Жанр: Боевик
Пешие прогулки
...уда ему рассчитывать не приходится, а правда
для прокурора его не волнует, его волнует его жизнь, когда он выйдет на
свободу, а она целиком зависит от Бекходжаевых, как и жизнь его больной
матери.
К тому же он не капитан Джураев и тревоги у нас не вызывает. Если надо
будет, чтобы он замолчал навсегда, для полной гарантии, то он замолчит,
будьте уверены. Он как раз работает на строительстве высотного дома, в
третью смену, и ходит как сонная муха, того и гляди — сам улетит в
монтажный проем.
Наверное, беседа затягивалась, и гость нервно глянул на свои часы.
— Теперь, надеюсь, и вы понимаете, в обмен на что я прошу вашего
честного слова.
Амирхан Даутович сидел, понурив голову: он поверил сразу в этот
иезуитский план клана — они хотели получить его молчание в обмен на две
жизни, а в том, что они, спасая свои шкуры, не остановятся ни перед чем,
прокурор не сомневался. Как ни парадоксально, оставалось только радоваться,
что "радикалы" в группировке не одержали верх, и эти люди оставались живы
до сих пор.
У Амирхана Даутовича перед глазами встала семья Джураевых, его двое
маленьких детей. Вспомнился и сам Эркин, надежный и верный товарищ. Нет,
какие бы цели ни преследовал Амирхан Даутович, он не мог сейчас собственной
рукой подписать ему смертный приговор, как не мог рисковать и жизнью Азата
Худайкулова, которому только недавно исполнилось восемнадцать лет.
Мысль прокурора работала лихорадочно, искала хоть какой-то просвет в
тупике, но выходило, что загнали его основательно — не шевельнуться.
"Давать честное слово этому подонку, значит, стать перед ними на
колени, признать их правоту..." — в отчаянии рассуждал Амирхан Даутович,
не замечая, что гость уже нервничает и торопится.
И вдруг посланник Бекходжаевых, словно прочитав его мысли, сказал:
— Кажется, я допустил какую-то бестактность, требуя от вас дать
честное слово, извините, я не буду настаивать на такой форме решения
вопроса. Сделаем так. Я оставлю вас одного, взвесьте мои предложения и свои
шансы. Ровно через полчаса, если вы приняли наши условия, включите в зале
свет. Если нет, Бог вам в помощь — дальше события будут контролироваться
"радикалами".
— Вы числите себя в "либералах"? — еще нашел силы для иронии
прокурор.
— Представьте себе, да. И ваше счастье, что с вами говорят не они. --
И гость, подхватив "дипломат", быстро выскользнул из кабинета.
Когда он проходил бетонной дорожкой вдоль летней веранды, Амирхан
Даутович ясно уловил шаги еще двух человек.
Прокурор еще долго сидел, понурив голову, не находя в себе сил встать и
что-то предпринять, потом он неожиданно вскочил и бросился к телефону.
Поднял трубку одного, второго — телефоны не работали.
И впервые за долгую ночь чувство страха охватило его. Ведь у них могли
быть варианты куда короче и надежнее...
Он прокручивал в памяти долгий разговор с ночным гостем, и порою
казалось, что это сцены из детектива, причем детектива зарубежного;
настолько все было нереально для нашей жизни, что поведай Амирхан Даутович
кому-нибудь об этом разговоре, вряд ли его рассказ приняли бы всерьез. Но в
том-то и ужас, что все было всерьез, — прокурор знал это. И знание не
облегчало душу, он понимал: в том, что страшные люди, подобные ночному
гостю, полковнику Иргашеву, прокурору Исмаилову и Бекходжаевым, здравствуют
и считают себя хозяевами положения, есть и его прямая вина.
Но долго рассуждать ему о своей вине не пришлось: раздался слабый звук
автомобильной сирены — с улицы напоминали, что время, отпущенное ему,
истекло.
Амирхан Даутович тяжело поднялся, шатаясь, прошел в зал и на секунду
включил огни.
В ответ клаксоны двух машин сыграли радостный марш и, разрывая ночную
тишину, "гости" резко рванули по сонной Лахути.
