Жанр: Боевик
Пешие прогулки
...го Якова Наумовича
мучиться в приемной, а сам уходил гулять по дождливой Москве. Главное, он
знал, где сидит очередной хапуга, взлетевший так высоко.
Удачей посчитал Амирхан Даутович и то, что Кравцов, на контакте с
которым настаивал Шубарин (наверняка главная причина его командировки в
Москву), находился в отпуске. Хотя, узнав уже тут, на месте, что его давний
товарищ по аспирантуре стал прокурором одного из районов Москвы, он отметил
для себя, что при случае просто обязан спросить, какие у Кравцова в этот
период находились в производстве уголовные дела, потому что они наверняка
переплетались с интересами если не самого Японца, так его московских коллег,
и, если копнуть глубже, обнаружатся новые источники сырья, оборудования,
новый круг высоких покровителей.
В сутолоке дел, неотвязных раздумий о действиях, которые ему следует
предпринять, прокурор совсем забыл о новоселье, назначенном на последнюю
субботу октября. Выручил его Яков Наумович... Однажды вечером, когда
оставалось снять мерку с двух-трех самых неуловимых клиентов, Яков Наумович
заявился в номер, как обычно, нагруженный коробками, ящиками, свертками.
Дело в том, что каждый, с кого снимали мерку в гостинице, не уходил с
пустыми руками — такова давняя традиция, объяснил Гольдберг. Каждому
выдавали набор коньяка или дорогого виски, банку икры килограмма на
полтора, хорошей колбасы и другие деликатесы, и все это Яков Наумович
периодически привозил откуда-то в номер. Укладывая продукты в холодильник,
Яков Наумович спросил:
— А когда же, Амирхан Даутович, мы продукты для вашего новоселья брать
будем?
Но Азларханов не растерялся — такая забывчивость могла оказаться
чревата последствиями:
— Извините, Яков Наумович, я думал, что вы распорядитесь на этот счет,
как только закончите свои дела. Я готов хоть завтра поехать с вами, заодно и
подскажете, что следует взять — я слабо разбираюсь в деликатесах.
— А разбираться и не надо, Артур Александрович дал мне список, что
нужно взять, а если появится что-то стоящее, не учтенное шефом, так на
складе и без нашего напоминания упакуют — они знают вкус Шубарина.
Возвращаясь опять же поездом "Узбекистан", Амирхан Даутович мысленно
поблагодарил Гольдберга за его нелюбовь к самолетам — дорога давала
возможность осмыслить свое положение и принять окончательное решение. Тянуть
дольше не имело смысла. Теперь, включая московские связи, он знал
достаточно, чтобы попытаться отбуксировать айсберг куда следует. Ему нужно
было два-три спокойных дня, чтобы привести бумаги в порядок, изъять из
старых годовых отчетов управления несколько странных ведомостей на
зарплату, где фигурировали любопытные фамилии, и — отбыть в Ташкент, а
может, даже в Москву — это тоже следовало просчитать.
То, что в Москву его отпустили без сопровождения Коста, говорило о
доверии Шубарина, хотя Амирхан Даутович допускал мысль, что могли наблюдать
за ним и в столице; "хвоста", правда, он не замечал ни в ресторане, ни гуляя
по улицам, впрочем, он и повода для тревоги не давал. Что ему хотелось
узнать о московских связях, он узнавал, не выходя из номера в "Советской",
благодаря Гольдбергу. Определился теперь для него и срок исчезновения: это
должно было случиться до новоселья, может, в канун его, а может, даже в
субботу, в назначенный для гостей день.
Разрабатывая свой последний план, Амирхан Даутович понимал, как не
хватает ему помощника, даже просто человека, которому бы он доверял, может,
тот отвез бы его в Ташкент или сразу в аэропорт, заранее позаботился о
билете, чтобы прибыть прямо к самолету. Но сколько ни перебирал в памяти
знакомых, довериться никому не мог — слишком многим он рисковал. Да и
опекали его уж очень старательно.
И опять выручила дорога... Под мерный стук колес он вспомнил: Коста
как-то обмолвился, что Джураев уже стал подполковником и возглавляет
угрозыск одного из районных отделений Ташкента. Упомянул Коста Джураева
потому, что тот, оказывается, лично взял в прошлом году его сокамерника по
последней отсидке, взял на какой-то тайной "хате". "Заколдованный ваш друг,
— мрачно пошутил тогда Коста, — ни пуля его не берет, ни нож. Сколько на
него покушений было, другой давно бы уже оставил такую рискованную работу, а
этот только злее и хитрее становится".
