
оценить степень риска. Собственно, решение они принимали на подсознательном
уровне.
- Не пойму, к чему ты клонишь.
- К тому, что не выполнить приказа они не могли. Тебе это любой психолог
скажет. Им сказали "почистить все", они и "почистили".
- Все, избавь меня от своих комментариев!
Артемов выругался. Какой идиот занимался проверкой курсантов, изъявивших
желание пройти курс спецподготовки! Ведь это дело особистов и контрразведки. Тут
без лохматой руки не обошлось. Но чья она, своя - особистская, или "конкурентов" из
ФСБ? Чью руку пожимал Александр Петрович Паршин? Полковник невольно бросил
взгляд на плотно зашторенное окно в кабинете начбазы...
Ставропольский край, Буденновск,
март 2002 года
В камере предварительного заключения районного ОВД было холодно. Тем не
менее Сергей Климов был без обуви. Армейские ботинки стояли рядом с широкими
нарами и имели жалкий вид: давно не чищенные, с поцарапанными мысками, без
шнурков. Последний раз он чистил их перед тем злополучным рейдом, когда его
расчет бросили на участок дороги, ведущий из Урус-Мартана в Ачхой-Мартан. Ровно
восемь дней назад. В самый пик активизации минной войны. За неделю боевики
совершили 14 подрывов различной техники - в Грозном, Гудермесе, аэропорту
Северный. В селении Серноводск Ачхой-Мартановского района (в зоне
ответственности подразделения спецназа ГРУ, где Климов проходил службу)
сработало самодельное взрывное устройство, заложенное в здании переговорного
пункта, ранены прикомандированные к местному РОВД офицеры УВД Брянской
области...
В замке нервно заворочался ключ. Один щелчок, второй. Клим посмотрел на свои
"командирские" часы. Шесть утра. Рановато и для завтрака, и для допроса. Может,
адвокат решил еще раз переговорить, подумал спецназовец. К своему защитнику - лет
пятидесяти, полнотелому, с бородкой-эспаньолкой и малоросским выговором - он
относился ровно. С одной стороны, надеялся, что опытный адвокат сумеет добиться на
суде смягчения наказания. С другой - сомневался в его силах: он при первой же
встрече с клиентом категорично заявил, что суда и колонии не избежать, что дело на
контроле... Наверное, у тусклой лампочки, куда адвокат указал глазами.
Несправедливо, размышлял Сергей. Война. Он выполнял приказ. И только за это
процесс решили сделать показательным. Чтобы мир быстрее наступил.
Мол, перед законом все равны - и чеченские бандиты, вырезающие целые семьи,
и российские солдаты, которые зачастую не понимают, чего от них хотят. Но и та и
другая сторона знают одно: они враги. Что "мирный" житель, прячущий в доме
оружие, что завшивевший солдат-пехотинец.
У соседа по камере есть книжка. Про войну. "Потерянная армия" называется. Клим
открыл ее в середине и прочитал:
"...Единственный сын полковника Александра Доценко пропал без вести на
чеченской войне. Жена полковника заболела умопомешательством. Однажды с
кухонного стола упал нож. Обрадованная жена сказала полковнику:
- Если падает нож, значит, в дом торопится мужчина. Может, это Володя спешит
домой?...
Володя пропал без вести 1 января 1995 года... Полковник втихаря продолжает
сбрасывать нож со стола. Мать продолжает верить, что сын еще придет с войны.
Полковник продолжает верить, что жену еще вылечат..."
Клим перевел эти горькие строки на себя, на свою мать. Когда он придет с войны?
Когда матери его ждать? Лет через пятнадцать?...
...Серьга даже себе не мог объяснить, как он пропустил появление машины из-за
плавного поворота. Ему, как самому "зоркому", дали четкое распоряжение:
докладывать о любом транспорте на этом участке дороги. 21 марта сотрудники УФСБ
и военной прокуратуры в Грозном в Заводском районе провели спецоперацию и
захватили шесть боевиков. Информация, которая была получена в ходе допросов,
сводилась к следующему: в Ачхой-Мартан должны поступить оружие и взрывчатка для
совершения диверсий.
Серьга выругался: машина, сбросившая скорость на повороте, снова набирала ход
и через считанные секунды на приличной скорости окажется на месте расположения
основной группы спецназа во главе с командиром - восемь человек.
Он обрушился на Романа Трегубова, с которым сидел в засаде:
- Куда ты смотрел?
- А ты? - спросил Роман.
Снайпер взялся за рацию:
- Клим, Серьга на связи. - И почти тут же услышал одну автоматную очередь, ее
перекрыла другая... Еще и еще. Серьга скривился, как от зубной боли. - Снимаемся!
- Он первым покинул точку наблюдения.
Когда они с Романом подбежали к машине, съехавшей на обочину, Серьге
подумалось, что все кончилось. Но все только начиналось. Клим, распахнув дверцу
девятой модели "Жигулей", выволок водителя. Лет сорока пяти чеченец был мертв.