8
С этой ночи, накануне Первомая, жизнь Амирхана Даутовича круто
изменилась. Лишился он и должности, и получил суровое взыскание по
партийной линии. Но подкосила его не тяжесть и несправедливость наказания,
подкосила его откровенность и уверенность ночного посланника Бекходжаевых,
открытие для себя неконтролируемого участка жизни. Выходило, что он все эти
годы жил в каком-то изолированном и надуманном мире, а в жизни меж тем
процветали слои, пласты ее, которые были неведомы ему даже как человеку, не
то что прокурору. Куда его не допускали. А ведь он-то считал, что прочно
стоит на земле и смотрит на жизнь глазами реалиста; выходит,
действительность оказалась куда реальнее, многозначнее и мрачнее, чем он
себе представлял. Спроси его кто до гибели Ларисы, знает ли он жизнь своей
области, контролирует ли ее полностью, Амирхан Даутович, наверное,
обиделся бы. Теперь он понимал: его знания были неполными, а точнее — в
основном бумажными, телефонными, газетными, победные бумаги, рапорты
застили ему саму жизнь. И даже останься Амирхан Даутович на своем прежнем
посту, он все равно почувствовал бы свою надломленность — переход из веры
в неверие никогда не проходит бесследно для людей честных.
Оставили его работать в прокуратуре на должности, с которой он некогда
начинал в этом здании. Осенью он попал в больницу с нервным расстройством и
пробыл там более двух месяцев.
— Вы потеряли какие-то жизненно важные для себя ориентиры... --
говорил Амирхану Даутовичу лечащий врач.
И хотя пожилой врач считал, что нервное расстройство бывшего
областного прокурора связано только с его личной трагедией и неожиданными
последствиями после нее, диагноз он поставил точно. Но Амирхан Даутович,
соглашаясь с доктором и признавая его диагноз, все же до конца откровенным
с ним не был.
А расстройство, видимо, началось из-за того, что в стенах прокуратуры
ему стал повсюду чудиться подвох: казалось, здесь идет какая-то двойная
жизнь. Тайный пласт по-прежнему оставался скрытым от него, а открытый не
внушал доверия. Он уже не мог, как прежде, с верой выслушивать на заседаниях
своих коллег; за каждым выступлением пытался найти подтекст, понять, что
стоит за их словами: корысть, скрытый расчет или все же интересы
справедливости, закона. Раньше он не обращал внимания, когда шушукались по
углам, — мало ли у людей личных забот. Не задевало его внимания, и кто
наведывается в прокуратуру и с кем общается. Теперь же ему казалось, что
вся работа бывшего в его подчинении аппарата состоит из каких-то тайных
встреч, шушуканий не только по углам, но и за закрытыми дверями.
Еще год назад он вряд ли обращал особое внимание на то, с кем дружат
его коллеги, подчиненные. Теперь же он замечал, что многие из них на
дружеской ноге с завмагами, директорами, и люди эти, которым, по расхожему
мнению, следовало бы за версту обходить здание прокуратуры, не таясь
заезжали сюда на собственных машинах за своими приятелями, уверенно
держались в коридорах. Раньше Амирхану Даутовичу как-то не бросалось в
глаза, что даже у самых молодых сотрудников прокуратуры есть собственные
"Жигули". И хотя он получал в три раза больше, чем владельцы личных машин,
они с Ларисой едва сводили концы с концами. Правда, немалую толику средств
тратили они на коллекцию, на альбомы и книги. Но все равно о "Жигулях" и не
помышляли, хотя машина Ларисе в ее разъездной работе была просто необходима.
А приглашения на свадьбы и иные частые торжества? Почему так
настойчиво зазывались работники прокуратуры и к кому? И этих связей никто
не таил, даже с гордостью рассказывали наутро, что были у того-то или
того-то, и какие роскошные столы были накрыты на пятьсот человек, и какие
щедрые подарки им там преподнесли, якобы по национальному обычаю. А ведь
хлебосольный хозяин, так восхищавший коллег, был всего лишь заведующим
складом с зарплатой в сто двадцать рублей.
Когда бывший областной прокурор попытался завести разговор о
профессиональной этике работника правосудия, его подняли на смех:
— Ах, вот как вы заговорили, сменив кабинет? Что же вы вчера молчали,
когда сидели этажом выше?..