Может, следовало при первой возможности связаться с Эркином и вызвать
его с машиной в "Лас-Вегас", в какое-нибудь укромное место. У Джураева вряд
ли сумеют отбить его, даже если и попытаются. Он и поймет сразу, с первых
слов, и наверняка подстрахуется как следует, зная, что бывший прокурор зря
паниковать и сгущать краски не станет — не одно совместное дело у них за
плечами. "Что ж, это тоже вариант, и пусть останется на всякий случай в
резерве, — решил Амирхан Даутович. — Если не удастся исчезнуть тихо, чтобы
выиграть время".
Прибыли они в Ташкент утром, встречал их на перроне Ашот. Когда они
вышли на привокзальную площадь и подошли к стоянке для частных машин,
увидели белоснежный "мерседес" — возле толпился любопытный народ.
— Как же Икрам Махмудович доверил тебе, лихачу, такую красавицу? --
спросил Яков Наумович, когда они отъехали.
— А он и не доверял, — мрачно ответил Ашот. — Файзиев сам приехал
вас встречать — Артур Александрович велел, а я его сопровождаю на всякий
случай. Зашел он в Госплан с какой-то бумажкой, думал, на минуту, а вышло на
час, я и поехал за вами на вокзал, время поджимало; заберем его — и домой.
А машина — класс, картежники дают за нее Икраму уже сто двадцать тысяч, да
разве деньги ему нужны, он и так не знает, куда их девать. Артур
Александрович обещал и мне достать, как только я деньжат поднакоплю.
У Госплана уже дожидался их Плейбой — он и сменил Ашота за рулем.
Только вырвались за город, стрелка спидометра пошла гулять за цифрами
120-140. Яков Наумович съязвил не без тревоги:
— Я думал, у нас один Ашот лихач, оказывается, и вы грешны, Икрам
Махмудович?
Файзиев, улыбаясь, ответил:
— На такой машине грех плестись вслед "Жигулям", к тому же я спешу к
столу. Артур Александрович, если не запамятовали в Москве, не любит, когда
опаздывают.
Ашот, подлаживаясь под голос Файзиева, добавил:
— Обед — дело святое...
И все засмеялись, зная, что Икрам Махмудович пропустит что угодно,
только не застолье.
К "Лидо" подъехали вовремя: Шубарин с Джиоевым стояли у подъезда,
словно предчувствовали, что машина Плейбоя вот-вот вынырнет из-за угла.
Пока возвращавшиеся из столицы обменивались с Артуром Александровичем
приветствиями, расспросами о здоровье, самочувствии, о впечатлениях от
Москвы, Коста с Ашотом быстро подняли чемоданы, сумки, коробки наверх и
отогнали машину во двор ресторана.
Сели за стол как обычно — с последними звуками городских курантов,
отбивших два часа пополудни.
Шубарин расспрашивал о поездке больше Гольдберга, наверное, желая
разговор с Амирханом Даутовичем провести наедине.
Выпили бутылку шампанского, чего обычно среди дня Шубарин никогда себе
не позволял. Он сам попросил эту бутылку у Адика, неожиданно сказав:
— Я рад видеть всех вместе за столом, знаете, такие суматошные недели
выпали, вы даже не поверите — ни разу за это время и не погуляли. Хотя
поводов хватало... На прошлой неделе получали по итогам третьего квартала и
за девять месяцев года два переходящих Красных знамени — одно областное,
другое республиканское. Ну а ваш приезд мы, конечно, не должны оставить без
внимания — не едиными делами жив человек. Давайте вечером соберемся в
банкетном зале и отметим два события сразу: и награждение нашего управления,
и возвращение наших товарищей из Москвы. Икрам Махмудович, успеют на кухне
часам к восьми организовать все как следует?
Файзиев, что-то лениво дожевывая, сказал:
— Куда они денутся? Это я беру на себя.
— Ну вот и хорошо, договорились, значит. — И Артур Александрович,
обернувшись к Гольдбергу, спросил: — Надеюсь, и наши москвичи чего-нибудь
вкусненького к столу не забудут?
— Конечно, конечно, — поспешил заверить Яков Наумович. — Мы много
чего привезли, хватит и на новоселье Амирхана Даутовича, и на сегодняшний
вечер, я ведь тоже помню о традиции: после Москвы — застолье.
