Жанр: Боевик
Пешие прогулки
...е удивляйтесь... Я веду скромный образ жизни: не курю, пью
крайне редко и умеренно, не чревоугодник, не играю в карты. Хотя меня
окружают разные люди, чьи нравственные принципы я не всегда разделяю. У
Икрама Махмудовича, например, две жены, и все его страсти влетают ему в
копеечку. Из-за риска, своеобразия нашей работы я вынужден порой терпеть
возле себя людей, которых в иной ситуации и на порог своего дома не пустил
бы. У меня нет ни явных, ни тайных страстей, правда, я собираю картины, и
есть кое-что поистине удивительное. — Он неожиданно оживился, словно
прикоснулся к чему-то дорогому, заветному. — Есть две картины Сальвадоре
Розе — наверное, они попали сюда во время войны, с беженцами, а может, еще
раньше, до революции. Правда, большинство картин — неизвестных мастеров,
хотя есть пять полотен Николая Ге, — ведь его дочь закончила в Ташкенте
гимназию. Я бы с удовольствием пригласил экспертов, наверное, многое бы
прояснилось, так ведь нельзя, все держится в тайне, взаперти, как у вора. Я
даже не могу совершить жест благотворительности и перечислить крупную
сумму, скажем детдому; не могу ничего завещать после себя открыто, а
анонимно не хочется, душа не лежит — мне ничего легко не доставалось. А вы
говорите: страсть к накопительству. Ничего я не коплю! Я работаю, а деньги
множатся сами собой, и уйти от дела нет сил: я запустил машину, а она не
отпускает меня, заколдованный круг — не вырваться. Я знаю, изменись что в
стране, я пойду под вышку, под расстрел, знакома мне такая статья: "Хищения
в особо крупных размерах".
Не хочу хвалиться, но я не боюсь ответственности, потому что
воспринимаю возмездие как плату за реализацию своих творческих возможностей,
за что часто расплачивались жизнью — такова судьба многих незаурядных
людей.
Странно, но в этих словах прокурор не уловил наигрыша. Неужели он и в
самом деле искренне верит в то, что говорит, думал Азларханов. Послушать,
так более рачительного отца-благодетеля и нет в крае. Шубарин продолжал:
— Обидно только вот за что: ведь ничего в жизни я не разрушил, не
развалил, не загубил, не довел до ручки — я только создавал и множил,
создавал добро в прямом смысле.
А ведь куда ни глянь — тьма иных примеров. Можно поименно назвать
всех, кто загубил тот или иной колхоз, совхоз, завод, фабрику, комбинат,
институт, газету, отрасль, наконец, загубил землю, убивает озера и реки,
сводит леса, выпускает телевизоры, от которых горят дома и гостиницы, --
так им все как с гуся вода. Никого из них не постигла суровая кара, хотя,
если разобраться, ущерб от всех нас, артельщиков, вместе взятых, в стране
едва ли сравнится с тем уроном, что нанесли они.
Вы можете мне не верить, дело ваше, но скажу честно: истинную радость я
получил не от денег, а реализуя свой талант инженера и предпринимателя, и
этим я обязан теневой экономике. — Он помолчал, точно раздумывал о чем-то,
и все же решился — может быть, ему надо было выговориться перед кем-то, а
бывший прокурор представлялся идеальным слушателем. — Я был бы неискренен,
если бы не сказал об удовлетворении еще одного, не самого достойного для
человека чувства... как бы это понятнее объяснить?.. Я щедро кормлю свое
чувство презрения, держа в зависимости от моих подачек многих здешних
деятелей. Если Икрам любит, когда перед ним выламываются танцовщицы,
выпрашивая у него купюру покрупнее, то я получаю удовольствие от "танцев"
продажных руководителей, стремящихся выцыганить у меня то же самое, что и
полуголые танцовщицы.
Это — моя месть за то, что не дали мне возможности состояться как
инженеру в легальном, что ли, мире. Ведь в большинстве своем это как раз те
люди, что заправляют кадрами и экономикой. Ни одному из них, кроме первого,
конечно — тот мужик крутой, настоящий хан, — я не дал взятки или пая, не
унижая. Например, мне доставляет удовольствие приглашать за мздой
одновременно человека, ведающего правопорядком, контролем, и какого-нибудь
крупного чиновника. Оба догадываются, за чем пришел каждый из них, но ведут
такие высокопарные беседы — скажем, о предстоящем идеологическом
пленуме... Бывает, у одного в это время конверт уже в кармане, а купюры как
раз "попались" мелочью, вроде десяток или четвертных. И вот сидит он с
оттопыренным, распухшим карманом и, не моргнув глазом, рассуждает о
партийной честности, морали, нравственности.
