Жанр: Боевик
Пешие прогулки
...ч с поднятой рукой вдруг
стал медленно валиться на него.
Капитан подхватил его, не давая упасть, и крикнул дежурному:
— Срочно "Скорую"! — И добавил вдогонку: — Спецсвязь с Ташкентом на
этот телефон! — А сам, сунув под голову прокурора чужой чапан, осторожно
уложил его на полу.
Вместе со "Скорой" из районной больницы, наводившейся рядом, во двор
милиции ворвалась и толпа, но дежурный по приказу Джураева пустил в здание
только должностных лиц, которых в такой поздний час оказалось неожиданно
много. Тут же раздался звонок из Ташкента по спецсвязи.
— Это капитан Джураев, — докладывал розыскник. — Убийц я задержал,
подробности через час-полтора в Ташкенте. А сейчас немедленно свяжитесь с
санитарной авиацией и вышлите к нам в район самолет — десять минут назад у
областного прокурора случился тяжелый инфаркт.
— Зачем самолет, можно к нам в районную больницу, можно в областную,
— сказал полковник Иргашев, как только Джураев положил трубку. Держался он
теперь куда увереннее, чем днем.
Джураев внимательно оглядел полковника, словно чувствовал, что впереди
предстоит им еще долгая борьба, и медленно ответил:
— Ни у вас, ни в области я прокурора не оставлю, передам с рук на
руки врачам в Ташкенте.
Глава II. ЛАРИСА
Заканчивая третий курс, Амирхан одолел "Римское частное право" и труды
Ликурга о государственном устройстве — в подлиннике, специально для этого
выучив латынь. "Римское право" изобиловало цитатами, изречениями философов и
поэтов, так что, увлекаясь интересной мыслью, он открыл для себя античную
литературу, древних мыслителей и историков — одна ниточка тянула за собой
другую. Книжного бума не было еще и в помине, в университетской читалке он
без всякой очереди получил три тома "Опытов" Монтеня, а Плутарха, Цицерона,
Фрейда, Шопенгауэра приобрел в букинистических магазинах для своей будущей
личной библиотеки. Жизнь в детдоме и служба на флоте приучили его к строгому
распорядку, но даже в расписанных наперед по часам неделях ему теперь не
хватало времени на многое.
Основное время, конечно, "съедала" учеба; о том, чтобы повышать свой
культурный уровень (как тогда выражались) за счет занятий, не могло быть и
речи, первоначально поставленная цель — окончить университет с отличием --
не отменялась даже тогда, когда он принял и другую — личную систему
самообразования. Столь напряженная программа (да к тому ж еще и приходилось
подрабатывать на грузовом дворе), конечно, лишала его отдыха, достаточного
общения со сверстниками, не давала ему полноты ощущения студенческой жизни,
университетской среды. Он сам понимал это, но распыляться все же не стал;
временно лишая себя приятных сторон жизни — общения, спорта, частых в те
годы студенческих пирушек, даже свиданий, он не поступился главным --
учебой и своей программой культурного самообразования.
Кто знает, не потому ли он был неожиданно для себя щедро вознагражден:
единственный из выпускников курса он получил целевое направление в
московскую аспирантуру. Это сейчас легко, без особого трепета произносятся
слова: столица... Москва... А в те годы от этих высоких слов дух
захватывало, голова кружилась — Москва! Три года в Москве! Как он
радовался, и как ему завидовали, как его поздравляли! Пожалуй, теперь этого
не понять нынешним студентам — у них какие-то иные радости, не во всем
ясные Амирхану Даутовичу.
Три года в Москве пролетели для Азларханова одним счастливым днем,
мелькнули как что-то нереальное, фантастическое, словно не с ним и не в его
жизни это все происходило. Да и как же иначе! Аспирантская отдельная
комнатка в новеньком, только что сданном доме аспирантов, с новенькой
мебелью и даже холодильником, показалась Амирхану верхом роскоши, а
аспирантская стипендия после студенческой целым состоянием. А Москва! Он
готов был до полуночи бродить по улицам и, пожалуй, за три года исходил ее
почти всю пешком. У него была карта Москвы, по которой он прокладывал себе
маршруты, а уж в особо примечательных местах он побывал на первом же году
жизни в столице. Вот где пригодилось его умение распоряжаться своим
временем! Учеба его не очень затрудняла; в те годы, как-то поверив в себя,
он начал печатать в специальных юридических журналах статьи, и гонорары
казались ему непомерно завышенными.