4
После обеда Артур Александрович уехал с Гольдбергом в цех — у них были
срочные дела, а Амирхан Даутович остался в гостинице. Уходя, Шубарин
сказал, что о поездке они поговорят как-нибудь на днях, в более спокойной
обстановке. Азларханов поднялся к себе, номер оказался тщательно убранным,
проветренным, на столе стояли свежие цветы и фрукты. Расхаживая по комнате,
он машинально дернул дверцу холодильника, и сразу понял, что Адик был
предупрежден о его приезде. Да, Шубарину во внимании к ближнему трудно было
отказать. Он еще долго стоял у большого окна, выходящего на площадь,
хотелось пойти сейчас же в управление и приняться за дела, как решил в
дороге, но такого рвения проявлять не следовало — энтузиазм мог и
насторожить кое-кого... Потом он задумался о предстоящем банкете. Ему
необходимо было, чтобы старички Ким и Георгади оказались на вечере. Надо
было задать каждому из них несколько вопросов в неофициальной обстановке --
на работе к ним с такими вопросами трудно было подступиться; а главное,
после обильного застолья они всегда дня два не выходили на работу. Ему и
нужны были эти два дня — в бухгалтерии и в плановом отделе уже привыкли,
что юрисконсульт то и дело требует разные документы.
Вечер предстоял нелегкий, да еще после дороги, и Амирхан Даутович решил
отдохнуть, но какое-то внутреннее напряжение не позволяло расслабиться.
Предчувствие развязки не давало покоя: он заметил, что пошаливает не только
сердце, но и нервы — это ощущение оказалось для него внове, он всегда
считал, что владеет собой. Это открытие он посчитал своевременным, обидно
было бы в самом конце срезаться на каком-нибудь пустячке, а о том, что здесь
никому не доверяют до конца и промахов не прощают, он знал.
"Будет ли сегодня на званом ужине Адыл Хаитов?" — мелькнула вдруг
неожиданная мысль. Необходимо быть готовым и к такому варианту и попытаться
дать понять тому, что он тоже хочет с ним встречи. И будут ли его сегодня
так же тщательно стеречь, как в прошлый раз, когда их ни на минуту не
оставляли наедине? И вдруг его осенило, что он должен сделать. Прокурор
подошел к столу и написал короткую записку: "Мне кажется, вы хотели мне
что-то сказать?" Он уже знал и как передаст ее: единственный, с кем он
обнимался при встрече, — Хаитов, остальное дело техники. Записка никак его
не компрометировала. В случае провала он нашелся бы, что ответить, зато в
случае удачи становилось ясно, что они единомышленники. Решение это ободрило
Амирхана Даутовича: получить помощь Хаитова на последней стадии его
деятельности в синдикате было бы очень кстати.
В раздумье прошли послеобеденные часы, отдохнуть, как хотелось, так и
не удалось. В назначенное время раздался стук в дверь. Амирхан Даутович,
сунув записку в кармашек пиджака, поспешил открыть. На пороге стоял Коста
— судя по парадному костюму, он и сегодня получил приглашение за стол.
В банкетном зале на этот раз оказалось многолюднее, чем при поминках,
да и выглядел он как-то официальнее; может быть, этому способствовали два
больших знамени в углах и множество цветов, опять в высоких хрустальных
вазах. Наверное, это все же реквизит управления для торжественных случаев,
решил Амирхан Даутович. Он попытался разглядеть в толпе гостей прокурора
Хаитова, но быстро понял, что Адыла Шариповича нет. Зато среди приглашенных
он увидел работников обкома профсоюза, людей из горкома и горисполкома.
Артур Александрович опять сочетал личные и производственные интересы,
устраивал под легальным предлогом богатую пирушку для чиновников среднего
ранга, без которых, как упоминал Гольдберг, дел не провернешь.
Обычной оказалась сегодня сервировка стола, не было голубого хрусталя и
серебряных приборов — то ли времени не хватило, то ли Шубарин посчитал, что
на этот раз сойдет и так, хотя любитель столового серебра Георгади и его
непременный друг Ким занимали свои привычные места в зале. Зато куда плотнее
оказался заставлен стол спиртным и закусками — видимо, Японец хорошо знал
аппетиты среднего "лас-вегасского" аппаратчика. Что и говорить, Шубарин на
застолье не экономил; щедро выставили и московские деликатесы — в этом,
видимо, и состояла приманка для таких далеко не голодных людей.