Как бы ни противилась его душа тому, чтобы подозревать своих коллег, но
ведь кто-то же помогал Иргашеву вскрывать сейф, рыться в его бумагах. Кто-то
помогал отыскать в давно прошедших днях даты, когда он посещал Сардобский
район. Возможно, кто-то из ближайших коллег консультировал как юрист
неправедное дело Бекходжаевых, помог ускорить суд, свести концы с концами.
Оттого его нервы были натянуты до предела. И в одном из нелицеприятных
разговоров с коллегами он сорвался, в результате чего и очутился в
психоневрологической больнице.
Корпуса больницы, бывшей когда-то военным госпиталем, возводились
давно, одновременно со зданием, где ныне располагался обком партии, и оттого
здание окружал ухоженный парк, предусмотрительно разбитый не то
архитекторами, не то первым медицинским персоналом. Окна палаты Амирхана
Даутовича выходили на дубовую аллею, и могучие дубы уже роняли желуди, с
сухим треском падавшие на асфальт садовых дорожек. Лежал он в одноместной
палате, светлой, с высоким потолком и большим окном. Палата нравилась
Амирхану Даутовичу — она действовала на него успокаивающе. Старые мастера
строили не только добротно и на века, но и наверняка знали какие-то особые
секреты, чтобы храм получился как храм, театр как театр, а госпиталь как
госпиталь.
— Мне кажется, даже стены здесь дышат милосердием, — сказал
Азларханов главному врачу больницы. Наверное, он знал, что говорил, потому
что в последний год достаточно имел дела с больницами.
Главврач Зоя Алексеевна Ковалева, хорошо знавшая Ларису и даже
бывавшая в свое время у них в доме, по-женски участливо отнеслась к Амирхану
Даутовичу. Он был окружен заботой и вниманием — оттого и одноместная
палата, которая ныне по рангу вроде и не была ему положена. Больница
отличалась строгим режимом, но у Амирхана Даутовича уже через две недели
наладился свой распорядок. Осень в тот год выдалась без дождей, теплой, и он
подолгу гулял в парке; старые дубы, мирно ронявшие желуди, действовали на
него успокаивающе. Тем летом как раз вышло новое двухтомное издание "Опытов"
Монтеня в серии "Литературные памятники", и прокурор подолгу просиживал
наедине с книгой где-нибудь в беседке — укромных уголков в парке было
много, и он не переставал удивляться, отыскивая их почти на каждой прогулке.
Наверное, в больнице Амирхан Даутович задержался бы не более
трех-четырех недель, если бы главный врач случайно не узнала, что уже готово
решение отобрать у Азларханова коттедж на Лахути. Еще одна неожиданная
крутая перемена в жизни могла непредсказуемо повлиять на психику ее
больного, и Ковалева постаралась продержать его в стенах больницы
подольше. Зная, что вопрос с коттеджем решен окончательно, она исподволь
готовила Амирхана Даутовича к мысли, что ему нужна маленькая, уютная
квартира, наподобие его палаты, где он будет чувствовать себя увереннее.
Настойчиво внушаемая врачом мысль сделала свое дело — Амирхан Даутович
вполне искренне стал соглашаться, что ему действительно нужно отказаться от
дома на Лахути. Впрочем, для него важнее было другое: слишком многое
напоминало там ему о Ларисе.
Жалея Амирхана Даутовича, щадя его здоровье и психику, а главное --
самолюбие, главврач уговорила его написать заявление о том, что он
добровольно отказывается от коттеджа, и пообещала, пока он лечится, через
горисполком подыскать ему необходимое жилье; она уже знала, где определили
прокурору однокомнатную квартиру. Когда Азларханов написал заявление-отказ
от коттеджа на Лахути, сам по себе встал вопрос: как же быть с коллекцией
Ларисы Павловны?
Амирхан Даутович вполне резонно заметил, что отныне собрание жены для
него существует только в альбомах и каталогах, с которыми он не намерен
расставаться, а саму коллекцию, которую ташкентские эксперты оценили в сто
пятьдесят тысяч, готов безвозмездно передать местному краеведческому музею,
где начинала свою работу Лариса Павловна.
Но вот с передачей коллекции музею вышла заминка... Прокурора попросили
не указывать в дарственной, которая заверяется юридически у нотариуса,
стоимость коллекции в сто пятьдесят тысяч, иначе музею придется брать на
баланс такую огромную сумму.
Азларханов же настаивал на указании в дарственной полной стоимости,
ссылаясь на недавнее заключение экспертов, и дело на время застопорилось.