Если когда-нибудь мне предъявят обвинение в организации теневой
экономики в крае, я, пожалуй, буду настаивать, чтоб признали мое авторство в
создании такого постоянно действующего "театра марионеток", моего особо
любимого детища, где я был и остался полновластным и бессменным режиссером,
почище Станиславского. В этом театре я видел такой моральный стриптиз, что
определение "циничный" здесь звучит просто ласково. Если что и должно
караться сурово, так это подобное идеологическое перерожденчество, потому
что в руках таких политических хамелеонов судьба не только экономики края,
но и людей...
— Да вы просто Мейерхольд экономики, — постарался попасть в тон
Амирхан Даутович, но Шубарин шутки не поддержал — он был весь во власти
одолевавших его мыслей; не исключено, что он выплескивал их в первый раз.
Азларханов еще раз отметил, что Японец не только не боится, но и не
стесняется его — это говорило о многом, и прокурор поежился. Явно не такой
был человек Артур Александрович, чтобы дать уйти каким-то сведениям о себе.
Не мог не отметить бывший прокурор, что страсть, захлестнувшая хозяина
номера, несколько иначе высветила сдержанного, уравновешенного, владеющего
собой Артура Александровича. Он успел увидеть жесткое, волевое лицо
бескомпромиссного человека с холодным рассудком и вполне определенным
взглядом на жизнь, внушающего, однако, другим, что якобы компромисс --
главный принцип его действий, а сам он — неудавшийся главный инженер, всего
лишь. Амирхану Даутовичу вдруг вспомнился ночной посланник Бекходжаевых:
что-то в них было общее. Прокурор не хотел сейчас отвлекаться от разговора,
чтобы додумать мысль, доискаться, в чем это сходство, но одно напрашивалось
само собой: Шубарин был такой же, если не более страшный человек, как и тот
ночной гость.
Неожиданно проявившаяся в речи хозяина номера страсть могла, пожалуй,
вылиться и в еще большую откровенность; хотя Амирхан Даутович очень устал и
болело сердце, но он не хотел заканчивать беседу.
— Так все же какой из талантов вы считаете важнейшим в своем деле:
талант инженера или предпринимателя?
Увлекшись разговором, они забыли про кипящий самовар, что, кажется,
было кстати для Артура Александровича. Извинившись, он стал вновь заваривать
чай, словно выгадывал несколько минут для ответа...
— Как это ни парадоксально, но теперь, когда предприятия набрали темп
и мощь, когда нет недостатка в средствах, менее всего наше благополучие
зависит от инженерного таланта и предпринимательской хватки.
Азларханов удивленно приподнял бровь, на что Шубарин откровенно
усмехнулся.
— Да, да, не удивляйтесь... На сегодня самый главный талант состоит в
том, чтобы защитить, уберечь достигнутое, обеспечить безопасное
производство, а главное — реализацию.
— От кого же? — поинтересовался бывший прокурор.
И опять хозяин номера не удержался от усмешки, но было в ней уже что-то
жестокое и злое.
— Прежде всего от многих "актеров" моего уникального театра, а еще
больше от тех, кому там не досталось роли, — театр-то у меня все-таки
камерный и народным по составу вряд ли когда станет.
— Скорее всего никогда, — не сдержался Азларханов и тут же пожалел
об этом.
Шубарин едко прищурился:
— Вы полагаете?.. Ну пусть даже так... Но вы не можете себе
представить, как разбух сейчас бюрократический аппарат: я вынужден кормить
всех — от пожарного инспектора до санитарного врача, хотя и не произвожу
продуктов питания. А ведь им есть куда приложить свои усилия и кроме моих
предприятий, ну, скажем, открыть в городе хоть одну по-настоящему приличную
столовую, где можно, не боясь, пообедать, или, простите, хоть один
общественный туалет, не унижающий человеческого достоинства гражданина
великой страны. Впрочем, я, кажется, слишком многого хочу... В общем, помочь
мне не может никто, а вот помешать, запретить — сотни людей и организаций,
и за всем этим стоит одно: дай! Но если корову доить десять раз в день, даже
самая породистая и двужильная может протянуть ноги, не так ли?