Тогда было не так трудно попасть в любой театр, на выставку, в музеи,
было бы желание; сложнее, правда, на вечера поэзии, необычайно популярные
тогда в Москве, но он умудрялся не однажды бывать и в Политехническом музее,
где чаще всего проводились такие вечера, и даже в Доме литераторов на улице
Герцена. Когда он познакомился с Ларисой, учившейся на факультете
искусствоведения в театральном, он даже одну зиму частенько заглядывал в
модное кафе "Синяя птица", неподалеку от площади Маяковского, где день
играл саксофонист Клейбанд, а день гитарист Громин со своими небольшими
оркестрами; в кафе приходили послушать игру именно этих виртуозов.
А еще Лариса, заядлая любительница коньков, приохотила его к катку.
Какое это чудо, волшебство — залитый светом и музыкой сверкающий лед,
медленно падающие снежинки, смех и улыбки, улыбки кругом. Неужели этот
высокий молодой человек в белой щегольской шапочке, лихо режущий лед на
поворотах катка на Чистых прудах, — он, вчерашний детдомовец, сегодняшний
аспирант Института государства и права Амирхан Азларханов?..
...Амирхан Даутович часто видит эти давние зимние вечера на Чистых
прудах, юношу в белой шапочке, медленно кружащего в танце изящную девушку
в лиловом костюме, отороченном белым пушистым мехом, которую иные принимают
за балерину, и это ей льстит, она так грациозна на льду, так легка, что
кажется, тут уж не коньки, а пуанты. Амирхан Даутович пытается увидеть лицо
юноши, заглянуть ему в глаза, понять, ощутить, насколько он был тогда
счастлив, но это ему не удается. Кружится и кружится пара, лицо
зеленоглазой девушки в лиловом, румяной от мороза, он хорошо видит — и
смеющимся, и улыбающимся, и грустным, но юноша так и не поворачивается к
нему лицом. И вдруг, когда, казалось, мысли и воспоминания его отвлеклись от
Москвы, Амирхан Даутович припомнил, как однажды они с Ларисой были в старом
Доме кино на улице Воровского.
В Доме кино он оказался впервые. Билеты достала Лариса — были у нее
какие-то влиятельные родственники, связанные с миром искусства, и оттого
иногда им удавалось бывать и на премьерах.
Тогда в Доме кино случился не то просмотр нового фильма, не то какая-то
предфестивальная программа — картина оказалась французской; название
Амирхан запамятовал, а вот режиссера помнил — Бюффо, из авангардистов
французского кино. Фильм оставил двойственное впечатление. И смятение
вызвало даже не содержание картины, а заложенная в ней неожиданная мысль;
Амирхан Даутович и сейчас отчетливо помнил все, до последнего кадра.
...На Северный вокзал Парижа приезжает, опаздывая к отправлению
экспресса, герой фильма. Рискуя жизнью, он успевает-таки, порастеряв вещи,
вскочить в последний вагон трогающегося состава. По ходу фильма становится
ясно, что опоздать герой никак не мог — это была бы не только его личная
катастрофа, но и катастрофа многих, вольно или невольно связанных с ним
людей, и без этого вообще не могло быть фильма. Реалистический, жесткий
фильм, со страстями, с назревающей к финалу трагедией. Зал, замерев от
волнения, следит за судьбой не только главного героя, но и других
персонажей, с которыми уже сжился за час экранного времени. И вдруг в
момент кульминации, когда должна бы наступить развязка, вновь возникают
первые кадры фильма, и вокзал, и герой, молодой, каким он был в начале
фильма, пытающийся догнать уже знакомый зрителям поезд; на этот раз герой
не догоняет и остается на перроне с чемоданами в руках. И начинается
совершенно иная история, с новыми персонажами, правда, изредка появляются и
те, которых зритель уже знает и к которым успел привыкнуть, из-за которых
волновался, но в новом фильме они, увы, мало значат в судьбе главного героя.