Сержант обошел машину и глянул на мертвое тело женщины. Спецназовцы стреляли
на поражение, поскольку появление машины, двигающейся на большой скорости,
оказалось для группы полной неожиданностью. Они не успели загодя выйти на дорогу.
На которой не было ни дорожных знаков, ни надолб, ни бетонных блоков, которые не
давали автомобилям развить скорость, а на некоторых участках следовать по одной
полосе, пропуская встречный транспорт.
Клим оглядел машину: ни одного целого стекла. Каким-то чудом уцелели две
девушки-чеченки лет пятнадцати-шестнадцати. Сергей морщился от их криков, но не
знал, что делать. Рассеянно кивнул Юрию Аденину, предложившему оказать
девушкам, посеченным осколками стекла, помощь: "Да, окажи". Остановил свой взгляд
на снайпере группы: "Как же так, Серьга?" Именно ему и Роману он отдал
распоряжение обыскать машину. Еще оставалась надежда найти оружие или
взрывчатку. Вскоре услышал, что надежда - самая поганая вещь на свете. Что ждать и
догонять - намного лучше. И Клим обрушился на Серьгу:
- Вот ты и выбрал лучшее место! Дождался, е... твою мать! Ни украсть, ни
покараулить!
Клим вышел на связь со штабом и "обрисовал" обстановку. Надеялся на
затянувшуюся паузу. Но ответ не заставил себя ждать, словно в штабе готовились к
такому повороту. "Давай-ка уничтожь там все. Отбой".
Трегубое сунул в руки командиру водительское удостоверение и паспорт чеченца.
Климу не хотелось знать имя человека, которого он убил. Однако раскрыл паспорт.
Аслан Вахабов, житель Ачхой-Мартана; штамп о браке, запись о наличии двух дочерей
- 87-го и 88-го года рождения. Это они сейчас распростерлись над телом матери...
Роман Трегубов лучше других был обучен подрывному делу. Пока он готовил
легковушку к взрыву, Климов выбирал кандидатуру "исполнителя". Надолго задержал
взгляд на Серьге... Но какое это наказание?...
Наконец он сделал свой выбор. Когда Роман доложил о готовности, сержант
Климов перевел переводчик на своем автомате на одиночный огонь. Закрыв на секунду
глаза, он тихо прошептал:
- Прости меня, господи...
- Климов, на выход, - бросил милиционер, открывший дверь камеры.
- Ща, - отозвался Сергей, вставая с нар. Надел ботинки. Руки непроизвольно
сделали движение - завязать шнурки.
Наблюдательный милиционер усмехнулся. К заключенному под стражу он
относился с пониманием - сам торчал в Чечне полгода.
- Пошли, Серега...
Кабинет следователя, где обычно проходили допросы и беседы с адвокатом, был
устроен на манер кабинетов в Следственном управлении ФСБ. Место допрашиваемого
находилось справа от двери, открывающейся вовнутрь, так, чтобы случайно
заглянувший не увидел, кто находится у следователя.
Сейчас возле кабинета стояли два высоких плечистых парня.
- Лицом к стене. Руки за голову, - распорядился один из них - рыжеватый, с
вдавленной переносицей. Он обыскал Сергея и разрешил опустить руки. - За мной. -
Он шагнул в кабинет, посторонился и указал на стул. - Садись.
Климов оказался на привычном месте. Когда парень вышел, он глянул на человека,
сидящего за столом следователя; место за небольшим столом, где обычно находился
адвокат, сейчас пустовало.
Он не мог дать хоть сколько-нибудь точной характеристики на этого человека,
отметил лишь его волевой подбородок, императивный взгляд, довольно капризный
изгиб губ.
У Паршина не было причин опасаться идти на контакт с "рядовыми". Практика
показывала, что именно они и "молчали больше всех". Может, по причине большей
боязни. К тому же обработка на самом высоком уровне давала больший результат,
накладывала ответственность. Это как получить приказ не от командира взвода или
роты, а лично от главнокомандующего. После такого "зомбирования" люди из шкуры
лезут.
Сергей Климов сразу отмел версии о новом адвокате и следователе. Этот властный
человек, еще не произнесший ни одного слова, отчего-то внушал страх. Но он, как ни
странно, истекал по мере того, как густой баритон генерала набирал обороты.
- Ты понимаешь, что ты позоришь не только спецназ и армию, но и Верховного
главнокомандующего?... Вот из-за таких, как ты, ящик моего стола не бывает пуст.
Меня зовут Александром Петровичем. Я являюсь помощником Верховного - но к
Минобороны отношения не имею. Я знаю, когда тебя бросили. Когда ты получил
приказ об уничтожении свидетелей. И это, на мой взгляд, было оправданно.