Не менее важной для меня становится проблема все нарастающего роста
преступности и наркомании. Наверное, вы, как прокурор, не могли не
почувствовать, что с ростом числа миллионеров в нашем крае — хлопковых,
золотодобывающих, каракулевых, тех, кто контролирует производство и сбыт
наркотиков, миллионеров из органов, из хозяйственной и партийной элиты, из
теневой экономики и прочих и прочих нуворишей — сюда потянулись
организованные преступники со всей страны, и приезжают они сюда с самыми
серьезными намерениями. И моя задача оберегать не только себя, но и людей,
работающих со мною, обеспечить им и их семьям покой.
И если, прежде чем выстроить свой айсберг, я когда-то изучил право и
экономику, то в последние годы ради своего существования я вынужден был
изучать и преступность. И смею думать, что располагаю гораздо большей
информацией, а в данном регионе и силой, чем прокурор нашей республики и
даже министр внутренних дел. Например, в прошлом году люди Ашота
обезвредили банду из Ростова, прибывшую по мою душу или по душу Икрама
Махмудовича. Я встречался с ними, когда мои ребята задержали их, — мрачные
типы, кроме силы, они ничего не понимают. Не проходит и месяца, чтобы не
появлялись все новые люди, пытающиеся шантажировать меня, моих сотрудников
или членов их семей — с этим мы тоже боремся, и, могу вас заверить, весьма
эффективно.
— Выходит, вы почти дон Корлеоне, Крестный отец? — спросил Амирхан
Даутович, постаравшись скрыть усмешку.
— Выходит, что так, прокурор. Вы быстро освоились с моей видеотекой,
— засмеялся Артур Александрович. — Теперь я уж и сам не понимаю, какой
талант в жизни действительно более важен, хотя меня и не радует, что
прокурор Хаитов побаивается меня, — ведь он далеко не трус. Я бы не хотел
такой зловещей популярности.
Разговор делался все более напряженным, и Амирхан Даутович подумал,
что пора бы остановиться: дальнейшее любопытство могло привести к
непредсказуемому результату. И так он получил массу информации, которую
еще необходимо переварить.
— Я замучил вас сегодня вопросами, вы уж извините. Не хотел бы больше
злоупотреблять вашим гостеприимством и откровенностью... Завтра у вас --
впрочем, уже сегодня — напряженный день. Да и мне выходить на работу,
потому разрешите поблагодарить за столь насыщенный и приятный вечер и
откланяться...
Артур Александрович бросил взгляд на часы и удивился.
— Да, скоро светать начнет, — сказал он со странным сожалением --
ему, кажется, не хотелось расставаться с прокурором, словно он спешил
выговориться, исповедаться.
"Что бы это могло значить? — мелькнула у Азларханова мысль. --
Минутная слабость? Расчет? Искреннее желание заполучить в деле надежного
союзника, для которого деньги не играют особой роли в жизни? Или он, как и
я, чует грядущий ветер перемен в общественной жизни и хочет сам подпалить
свой "театр" со всех сторон? Хлопнуть напоследок дверью?" Об этом еще
предстояло поразмыслить.
— Это вы извините меня, ради Бога, что заговорил вас. Я ведь знаю,
что вы живете в определенном режиме, а я сегодня лишил вас не только
прогулки, но и сна. Неделю назад, в первое наше знакомство, я заверял вас,
что мы будем всячески оберегать ваше здоровье, а сам, выходит, не держу
слова. Хотя я рад, что так вышло. Кажется, я никогда в жизни не был столь
многословен. Как говорят женщины: наболело...
Он опять глянул на часы:
— Сейчас уже почти утро. Вы отдыхайте, затем, как обычно, обед у
Адика, а после обеда я представлю вас на работе — к этому времени
подготовят ваш кабинет, я распорядился там кое-что изменить...
3
Он проспал почти до обеда, и крепкий сон восстановил его силы.
Принимая душ, Азларханов подумал, что, пожалуй, придется привыкнуть и к
ночной жизни, коли уж взялся выяснить истинные размеры айсберга и выявить
по возможности всех актеров уникального театра Шубарина.