И дело не в том, что, успев на поезд, он оказался более счастлив, удачлив, а
опоздав, потерял себя, потерпел жизненный крах, — нет, такого сравнения
режиссер вовсе не пытается делать. Вторая часть, вторая версия жизни героя
оказалась не менее сложной и интересной, чем первая, она и волновала не
меньше, чем первая. Но волею судьбы из-за минутного опоздания это была уже
другая жизнь, другая судьба, а всего-то, казалось, герой вошел не в ту
дверь. Вот тогда-то Азларханов впервые подумал: ведь и в его судьбе не было
бы ни Москвы, ни Ларисы, ни юрфака университета, ни аспирантуры, уйди он
при демобилизации со всеми в торговый флот, в рыбаки или в китобои.
Как бы сложилась тогда его жизнь? В ту пору он, счастливый, видевший
впереди только успех, продвижение, служение делу, к которому тянулась душа и
сердце, не пожалел ни о рыбацких сейнерах в холодной Атлантике, ни о
раздольной моряцкой жизни, и Ларисе, конечно, о такой неожиданной проекции
фильма на свою жизнь не рассказывал. Но фильм долго не шел у него из головы:
ведь и еще раз мог свершиться крутой перелом в его жизни, останься он в
Москве. А такое легко могло случиться — не заупрямься он, не настаивай на
том, что дело его жизни — конкретная работа с людьми, а не бумаги, теории,
преподавание. А как упрашивала Лариса тогда же подать заявление в загс,
говорила, что ей еще два года доучиваться в Москве, как она не хотела
разлуки, и родители намекали на простор своей пятикомнатной квартиры,
доставшейся от деда, профессора МГУ, говорили, что вряд ли когда еще
представится ему такая благоприятная возможность остаться в Москве. Да и в
институте он значился на хорошем счету, заканчивая, стал членом партбюро, и
заикнись, что женится на москвичке и желает поработать над докторской
диссертацией, ему пошли бы навстречу, подыскали интересную работу.
Согласись он тогда, послушай Ларису, сейчас, наверное, жил бы на Чистых
прудах, рядом с новым зданием театра "Современник", давно уже был бы
доктором юридических наук, а то, глядишь, и членом-корреспондентом, потому
что еще тогда его идеи вызывали одобрение у научных руководителей, людей с
именем, по чьим учебникам он учился в университете.
Амирхан Даутович однажды неожиданно размечтался о том, как сложилась
бы его жизнь, останься он тогда после аспирантуры в Москве. То видел себя
седовласым профессором на кафедре, то членом Верховного суда или Прокуратуры
СССР. Вдруг с пронзительной ясностью вспомнил старинный желто-белый особняк
с колоннами в ложноклассическом стиле, где жила Лариса, вспомнил кабинет ее
деда, профессора права в еще дореволюционном университете. Какие там были
книги! И этими книгами ему великодушно разрешали пользоваться. Ее родители
шутили, что не зря сохраняли библиотеку, чувствовали, что будут у них, если
не в роду, так в родне юристы. Помнил он и их дачу в Голицыне, на берегу
речки, совсем недалеко от бывшего имения князей Голицыных, где сейчас открыт
музей... Какие там пейзажи! Поленовские! Солидная, степенная жизнь,
многочисленная родня, которая обожала Ларису и в общем-то одобряла ее
выбор. Бывал Амирхан на больших семейных праздниках, свадьбах, поминках,
где собирались все ответвления рода и где Амирхана и в шутку и всерьез
представляли как жениха Ларисы, а будущий тесть иногда называл его "наш
сибирский хан" и уверял, что у них в роду тоже некогда были татарские ханы и
их фамилия Тургановы — от степняков.
То вдруг Амирхан Даутович видел прекрасно изданные книги, те, что
мечтал написать, когда еще учился в аспирантуре, но так и не написал --
закрутила, завертела новая жизнь, не то чтобы писать, на чтение порой не
хватало времени. Но неожиданно его пронзила такая боль, что он даже
вздрогнул. Никогда прежде не задумывался об этом, не связывал: останься он в
Москве, наверное, совсем иначе сложилась бы жизнь, судьба Ларисы...