Тогда директор музея предложил компромиссное решение: он сказал, что
приобретет коллекцию по цене, которую определят свои, местные
эксперты-искусствоведы. Под уговорами врачей — а дело вершилось, пока
Амирхан Даутович находился в больнице, — Азларханов дал согласие на такой
вариант. И вскоре в больницу принесли заключение местных экспертов, где
коллекция Ларисы Павловны Тургановой оценивалась в одну тысячу четырнадцать
рублей шестьдесят две копейки.
Амирхан Даутович, держа в руках бумагу, долго смотрел на это
заключение, не в силах вымолвить ни слова... Может быть, ему виделось бюро
обкома, загипнотизированное суммой в сто пятьдесят тысяч, а может,
припомнился страшный ночной гость, угадавший цену с поразительной
точностью, хотя и был экспертом совсем иного рода. Затем, взглянув на Зою
Алексеевну, стоявшую рядом с директором музея, бывший прокурор поставил свою
размашистую подпись, означавшую, что он согласен с такой оценкой.
Полковник Иргашев уже несколько раз звонил в больницу, чтобы Амирхана
Даутовича поторопили с освобождением жилплощади: коттедж на Лахути переходил
к нему, и он спешил переехать до зимы. Как только музей, с помощью Иргашева,
вывез коллекцию Ларисы Павловны в свои запасники, Зоя Алексеевна объявила
прокурору, что вопрос с обменом жилплощади решен и необходимо срочно
переезжать. Сказала, что хлопоты по переезду решили взять на себя его
коллеги по прокуратуре, хотя на самом деле все обстояло иначе. Иргашев
доставил на Лахути милицейский взвод, и молодые ребята за два часа перевезли
весь нехитрый скарб бывшего прокурора на квартиру в новом микрорайоне,
причем милиционеров крайне удивила бедность (по их понятиям) хозяина
особняка на Лахути; этот же взвод помогал весной переезжать полковнику
Иргашеву в областной центр, и там уж пришлось потрудиться!
Чтобы не вызвать у Амирхана Даутовича подозрений в отношении
квартирного обмена, и после того, как его вещи находились уже на другом
конце города, Зоя Алексеевна продержала бывшего прокурора в стенах больницы
еще две недели. И эти две недели упорно добивалась для него путевки в
неврологический санаторий где-нибудь подальше. Подальше, в центральные
санатории, не получилось — Азларханов уже не числился номенклатурным
работником; нашлась путевка в местный санаторий Оби-Гарм, в горах
Таджикистана. В том, что Азларханову необходимо срочно сменить обстановку,
Ковалева была уверена как врач. Гулявшие в городе слухи, что у прокурора
отобрали коттедж и коллекцию, могли вызвать новый рецидив болезни, и оттого
путевка оказалась как нельзя кстати. Переночевав на новой квартире всего
один раз, Амирхан Даутович уехал продолжать лечение в санатории...
Так сложилась жизнь, что Азларханов никогда не бывал раньше ни в горах,
ни на море, а тут в один год судьба забросила по весне в Ялту, а поздней
осенью в горы Таджикистана. Ни организовать, ни отменить ни ту, ни другую
поездку Амирхан Даутович не мог — так распорядилась жизнь: весь последний
год он, считай, жил в тисках обстоятельств. "Год потерь, — однажды горестно
вырвалось у него. — Потерял Ларису, потерял дом. Потерял сад, который холил
и лелеял десять лет. Потерял работу, потерял честное имя... Потерял
коллекцию, музей под открытым небом... Потерял не только Ларису, но и все,
что она создала. Потерял здоровье..."
Но сама жизнь питает человека надеждой, верой... Осень в горах в тот
год выдалась на удивление долгой, теплой. Лес на крутых склонах Гиссарского
хребта еще не обронил листву и стоял, полыхая багряными всплесками кленов.
Сады на горных трассах, виноградники одарили урожаем, доносило запах спелых
яблок, груш, айвы, хурмы. По вечерам в горах заметно свежело, и оттого с
наступлением темноты, на пионерский манер, за территорией санатория жгли
костры. Амирхан Даутович любил, закутавшись в чапан, просиживать у огня часы
перед отбоем. У костра обычно не вели шумных разговоров, не веселились, и
это вполне устраивало его.