Зная пунктуальность Шубарина, Амирхан Даутович спустился вниз в точно
назначенное время. Шубарин уже сидел за своим столиком и подливал помятому
после бессонной ночи Икраму Махмудовичу "Боржоми" в тяжелый хрустальный
бокал — чувствовалось, что Файзиев появился лишь минутою раньше, наверняка
зная, что застанет здесь своего компаньона. Перекинувшись с Шубариным
двумя-тремя фразами, Плейбой от обеда отказался и ушел отдыхать.
Глядя на Шубарина, никто бы не предположил, что у него за плечами
бессонная ночь, а до обеда он уже провел в трех местах планерки, посетил два
ремонтных завода и нанес визит в горисполком.
Ритуал обеда, похоже, тоже был выработан давно и носил деловой
характер: суеты не было, все чинно, размеренно, но в этой размеренности
чувствовался ритм, и Адик с ног не сбивался — он хорошо владел своим
ремеслом, не зря же ценил его Артур Александрович. На обед они затратили
ровно столько времени, сколько и в первый раз. Амирхан Даутович обратил на
это внимание — отныне он должен был свыкаться с ритмом жизни Японца.
Когда они поднялись из-за стола, прокурор увидел, что Ашот тоже в
зале, и обедал он за тем же столом, где и в прошлый раз. Видно, Артур
Александрович все, что мог, доводил до системы, до автоматизма, подвергал
все тщательному учету и анализу, ничто в его поступках не было случайным, и
это следовало учитывать, если задумал разобраться в конструкции его
системы...
— Давайте пройдемся до службы пешком — вам ведь вчера не удалось
погулять, — предложил Артур Александрович и подал знак Ашоту, уже
дожидавшемуся их в машине. "Волга", медленно вырулив на дорогу, тут же
уехала. — Это совсем недалеко, да и после обеда, пройтись не мешает.
Идти пришлось действительно недолго и не совсем туда, куда предполагал
Амирхан Даутович.
Они подошли к внушительному зданию бывшего рудоуправления.
Поднявшись по мраморной лестнице, Ликург увидел респектабельную,
золотом на граните вывеску: "Управление местной промышленности".
— Да, теперь это наше здание, — подтвердил не без гордости Шубарин,
заметив удивление прокурора.
В просторной приемной на втором этаже слева и справа располагались
кабинеты бывших руководителей рудоуправления. На одной массивной дубовой
двери, что слева, столяр прилаживал ярко начищенную бронзовую табличку:
"Азларханов А.Д.". На противоположной двери на такой же табличке значилось:
"Шубарин А.А.". Туда и пригласил своего юриста Артур Александрович.
"Помещение не по рангу. И тут наш "хозяин" пожинает, что не сеял", --
успел подумать Азларханов, переступив порог роскошного кабинета.
У Артура Александровича, видимо, день был расписан по минутам: он не
дал возможности ни толком разглядеть кабинет, ни порассуждать о нем, тут же
распорядился по селектору:
— Татьяна Сергеевна, будьте добры, пригласите ко мне тех, кому я
назначил на четырнадцать двадцать. — Обращаясь к прокурору, пояснил: --
Сейчас я представлю вас нашим главным специалистам, они помогут вам войти в
курс дела. Есть несколько неотложных исков по штрафным санкциям к
поставщикам, есть материалы, которые, на мой взгляд, стоит передать в
Госарбитраж; но таких дел мало, и у вас будет время спокойно ознакомиться и
со структурой, и с отчетной документацией. Если вам будет не ясно, эти
товарищи помогут разобраться.
Распахнулась высокая дверь с тамбуром, вошли двое. Первым Артур
Александрович представил Александра Николаевича Кима, а вторым — Христоса
Яновича Георгади. У каждого в руках было по три-четыре увесистые папки.
И главный бухгалтер, и главный экономист управления оказались людьми
преклонного возраста, чего Амирхан Даутович никак не ожидал. Не исключено,
что старый кореец застал еще времена нэпа, по крайней мере, имел о них не
книжное понятие, в этом можно было не сомневаться.
Георгади, судя по выговору, принадлежал к тем грекам, что приехали к
нам в страну в конце сороковых. Этот тоже, видимо, знал рыночную экономику
отнюдь не по учебникам, да и "Капитал" Маркса, наверное, трактовал несколько
иначе, чем предполагал автор.
И прокурор лишний раз убедился, что айсберг Шубарина, безусловно,
создан умом и потопить его будет непросто. В таком составе мозговой трест,
конечно, представлял силу, изощренную силу, — таких голыми руками не
возьмешь.