Лариса написала кандидатскую о декоративно-прикладном искусстве
республик Средней Азии, специализировалась по керамике, исколесила южные
республики, побывав почти во всех кишлаках, где народные умельцы работали с
глиной. В свои редкие отпуска он сопровождал ее в таких поездках и, честно
говоря, никогда не жалел об этом. У Ларисы был вкус, чутье, она находила
забытые школы, направления, систематизировала их. Благодаря ее стараниям и
энергии в Москве издали два красочных альбома, рассказывающих о прикладном
искусстве этих республик, она же организовала три международные выставки
среднеазиатской керамики в Цюрихе, Стокгольме и Турине, не говоря уже о
выставках в Москве, Ленинграде, Таллинне, Тбилиси. Ее быстро признали, на
нее ссылались, ее цитировали. Приглашали на всевозможные международные
выставки и гостем, но чаще членом жюри. Зарубежные журналы заказывали ей
статьи.
В счастливые годы, когда у нее выходили альбомы, книги, удачно
организовывались выставки, она на радостях говорила мужу:
— Я так признательна тебе, твоему упрямству, что ты не остался в
Москве и меня утащил, без тебя я не нашла бы себя, не сделала себе имени.
А ведь керамикой она увлеклась случайно, купив на базаре за трешку
ляган, — так поразила ее простота и изящество обыкновенного большого
глиняного блюда, которые изготовляют тысячами в любом районе и для каждой
семьи. Она смогла увидеть в обыкновенном предмете домашней обстановки
необыкновенную художественную выразительность, самостоятельность в
нехитрой росписи, индивидуальной даже для маленького кишлака, — ведь
мастерство и рецепты передавались из поколения в поколение, из века в век.
Глина во все времена была самым доступным материалом бедного человека, и он
по-своему, доступными способами и средствами улучшал и украшал ее. В нашем
унифицированном мире, где уже переплелись, обогащая и размывая друг друга,
множество национальных школ, художественных течений, керамика, которую
открыла для себя Лариса, каким-то непостижимым образом убереглась от
стороннего художественного влияния.
В личной коллекции Ларисы имелись керамические предметы, которые
передавались из рук в руки уже в пятом или шестом поколении, но манерой
исполнения, красками и другими внешними признаками и даже размерами они вряд
ли отличались от работ нынешних сельских гончаров. "Возможно, народ
сохранил до наших дней классические образцы керамики", — писала Лариса в
своей кандидатской диссертации. О том же она писала и в альбомах, где щедро
была представлена керамика, отысканная ею в степях, горах, пустынях,
цветущих оазисах Ферганской долины, в самых, казалось бы, забытых и глухих
уголках. На организуемых ею выставках всегда предлагалась подробная карта
Средней Азии с указанием мест, где обнаружено то или иное изделие, и
специалисты, пользовавшиеся не только каталогами выставки, но и картой,
поражались огромной работе, которую проделала Лариса всего за десять лет.
С легкой руки Ларисы обыкновенный ляган для кухни без малейшего
изменения в технологии изготовления, расцветке, размерах стал декоративным
предметом — для этого на днище перед обжигом делались две дырочки, чтобы
можно было укрепить его на стене. Таким образом хозяйственный ляган получил
вторую жизнь, потому что декоративное его предназначение дало взлет фантазии
местных умельцев, и, пожалуй, тогда всерьез заговорили о моде на восточную
керамику из республик Средней Азии, а художественные салоны стали получать
крупные заказы на нее из-за рубежа. И в этом, конечно, определенная заслуга
Ларисы — ее энергия, подвижничество способствовали неожиданному взлету
древнего и забытого ремесла.
В крае, куда он приехал с Ларисой после аспирантуры, более всего
ценился людьми семейный очаг, домашний уют, родство, дети. Нельзя сказать,
чтобы молодые Азлархановы были равнодушны к своей домашней жизни, наоборот,
Лариса, впервые вырвавшаяся из-под опеки матери, бабушек, дорожила ролью
хозяйки, самостоятельностью, хотя поначалу оказалась беспомощной в делах
хозяйственных, особенно на кухне. Но они не делали из этого никакой
трагедии, потому что любили друг друга, а главное, у них была любимая
работа, и каждый мечтал достигнуть в ней успеха.
Лариса поначалу работала в краеведческом музее искусствоведом; года
через три, когда у нее в музее появились созданные ею стенды, имеющие
художественную ценность, и ее статьи стали периодически появляться в
областной и республиканских газетах, она неожиданно получила какую-то
должность от столичного музея искусств, и эта должность давала ей
возможность самостоятельно прокладывать маршруты своих изысканий. Регулярно
она стала выставлять свои новые находки уже в музее искусств в Ташкенте.