Днем он подолгу гулял в окрестностях санатория, иногда пропускал обед,
но никогда не жалел об этом, жалел о том, что так запоздало в жизни общается
с природой. Иногда приходила в голову отчаянная мысль бросить город,
прокуратуру, найти в горах посильное дело где-нибудь в заповеднике или
лесничестве и так дожить оставшиеся дни.
Но потери, случившиеся в последний год, были столь велики, что он не
мог не думать о них, как бы ни гнал от себя эти мысли. И оттого однажды на
прогулке он принял решение все же подробно написать о том, что случилось с
ним и его семьей, прокурору республики. В горах у него уже было облюбовано
место, где он подолгу просиживал с книгой, время и ветры так обработали
горную породу, что получился как бы настоящий письменный стол с креслом.
Целую неделю он провел за этим каменным столом, сотворенным природой, и
исписал своим аккуратным почерком толстую общую тетрадь; подробно обо всем,
что произошло с ним за последний год, и что он обо всем этом думает. Не
забыл написать и о том, что нашумевшую коллекцию жены недавно оценили в
тысячу рублей и что он ее безвозмездно передал в местный краеведческий
музей. Написал и о "дипломате" со ста тысячами, и о ночном госте, и его
друзьях — полковнике Иргашеве, прокуроре Исмаилове, депутатах
Бекходжаевых. Просил обезопасить жизнь капитана Джураева и заключенного
Азата Худайкулова.
Отправив в Ташкент тетрадь ценной бандеролью, Амирхан Даутович
несколько воспрянул духом, повеселел. Тогда, накануне Первомая, уступив
жестким условиям клана Бекходжаевых, он посчитал свое решение капитуляцией.
И этот поступок тоже жег ему душу, не давал покоя. Но вот спустя чуть более
полугода он нашел в себе силы, чтобы снова начать борьбу.
Отчаянная исповедь Амирхана Даутовича благополучно дошла из соседней
республики до Ташкента и попала в канцелярию прокурора республики. Более
того, попала в руки человека, хорошо знавшего и уважавшего Азларханова, и
тот, начав ее читать, не смог уже остановиться до самого конца. Прочитав
послание, он тут же позвонил в областную прокуратуру, где работал
Азларханов. Трубку поднял человек, некогда помогавший полковнику Иргашеву
вскрыть сейф прокурора.
— Я получил очень странное и страшное до неправдоподобия письмо от
Азларханова, как бы мне с ним связаться?
Но отвечавший не растерялся:
— Странное? Да каким же должно быть письмо из психушки...
На другом конце провода возникла тягостная пауза.
— Как из психушки?
— Да так, к сожалению, из настоящей психушки. Держали тут его чуть ли
не три месяца в отдельной палате для тяжелобольных, а теперь отправили
подальше, в горы.
И остальная часть телефонного разговора была о превратностях жизни, о
печальной судьбе некогда известного в крае прокурора...
Начальник канцелярии прокуратуры республики после разговора долго сидел
в растерянности и недоумении. "Какая странная и страшная судьба и как
непредсказуемы обстоятельства — за год сломали и разметали жизнь человека,
у которого, казалось, такие блестящие перспективы", — думал коллега
Амирхана Даутовича. Затем профессиональная привычка и осторожность взяли
верх, он понимал, это самое лучшее не только доверять, но и проверять. Тут
же связался с неврологическим диспансером. К сожалению, сообщение человека
из областной прокуратуры, что Азларханов после больницы продолжает лечение
в горах, подтвердилось. Он долго раздумывал, как поступить с тетрадью,
положил на время в нижний ящик стола, месяца через два вспомнил, хотел
официально сдать в архив, но ее на месте не оказалось.
А в областном городе человек полковника Иргашева, говоривший с
начальником канцелярии, довольно потирал руки, что так ловко ввернул про
неврологическую больницу. Затем, возбужденный удачей, он выскочил в коридор
и с печалью в голосе поведал первому же встречному сотруднику, что, мол,
сейчас звонили из Ташкента и намекнули: почему, мол, держите душевнобольных
в прокуратуре. И пошла гулять по прокуратуре новая волна слухов...