Артур Александрович, как обычно, занимал свое председательское кресло
за столом. На этот раз, словно открещиваясь от происходящего, сразу
предоставил слово человеку из профсоюзов, и эстафета скучных тостов стала
переходить от одного чиновника к другому. Слушая поднаторевших в публичных
выступлениях людей, краснобаев дубовых трибун, Амирхан Даутович впервые
ужаснулся косности, казенности их языка. Хотя в то же время он замечал
восторг иных за столом, в глазах читалась: "Во дает, мне бы так, начальником
бы стал!" И тут он сделал открытие: это был особый кодовый язык
провинциального начальства, номенклатурных работников, только овладев им,
можно было на что-то претендовать. От такого открытия стало веселее, и он
уже с некоторым интересом выслушивал очередную бессмысленно-напыщенную
речь, состоявшую сплошь из казенных клише, дежурных фраз наскоро
сколоченных передовиц, — чтобы такое наговорить, действительно надо было
обладать специфическим талантом.
Амирхан Даутович не удержался и шепнул соседу:
— Вы что-то изменили своему театру одного зрителя, решили попробовать
своих актеров на массовом? Тут камерным театром и не пахнет.
Шубарин понял его сразу, потому что выступления к тому же состояли
сплошь из дифирамбов мудрому руководителю местной промышленности и его
верному помощнику; правда, нашлись дальновидные льстецы, провозгласившие
здравицы и в честь юрисконсульта.
Так они и сидели с Шубариным, перебрасываясь репликами и потешаясь.
Артур Александрович заключил негромко:
— Пусть говорят... Им так нравится держать речь за хорошо накрытым
столом, чувствовать себя причастными к успеху большого коллектива, которому
они якобы указывают путь в тумане, кормчие этакие. В конце вечера по
традиции Икрам Махмудович раздаст каждому по конверту, а тому, кто хвалит
его больше других, наверняка добавит еще из своих. Впрочем, повода для
огорчений не вижу, через полчаса, может, через час, когда пропустят еще по
три-четыре рюмки прекрасной водки особого разлива, что привезли вы из
Москвы, спесь, чиновничье высокомерие слетит с них, и они снизойдут до нас и
заговорят нормальным человеческим языком, если он у них еще не
атрофировался.
И впрямь, через час чиновничий пыл и красноречие угасли — водка и
вино сделали свое дело, да и тосты перешли к другим людям. На этот раз слово
предоставили даже Коста и Ашоту, скромным труженикам управления, как
рекомендовал их Икрам Махмудович.
Дальше время побежало быстрее, веселее, полетели над столом шутки,
смех и опять же, как в прошлый раз, стали заглядывать из большого зала
друзья и приятели Шубарина и Файзиева.
Чинности, строгости в этот раз не было — за столом с самого начала
сидели кучно, разные люди невпопад, а теперь в разгуле тем более все
смешалось. Амирхан Даутович уже успел задать свои вопросы и Киму, и
Георгади, понял, что Адыл Шарипович сегодня здесь не появится, и хотел,
сославшись на усталость с дороги, попрощаться с одним Шубариным и незаметно
уйти, как вдруг подошел Адик и сказал шепотом Артуру Александровичу, что
его требует к телефону Заркент, сам Первый. Шубарин удивился и, не скрывая
волнения, сказал Азларханову:
— Пожалуйста, не уходите, наверняка что-то стряслось, может, ваша
помощь понадобится — не тот человек Первый, чтобы по пустякам разыскивать
меня в гостиницах.
В зал Шубарин уже не вернулся, а минут через десять Амирхана Даутовича
вызвал из-за стола Адик и попросил, чтобы он поднялся на третий этаж.
Артур Александрович нервно расхаживал по своему просторному номеру --
и без слов было ясно: случилось что-то из ряда вон выходящее. Но, увидев
юрисконсульта, Шубарин сразу взял себя в руки — видимо, сработал в нем
рефлекс: никогда и никому не показывать слабости.
— Да, звонил сам, и действительно ЧП. В Нукусе час назад умер первый
секретарь ЦК...
— Не может быть, я только в половине восьмого смотрел по телевизору
программу новостей — ни о чем таком не сообщали! — невольно вырвалось у
бывшего прокурора.
— Никакой информации не будет еще три дня! — жестко перебил Шубарин.
— Вы отдаете себе отчет, кто умер? Кандидат в члены Политбюро, хозяин одной
из мощнейших республик. Тут ко многому нужно подготовиться, и не только к
похоронам, главное — к внеочередному пленуму, где будет решаться вопрос о
преемнике. Моего из Заркента наверняка предупредили одним из первых --
все-таки ходил в любимчиках, он теперь лихорадочно считает варианты и
заручается поддержкой верных людей, чтобы заполучить этот пост.