Сергей был в полной растерянности. Впервые за эти восемь дней он слышал слова
об оправдании. И явственно услышал звук... падающего ножа.
Нож упал.
Торопился этот человек или нет, но он здесь. Для того, чтобы Клим... вернулся с
войны. На глаза спецназовца набежала соленая пелена, стало трудно дышать. Грудь
переполняла смесь благодарности и отчаяния. Пока что в равной пропорции. Но вот
тоска стала с позором уступать признательности, и Клим заплакал...
Он еще молодой, ему всего двадцать один год. Он рано повзрослел - война
заставила, он считал свое взросление искусственным. Часто напускал на себя
суровость, но отчетливо понимал, что она не настоящая, а лишь маска. Мечтал о доме,
где хоть на короткое время вновь станет "пацаном", а потом повзрослеет уже понастоящему.
Время не терпит договоренности? Ерунда, он договорится с ним.
Прав, прав этот человек: Клима бросили. А он здесь для того, чтобы подобрать. И
он не падальщик, не стервятник. Он называет Сергея ласково: "Ну, ну, успокойся,
сынок..." И снова в его голосе звучит металл - но мягкий и ковкий, как золото.
- Я дам тебе будущее и возможность забыть о прошлом. Но о нем буду помнить я.
В моей власти вернуть его. Понимаешь, о чем я говорю? Я тебе даю шанс на новую
жизнь. Ты не виноват перед обществом, виновата война.
А Сергей мысленно поддерживает разговор:
"Но рано или поздно мое прошлое вскроется".
И будто слышит ответ генерала:
"Какое прошлое? За тобой нет судимости".
"А трупы?"
"А на ком их нет? Разве спецназ не убивал? А ты как раз из этой когорты, если кто
и способен понять, то свои, спецназовцы, среди которых ты вскоре окажешься".
Климов вздрогнул. Неужели генерал умеет читать мысли? Или это он сам произнес
свои мысли вслух?
Нет, он не мог ослышаться: "...среди которых ты вскоре окажешься".
- Отслужишь оставшиеся два-три месяца, вернешься домой. Я буду приглядывать
за тобой. А когда потребуется, ты снова наденешь форму. Или возьмешь в руки
оружие. Выбора у тебя нет.
Двадцать один год...
Возраст не позволял спросить, с какой целью он снова наденет форму, возьмет в
руки оружие.
- Пока ты живешь прошлым, но завтра начнешь жить настоящим - не где-то за
колючей проволокой...
Двадцать один год...
Возраст не позволял задать вопрос о бесплатном сыре. Но какие могут быть
вопросы, когда всего четверть часа назад у него не было никакого будущего, а лишь
горечь, насквозь пропитавшая душу. Срубленное и обработанное дерево, пропитанное
вонючим составом, превращается в обычную шпалу, стонущую под тяжестью поездов.
А ведь недавно оно весело шумело под теплым ветром.
Перед глазами не серые стены камеры, но бескровное лицо матери, которая вот уже
сейчас начинает приучать себя ждать сына с войны долгие годы. О каком выборе
может идти речь? Прав генерал: выбора у Сергея не было. Он всего лишь человек,
принадлежащий к единственному на этой планете виду, который испытывает к себе
жалость. И как утешение за эту "ошибку природы" - способность испытывать жалость
к другим. Но не всегда.
- Мне придется вытаскивать весь твой расчет. В ком ты уверен больше всего?
Назови двух-трех человек.
Клим назвал Василия Серегина, Романа Трегубова и Юрия Аденина. Но по другой
причине. Вряд ли он был уверен в них больше остальных. Просто они наравне с ним
были главными виновниками той трагедии.
Назавтра освободили не только их, но и весь расчет старшего сержанта Климова.
Генерал Паршин свое слово сдержал.
В мутной воде
Дагестан, Пионерский
Не замечая, Михаил Артемов часто качал головой, дополняя полученную
информацию личными "выкладками". Ступив на путь преступлений, бойцы из группы
Климова не могли свернуть с него по нескольким причинам. Они обязаны были
отработать свои несостоявшиеся сроки. Кто-то откровенно прятался от мстительных
родственников погибших, объявивших спецназовцам вендетту. А терпения у "абреков"
хватало, они могли ждать годами.
Но все ли чувствовали себя одинаково спокойно? Они не отрабатывали, но
отдавали долг - уже иного качества, нежели раньше, но все же. Задумывались над
тем, "нужна ли совесть современному спецназовцу"... А вместо нее могло быть
"ощущение величества и ничтожества". А попади они на скамью подсудимых и под
открытый процесс, могли бы стать "кумирами несчастной нации". И что лучше - не
разберешь. Тем не менее говорили бы со скамьи подсудимых правду и только правду.
"А говорить правду - значит иметь совесть". Кажется, так сказал Андрей Караулов.
Но был ли у них выбор? Со ссылкой на
...Закладка в соц.сетях