Амирхан Даутович двигался по службе куда стремительнее жены и через
три года уже возглавлял областную прокуратуру. В свои тридцать шесть лет он
был едва ли не самым молодым областным прокурором, когда он приехал в первый
раз в Москву на представление Генеральному прокурору страны, тот даже
удивился его молодости.
Когда он стал прокурором области, они переехали из малогабаритной
квартирки в коттедж, в котором прожили с Ларисой почти десять лет.
Коттедж к тому времени был основательно обжит — года три в нем жил
управляющий крупным областным строительным трестом, наверное, для себя его
и возводил, умело, добротно, со вкусом, а дом в жарком краю поставить, чтобы
радовал, не так просто. Управляющий получил неожиданное повышение и
переехал с семьей в Ташкент, а Азлархановы переселились в дом с садом.
Переселились в самый пик саратана, когда ртутный столбик термометра
показывал каждый день за сорок. И вдруг такой подарок — коттедж с садом!
Дом не был отделан деревом, не имел паркетных полов, он вообще был без
излишеств — в те годы мода на роскошь еще не захлестнула должностных лиц,
но все в нем оказалось сработано прочно, основательно. Нравилась им большая
открытая деревянная веранда, где по вечерам гулял слабый ветерок, и они
любили пить там чай, ужинать на воздухе. Сад казался им огромным, хотя
восемь соток для современного горожанина и в самом деле немало. Более чем
наполовину двор был умело затенен виноградником, и оттого почти в любое
время дня тут можно было найти прохладный уголок, а по осени, когда созревал
виноград, двор, особенно в вечернем освещении, приобретал прямо-таки
сказочный вид: над центральной дорожкой, ведущей к зеленой калитке, висели
темно-фиолетовые, до черноты, крупные гроздья "Чораза", "Победы" — иная
гроздь и в полтора, и в два килограмма. А то вспыхнувшая лампочка на
дальней аллее в глубине сада высвечивала тяжелые кисти красноватого
"Тайфи", напоминающие детские воздушные шары. Вдоль веранды, только протяни
из-за стола руку, тянулась царица лоз — золотистый виноград "Дамские
пальчики", или, как его называют местные, "Хусайни". Они сразу полюбили свой
новый дом и даже днем в обеденный перерыв спешили к себе.
Город по тем годам был невелик, это потом, лет через десять, он начнет
стремительно расти, и их коттедж окажется чуть ли не в центре. Благодаря
новому дому года полтора-два они были вместе так много, как никогда больше в
их совместной жизни.
Позже жена уйдет из краеведческого музея, и закружит ее по дальним
дорогам ее единственная страсть — керамика. А пока, счастливые, они
спешили днем домой, благо музей Ларисы располагался в соседней махалле, а у
Амирхана Даутовича имелась служебная машина. Наверное, можно было понять,
почему жертвовали полноценным обедом где-нибудь в чайхане, — дома их ждал
маленький бассейн и летний душ в саду, а в сорокаградусную жару это немалая
роскошь.
Однажды в конце лета, в воскресенье, Амирхан Даутович накрывал на
веранде стол, а Лариса, перед обедом уже в который раз бултыхаясь в
бассейне, окликнула его:
— А знаешь, Амирхан, мне пришла в голову потрясающая идея: сделать у
нас в саду музей керамики под открытым небом. Все равно же весной уберем
эти грядки с овощами и зеленью. Для ухода за ними у нас с тобой нет ни
опыта, ни времени, тем более такой баснословно дешевый базар под боком.
То лето, наверное, было и пиком их любви, и Амирхан, больше вслушиваясь
в милый голос жены, чем в смысл того, что она говорила, ответил:
— Поступай как знаешь. Я полагаюсь на твой вкус.
Предложение Ларисы о музее под открытым небом в своем саду Амирхан не
то чтобы не принял всерьез, а просто не предполагал, что она могла затеять.
Больше они о домашнем музее с Ларисой не говорили. Наступила долгая
теплая осень, были убраны с грядок овощи, зелень, выкопали и картошку в
дальнем углу, у забора. С ночными заморозками потихоньку осыпались розы, но
по-прежнему запах их в полдень долетал до открытой веранды. В бассейне уже
не купались, однако Лариса заполняла его каждый день: она говорила, что
когда смотришь на водную гладь, успокаиваешься душой, и по утрам в бассейне
плавали опавшие листья и лепестки роз.