— Первого секретаря ЦК? — удивился Азларханов, не веря своим ушам.
— А почему бы и нет? Он управляет крепкой областью... да он и не
скрывал от меня своих честолюбивых замыслов стать когда-нибудь хозяином в
Узбекистане. И почему ему не попробовать, не воспользоваться неожиданно
выпавшим шансом? Поэтому через три часа я должен быть в Заркенте — там в
аэропорту уже дожидается наготове самолет. Без меня он не полетит в Нукус. В
этот ответственный час, как он сказал, самые верные и надежные люди должны
быть рядом с ним. У меня к вам просьба: пока я обзвоню кое-кого в Ташкенте,
соберусь с мыслями, пожалуйста, поезжайте в управление, откройте сейф в моем
кабинете, там лежит знакомый вам кейс, набейте его деньгами и приезжайте
сюда. Вот вам ключи, Ашот уже внизу в машине.
Амирхан Даутович не спеша, пытаясь осмыслить ситуацию, спустился вниз.
Машина с работающим мотором стояла у подъезда, и как только он сел, рванула
с места — видимо, Ашот уже был в курсе происходящего. Они быстро поднялись
на второй этаж в управлении, шофер остался в приемной, а Амирхан Даутович
направился в кабинет — до самого последнего момента он предполагал
какой-то подвох в затее с сейфом и деньгами. Но все оказалось так, как
сказал Шубарин.
В сейфе лежал пустой "дипломат", а в глубине на верхней полке высились
аккуратные стопки денег в банковской упаковке, одни сторублевые купюры.
Видно, Шубарина на это подталкивал объем хранилища. Амирхан Даутович
раскрыл "дипломат" и тщательно, как детские блоки конструктора, стал
укладывать твердые пачки денег. Кейс по размерам был словно рассчитан на
сторублевки, а Азларханов укладывал не считая, сколько влезет. Видимо,
Японец, как некогда его отец, рассчитавший размеры-коробки для сотни
пластмассовых шариковых ручек, знал без подсчета, сколько банковских
упаковок помещается в его щегольском чемоданчике.
Закрыв кейс, прокурор вышел в слабо освещенную приемную, и они молча
спустились вниз. Вся поездка заняла минут десять, не больше.
Когда они с Ашотом поднялись в номер, Артур Александрович складывал в
чемодан стопку рубашек, он даже не глянул на "дипломат", который Амирхан
Даутович продолжал по рассеянности держать в руках.
— Спасибо, — сказал Шубарин на ходу, — бросьте его на диван, не
обрывайте себе руки, вам вредно поднимать тяжести. — Он защелкнул замок
чемодана. — Ну вот, я и готов. Может так случиться, что я позвоню вам,
если понадобятся деньги. Поэтому ключ от сейфа пусть останется у вас. За
деньгами могут приехать только Коста или Ашот. А теперь давайте прощаться, и
пожелайте нам удачи, в случае успеха пост министра будет у нас уже в будущем
году. Коста и Ашота я забираю с собой, не исключено, что и для них найдется
работа, — может, придется сдерживать ретивых конкурентов нашего секретаря
из Заркента. — И Артур Александрович, попрощавшись с Амирханом Даутовичем,
вышел из номера.
Азларханов спустился вниз проводить их до машины, и как только "Волга"
рванулась с места, он не спеша вернулся в банкетный зал, как они и
уговорились с Шубариным. Сообщение следовало хранить в тайне даже от Икрама
Махмудовича.
Часа через два, попрощавшись со всеми гостями, которые намеревались
вместе с Плейбоем поехать еще куда-то продолжить вечеринку, прокурор
наконец-то поднялся к себе в номер. Он долго стоял у большого окна, не
включая света. Внизу, у "Лидо", в белый "мерседес" набивалась разгулявшаяся
компания — пьяный смех, вскрики, обрывки разговоров доносились до
четвертого этажа, но Амирхан Даутович всего этого не видел и не слышал --
его мысли были о другом.
"У секретаря из Заркента сегодня свой шанс, у меня свой!" Но вдруг,
повторив эту мысль вслух, усмехнулся иронии судьбы: друг Шубарина метил на
место первого секретаря ЦК, а Амирхан Даутович, имея документы на руках,
вряд ли мог гарантировать ему жизнь даже в кутузке — по всем статьям тот
тянул на исключительную меру.