Вся церемония представления прокурора высшему совету управления заняла
не больше десяти минут. Оставив папки с документами для ознакомления новому
юристу, старики удалились, пообещав Амирхану Даутовичу всяческое содействие
в работе.
— У вас, я вижу, интернациональный коллектив, — не преминул заметить
Амирхан Даутович, надеясь, что хозяин кабинета несколько шире представит
своих главных специалистов.
Но Шубарин, видимо, в рабочее время редко пускался в пространные
разговоры, потому и ответил коротко:
— Видите ли, у меня несколько иной принцип подбора кадров, чем,
положим, в обкоме. Я не раздаю должности ни по номенклатуре, ни по связям,
тем более для меня не важен пятый пункт в анкете, то есть национальная
принадлежность, я подбираю людей по деловым качествам — иных критериев у
меня нет. И пусть моему бухгалтеру уже восемьдесят, я не променяю его и на
двух сорокалетних и мирюсь с тем, что он работает два-три часа, да и то не
каждый день.
Наверное, заметив, что юрист удивлен краткостью церемонии
представления, счел нужным добавить:
— Не удивляйтесь, что они ничего у вас не спрашивали. Они знакомы с
вашим досье, как и я, и я не один решал, пригласить вас на эту должность
или нет. Они знают, чем вы будете заниматься и чего мы от вас хотим. А
теперь я покажу ваш кабинет, и приступайте... с Богом...
Артур Александрович поднялся из-за стола, чтобы помочь Амирхану
Даутовичу перенести оставленные для него папки.
Столяра в приемной уже не было. Послеобеденное солнце било в окно,
надраенная табличка с именем сияла отражением. Привинчено было основательно,
на четыре медных шурупа. Надолго ли? — мелькнуло у прокурора. С Шубариным
шутки плохи!
А тот широко распахнул дверь:
— Добро пожаловать, — и пропустил Амирхана Даутовича в кабинет
первым.
Кабинет по размерам, по убранству походил на тот, из которого они
только что вышли, но там чувствовался стиль самого хозяина — он был строг,
официален, а этот как бы еще не имел лица.
Амирхан Даутович положил папки на двухтумбовый стол, крытый зеленым
сукном, и огляделся. И сразу же на боковой стене, как прежде у себя в
прокуратуре, увидел привычный рекламный плакат выставки Ларисы. Амирхан
Даутович невольно шагнул к стене и долго молча вглядывался в лукавое лицо
старика на ишачке, возвращающегося с базара с голубым ляганом. Неожиданное
волнение охватило бывшего прокурора; не оборачиваясь, он сказал:
— Спасибо, я тронут вашим вниманием. — Затем, возвратившись к столу,
спросил: — Интересно, кто занимал этот кабинет до меня?
Артур Александрович, поправляя белые сборчатые занавески, очень
красившие высокое окно, ответил:
— Икрам Махмудович. — Заметив удивление в лице Азларханова, пояснил:
— Нет, это не должно вас волновать. Он даже рад, что так вышло. Мне
кажется, он всегда тяготился соседством со мной. Он хотел иметь свою
приемную, собственную секретаршу. Человек он шумный, общительный, у него
всегда много народа — у меня же несколько иной стиль, и порою он чувствует
мое недовольство. Иногда, я догадываюсь, он не хотел, чтобы я видел и знал,
кто к нему приходит. Татьяна Сергеевна всегда на работе, даже если меня не
бывает здесь неделями, и он хотел уйти из-под такого контроля. Хотя я,
разумеется, знаю обо всех его делах, которые он проворачивает за моей
спиной.
— Например, если не секрет? — поинтересовался прокурор.
— Пожалуйста... Например, он завел свой частный таксопарк, купил
десять "Жигулей", и молодые люди денно и нощно левачат. С властями у него
проблем нет — его старший брат начальник областного ГАИ.
— Интересно, что же он с этого, кроме хлопот, имеет?
— Да вы знаете, немало. Ежедневно каждый должен выплачивать ему по
пятьдесят рублей — почти государственный тариф. Это из расчета трехсот
рабочих дней в году. Работал, не работал — это твое личное дело. И так в
течение трех лет, после чего машина отходит в собственность таксиста.
Поэтому все проблемы, связанные с ремонтом, эксплуатацией, резиной,
бензином, его не касаются — он вмешивается только в случаях скандала или
аварии.
— И водители с этим согласны?