Как-то он уехал по делам на три дня в Ташкент, а когда вернулся, не
узнал собственный двор: казался он теперь просторным и... чужим. Не осталось
и намека на былой своеобразный восточный уют, даже живая изгородь была
подстрижена.
Лариса с улыбкой спешила навстречу — она звонила в аэропорт и знала с
точностью до минуты, когда муж будет дома.
— Ты только не волнуйся и не думай, что я все испортила. Я ведь за
лето изучила парковую архитектуру всей Европы: и немцев, и французов, и
англичан, нашла и старые российские книги — мне друзья из Москвы помогли, и
до японской добралась — думаю, она нам больше подходит из-за наших восьми
соток...
Покормив мужа с дороги, Лариса повела его посмотреть перемены. Двор
теперь весь был покрыт привозным дерном и сделался зеленой лужайкой. На фоне
изумрудной зелени деревья, что росли ранее среди грядок картофеля и томатов,
выглядели теперь иначе — стройнее, элегантнее — что и говорить, в этих
английских лужайках что-то было. Лариса с увлечением рассказывала, какие
деревья доставят ей на следующей неделе, какие кусты роз и куда она
пересадит. Амирхан слушал ее внимательно: ему нравилась затея жены и то, что
она так увлеклась. Слишком уж часто в последнее время она поговаривала о
Москве, а тут занятий на годы и годы — можно было не сомневаться, он знал
свою жену. Улыбнувшись, он только спросил:
— Ты успеешь устроить свой музей в саду, пока меня не снимут с работы?
Лариса подошла к нему и, счастливая, положила ему руки на плечи;
понимая, что муж одобрил ее затею, улыбаясь, ответила:
— Плохо ты знаешь свою жену. С Зеленстроем я рассчиталась по смете и
через кассу и даже на всякий случай квитанцию храню. А то, что слишком уж
хорошо лужайка получилась да живую изгородь аккуратно подстригли, так они
ведь старались не для областного прокурора, не воображай, нужен ты им! Я
объяснила, что затеяла музей на воздухе, и им это понравилось, они даже
обещали мне кое-что подарить из керамики. Учти, я ведь тоже старалась для
них: сама готовила, и моими кулинарными способностями остались довольны, так
что, дорогой муж, все взаимно. Единственное, в чем я виновата, — гарнитур
для спальни, что мы приглядели с тобой, теперь купим года через два, не
раньше, — музей я затеваю с размахом.
Амирхан обнял и расцеловал жену.
— Но это еще не все. — Она, смеясь, вырвалась из его сильных рук. --
Тебе, как областному прокурору, придется использовать свои связи и влияние,
чтобы добыть мне одну-единственную голубую елочку — она просто необходима в
ландшафте, что я задумала, озеленители мне такого подарка не обещали...
Со временем, не довольствуясь экспозицией в саду, Лариса заняла под
керамику две самые большие комнаты в доме — все равно они пустовали, и
появилось у них еще два "зала" малой керамики, XVIII и XIX веков. Альбомов,
составленных лично Ларисой, с ее текстами, комментариями, было всего два,
хотя имелись еще семь альбомов, где она написала раздел, главу, они были
изданы за рубежом, и некоторыми из них Лариса очень гордилась. Наверное,
это и было признанием ее труда искусствоведа, исследователя, ученого. Но
Амирхан Даутович, отдавая должное полиграфии, вкусу, изыску, с которым
подавалась в зарубежных изданиях керамика со всего света, все же больше
любил альбомы, изданные дома, в Москве.
В одном из них были и снимки музея под открытым небом и двух комнат его
дома — того самого, где он прожил с Ларисой десять счастливых лет.
На ярко-зеленой лужайке, рядом с пушистой голубой елью, которую он
все-таки достал для жены, на низкой дубовой подставке лежал глиняный сосуд
для воды — хум; раньше такой имелся в любом дворе — ведь не только
водопровод, но и колодец в этих краях был редкостью. Сосуд из красноватой
глины литров на пятьдесят — шестьдесят потерял от времени первоначальный
цвет, но на фотографии смотрелся хорошо, выцветшие краски говорили о
возрасте. В нескольких местах сосуд был умело залатан, медны
...Поділитися у соцмережах