Вернулся из Оби-Гарма Амирхан Даутович домой, на новую квартиру,
накануне Нового года. Уже второй Новый год встречал он без Ларисы: уходящий
провел в реанимационной палате областной больницы, а этот предстояло
встретить на необжитой квартире. Выходило, что у него два праздника сразу
— новоселье и Новый год, но не было у него праздника в душе. Вспомнил он,
как прежде с Ларисой наряжал в эти дни голубую ель в своем саду на радость
окрестной детворе.
"Как там новые, незнакомые хозяева на Лахути, догадаются ли нарядить
ель?" — мелькнула на секунду и пропала мысль — заботы обступали его со
всех сторон. Ведь он даже не разложил вещи толком, с тех пор как перевезли
их с Лахути. На новой квартире не было у него привычного и столь
необходимого в быту телефона: может, кто-нибудь справился бы о его
здоровье, поздравил, пожелал ему более удачного года. Не был он знаком и с
соседями, не удалось ему даже включить телевизор — в областях нужна мощная
наружная антенна, а у него не было даже комнатной, все осталось на Лахути, в
прежней жизни. Единственным утешением оказалось для него, что к полуночи он
более или менее удачно растолкал свои вещи — квартира обрела жилой вид.
Когда местные куранты отбивали начало 1980 года, он сидел на кухне, за
скромно накрытым столом, и надеялся, что наступающий год будет для него
удачнее и счастливее, чем два последних.
Но не стали более милосердными ни наступающий, ни следующий за ним
годы... К тому времени, как он вернулся из Оби-Гарма, слух о том, что якобы
Ташкент настаивает на его увольнении из областной прокуратуры, давно витал в
ее стенах. Сделали даже попытку заполучить в неврологической больнице бумагу
о том, что Азларханову работа в органах правопорядка противопоказана. Но Зоя
Алексеевна выдержала давление и на подлог не пошла, объяснив ретивому
начальнику отдела кадров, что подобное нервное расстройство может произойти
с каждым, даже не испытавшим того, что довелось вынести Амирхану Даутовичу.
В прокуратуре Азларханов проработал до лета, пришлось уйти — слишком
уж нервозная обстановка складывалась вокруг него. Способствовало и то
обстоятельство, что он был прежде прокурором требовательным, и теперь всяк
пытался при случае припомнить ему давние обиды. Может, это случилось и
оттого, что травля его как бы поощрялась новым руководством.
Устроился он на завод, откуда приходил к нему когда-то жаловаться
токарь-эстонец, которого несправедливо обошли с наградой. Работа
юрисконсульта на небольшом заводе не была обременительна для Амирхана
Даутовича, но через год у него начались неприятности: к тому времени он
разобрался в технологии производства, сбыте, себестоимости и плановых
затратах на продукцию.
Производство было настолько несложным, бесхитростным — ассортимент
изделий не менялся десятки лет, — что только абсолютно равнодушный
человек не мог вникнуть в суть дела. А вникнув, Амирхан Даутович даже
несколько растерялся: на новой работе от него требовали одного — отстаивать
только интересы предприятия, а они, по глубокому убеждению юрисконсульта,
разобравшегося с производством, противоречили интересам государства и
потребителя, а если уж быть до конца откровенным, зачастую наносили только
вред. Это-то и попытался объяснить он своему новому руководству, доказывая
необходимость перестройки дела во благо и предприятия, и государства, и
потребителя. Но его не захотели ни выслушать серьезно, ни понять, более
того, когда за ним закрывалась дверь, крутили пальцем у виска: ненормальный,
сам себя без премии хочет оставить. После одного крупного скандала, когда
Амирхан Даутович отказался подписывать акт на списание, ему пришлось
уволиться.
Новую работу он искал долго... Мучился, переживал и оттого частенько
наведывался к Зое Алексеевне. Она же благодаря своим связям помогла ему
найти работу на кирпичном заводе в пригороде. Эта работа оказалась для
Амирхана Даутовича еще более тягостной, чем прежняя, потому что к тем же
проблемам и разногласиям с администрацией завода, что существовали и
прежде, добавились новые...
Больше половины рабочих завода были из досрочно освобожденных
заключенных, давших согласие оставшийся срок отработать в горячих цехах
кирпичного — так называемые вольнопоселенцы. И тут как юрист Амирхан
Даутович видел явные промахи закона. Ведь чтобы выйти из заключения на
вольное поселение, осужденные соглашались на все, но согласие отнюдь не
подкрепляло
...Поділитися у соцмережах