— Еще бы! Условия выгодны для обеих сторон. Желающих сколько угодно!
Машина окупается и приносит доход в пять тысяч рублей уже на первом году, а
дальше в течение двух лет идет чистая прибыль — пятьсот рублей в день.
— Ну и хват! — невольно вырвалось у Амирхана Даутовича.
— Ну, я бы так не сказал, — ответил Артур Александрович. — Просто
он происходит из того рода, что правит в этой области, наподобие
Бекходжаевых, с которыми вы имели счастье столкнуться. И мне навязали его
уже на готовое. Хотя, конечно, он по-своему деловит, энергичен и годится для
реализации чужой идеи, но все-таки нас кормят сами идеи, а за реализацией у
нас дело не станет. Так что он не в претензии, что перебрался на третий этаж
и будет жить, как ему кажется, независимой от меня жизнью — в этом здании
места всем хватит. Он прекрасно понимает, что сегодня очень важно поднять
ваш престиж — и чем быстрее, тем лучше.
Обживайте кабинет, если нужно что-то изменить, добавить или убавить,
завхоз в вашем распоряжении. Чувствуйте себя в нашем управлении хозяином. Ну
а сейчас не буду вас отвлекать и откланяюсь. Если не забыли, мне предстоит
долгая дорога, чтобы вновь встретиться сегодня с прокурором Хаитовым; честно
говоря, жалею, что вас не будет рядом в машине, мы бы нашли о чем
поговорить. — И Артур Александрович направился к двери.
Уже взявшись за массивную ручку, он вдруг замешкался, вновь вернулся к
столу, к прокурору и его папкам.
— Как бы много мы ни говорили вчера с вами, да и сегодня тоже, я
все-таки не решился сказать вам главного. А главное, ради чего я привлек вас
к работе, заключается вот в чем... — Он помедлил.
— Я вас внимательно слушаю. Только разрешите, я сяду...
— Пожалуйста, — спохватился Шубарин. — Прошу вас... Видите ли, дело
вот в чем... Мы росли и развивались стремительно, и многие свои действия не
подкрепляли нормативными актами, приказами, отчасти от незнания, спешки,
случалось, и из-за низкой правовой культуры организаций и ведомств, которым
мы подчинены. Я не живу одним днем, и сегодня отсутствие каких-то
документов не беда, все легко уладить — в моем распоряжении могучий клан
Файзиевых. Но нужно смотреть дальше, вглубь, когда обстановка вокруг может
измениться. И я не хочу в той изменившейся обстановке отвечать за все один.
Вы поняли мою мысль?
Прокурор согласно кивнул.
— Я думаю, это справедливо, если каждый будет отвечать за себя. Я
хотел бы, чтобы такие юридические документы были составлены не только
касательно нашей внутренней жизни, их будет, конечно, более всего, но
чтобы, пусть и запоздало, появились юридические документы относительно
планирующих и контролирующих нас организаций, всех, кто стоит над нами. И
чем больше будет таких документов и организаций, с нами связанных, тем
лучше. Если вы подготовите такие документы, где — конечно, скрытно — будут
отражены наши интересы и ответственность каждого, без особого труда и
проволочек тут же проведу их в жизнь.
Шубарин испытующе посмотрел на прокурора — осознал ли тот, чего от
него хотят, и уловил понимание в его внимательных глазах.
— Я хочу отвечать только за себя, — жестко заключил он. — И не
желаю, чтобы мои прегрешения перед законом тянули на самую суровую меру
наказания. Вот для чего, если откровенно, мне понадобились ваши знания,
опыт и авторитет. — Сказав это, Артур Александрович решительно направился к
двери...
Азларханов успел отметить, что этот краткий монолог не был монологом
испугавшегося человека, — скорее, знающего, чего он хочет, далеко наперед
рассчитавшего свои ходы.
Оставшись один, Ликург еще раз оглядел свой новый кабинет, заглянул в
пустой сейф, обратив внимание на сложную систему запоров, подошел к окну.
Окна выходили на площадь; внизу, у подъезда, машины Ашота уже не было.
Амирхан Даутович перебрал восемь папок, лежавших на столе, как бы
раздумывая, с которой начать. Он прекрасно понимал, что уже в ближайшую
неделю необходимо выдать какой-нибудь документ, и эта бумага должна была
поднять его авторитет и в глазах Шубарина, и в глазах двух глав
...Поділитися у соцмережах