Но сегодня думать больше ни о чем не хотелось — время раздумий и
сомнений кончилось, и он пошел спать. Наверное, оттого, что он не мучился
больше неопределенностью, спал крепким глубоким сном и проснулся чуть позже
обычного, но с ясной головой и легкостью в теле. Ощущал он какую-то
собранность и приподнятость и, принимая душ, даже насвистывал давно забытую
мелодию, чего с ним давно не случалось.
Завтракал один — Плейбой, наверное, как всегда после загулов,
объявится к обеду. Отсутствие Файзиева тоже обрадовало, иначе пришлось бы на
ходу что-нибудь сочинять по поводу срочного отъезда Шубарина; он еще не
решил, стоит ли сообщать о подлинных причинах, сорвавших Японца из-за стола.
На службу он немного опоздал, зашел по пути в универмаг и купил
"дипломат", конечно, не такой роскошный, как у Коста и Шубарина, но он
вполне его устроил. Как он и предполагал, ни Ким, ни Георгади не вышли на
работу, и Амирхан Даутович, едва войдя в кабинет, затребовал к себе старые
подшивки бухгалтерских отчетов. Он уже знал, где, в каких папках подшиты
интересующие его ведомости, и, отыскав, не стал тратить времени на
переписку, а аккуратно вырезал их и сложил в "дипломат", где уже
находились его юридические исследования, к которым он не притрагивался с
того дня, как познакомился с артельщиками.
"Дипломат" быстро заполнялся разными бумагами, выписками, приказами,
которые Амирхан Даутович загодя отметил в делах, а сейчас, возвращаясь к
ним по второму кругу, просто изымал их. Отыскивая какую-то бумажку, бывший
прокурор наткнулся в столе на диктофон, который толком не использовал, хотя
оценил его достоинства сразу. И вдруг он представил себя исповедующимся
перед незнакомым человеком; картина эта не совсем понравилась ему, и он
решил сделать это сейчас, наедине с собой, настроение у него было самым что
ни на есть исповедальным. Он зарядил новую кассету и стал потихоньку, не
спеша наговаривать события своей жизни с того давнего августовского дня,
пять лет назад, когда убили его жену. Девяносто минут пролетели незаметно,
он не успел даже добраться до бюро обкома, где Бекходжаевы лишили его
должности прокурора. К двум часам он успел записать еще одну кассету, и в
ней не дошел до знакомства с Шубариным, хотя рассказывал о событиях, уже
происходивших в "Лас-Вегасе".
Время от времени он останавливал диктофон и подолгу сидел в раздумье,
потому что всплывала неотвязная мысль: куда бежать? В Москву или в Ташкент?
Но однозначного ответа пока не находил. На обед он пешком отправился в
"Лидо". Икрам Махмудович уже был за столом, он наверняка надеялся встретить
тут Шубарина, но, увидев Амирхана Даутовича, пришедшего одного и с заметным
опозданием, спросил:
— Куда вчера исчез с банкета Японец со своими головорезами?
Азларханов внимательно посмотрел на Файзиева, бывшего с похмелья не в
духе, и подумал, что есть резон открыть ему тайну, потому что в таком случае
он избавлялся от общества Файзиева по меньшей мере до конца дня, а больше
времени ему и не требовалось.
— Это позвольте спросить, где вас носит с утра? У меня экстренное
сообщение.
— В чем дело? Какая новость? — туго соображая, спросил Файзиев.
— Новость чрезвычайная, только возьмите себя в руки. Вчера в Нукусе в
инспекционной поездке умер первый секретарь ЦК республики Рашидов.
— Как умер? — Файзиев вскочил с места.
— Сядьте. Во-первых, не кричите — новость пока не для всех. А умер
просто, как все люди, бессмертных не бывает, говорят — инфаркт.
— Теперь ясно, куда смылся Шубарин! — зло процедил Файзиев. --
Побежал под знамена Заркента: труба в дорогу позвала! Наверное, честолюбивый
коротышка из Заркента хочет попытать свой шанс, и Шубарин со своей мафией
ему понадобился! — Он вытер взмокший от волнения лоб. — А наши дураки
ничего не ведают — я ведь с ними с утра похмелялся. Скоты, только бы жрать!
Спасибо, Амирхан Даутович, за откровенность, я ведь понимаю, что Японец
наказал вам держать это в тайне от меня. А сейчас я должен поторо
...Поділитися у соцмережах
