Жанр: Боевик
Пешие прогулки
Рауль Мир-хайдаров.
Пешие прогулки
---------------------------------------------------------------
OCR: 2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского
---------------------------------------------------------------
Ранний междугородный телефонный звонок. Звонили ему домой, на Лахути.
Взволнованный мужской голос, назвавший его по имени-отчеству, сказал:
— Беда, большая беда, товарищ прокурор. Убили Ларису Павловну, срочно
приезжайте... — и тут же положил или уронил трубку.
Амирхан Даутович не успел спросить: как — убили?! Где?! Но минут
через пять, когда он лихорадочно собирался, телефон звонил беспрерывно.
Вызвав свою машину, Амирхан Даутович сделал единственный звонок;
работал у них в областной милиции один толковый парень, капитан Джураев,
сыскник от Бога. Но жена Джураева ответила, что он уже час назад вылетел на
вертолете на место происшествия, — значит, милиция уже была поднята на
ноги. После первого звонка еще оставалась какая-то смутная надежда, что
произошла ошибка или если что и случилось с Ларисой, то по крайней мере
жива, но после второго и третьего звонка он понял, что надеяться не на что
— в таких случаях даже районные судмедэксперты точны в диагнозе. Через три
часа Азларханов был на месте — в самом дальнем районе области, хотя точно
знал, что Лариса с двумя коллегами работала неподалеку, но уже в другой
республике, где ее тоже хорошо знали. Там местные археологи вскрыли крупное
захоронение XVI века, и Ларису пригласили как специалиста, потому что
обнаружилось много хорошо сохранившейся домашней утвари из керамики.
У морга районной больницы, куда привезли Ларису, как только обнаружил
ее мальчик, случайно наткнувшийся на нее во дворе заброшенной усадьбы,
Амирхана Даутовича поджидало почти все руководство района. Вошел он туда
один и оставался так долго, что капитан Джураев на всякий случай заглянул в
приоткрытую дверь. Прокурор стоял в изголовье жены и окаменело глядел на
нее, все еще не веря в случившееся. Густой кровоподтек на левом виске и явно
испуганное выражение лица говорили Амирхану Даутовичу и без подсказки
медиков, что смерть наступила почти мгновенно. "Я не уеду отсюда, пока не
найду негодяев сам", — молча поклялся он Ларисе и вышел к дожидавшимся его
людям.
— В нашем районе двадцать лет не было убийства, — сказал ему
районный прокурор.
Район, не имевший каких-либо серьезных промышленных предприятий и
избежавший наплыва людей из других мест, и впрямь числился в благополучных,
но до того ли было сегодня областному прокурору.
— Я думаю, что к вечеру выйду на след, — сказал Эркин Джураев, когда
они остались с прокурором одни в комнате милиции, которую выделили
специально для Амирхана Даутовича, и протянул ему цветную фотографию,
сделанную "Полароидом".
В их доме на Лахути было много подобных снимков — фотографы из
"Совэкспортфильма" использовали их для рекламных плакатов.
На веранде сельской чайханы, на айване, покрытом грубым домотканым
дастарханом, где лежала кисть винограда и стояла тарелка с парвардой,
постным сахаром, сидели четверо стариков; перед каждым — чайник и пиала.
Живописные старцы, в глазах удивление. Отчего — Азларханов догадывался:
Лариса вынимала из "Полароида" готовый снимок и дарила каждому из них — как
тут не удивиться. "Полароид" помогал Ларисе устанавливать контакты с людьми,
будь то на базаре, в чайхане или в частном доме.
— Я успел уже побеседовать с каждым из них, они выражают вам
соболезнование, говорят — очень милая женщина, так много знает о нашем
крае. Она выпила с ними чайник чая и все расспрашивала о Каримджане-ака,
которому уже почти сто лет, а он до сих пор делает из глины игрушки. Ее
интересовало, не работал ли он в молодые годы в русских мастерских на
станции Горчакове, потому что старики уверяли, что родом тот из Маргилана.
Вот и весь разговор. Она пробыла с ними почти час и, расспросив дорогу к
дому Каримджана-ака, поспешила к нему.
— Как она попала сюда? — спросил Амирхан Даутович.
— Они вчера возвращались домой с раскопок в Таджикистане на "рафике"
краеведческого музея, по пути подвезли какую-то женщину, которая и
рассказала о старике, что живет тут в районе и делает потешные игрушки из
глины — этим всю жизнь и кормится. Лариса Павловна и загорелась, сошла,
машину задерживать не стала — коллеги спешили домой, сказала, что зайдет в
районную прокуратуру и попросит, чтобы как-нибудь ее отправили. До
Каримджана-ака она не дошла, но двор, где ее нашли, в глухом переулке по
пути к нему. — Джураев тяжело передохнул. — Ясна мне и причина. При ней,
Ларисе Павловне, осталась сумка, а в ней триста восемьдесят рублей, судя по
документам, взятые ею в подотчет в бухгалтерии, на случай, если придется
что-либо приобретать для музея. Скорее всего кто-то польстился на необычный
фотоаппарат, пытался вырвать, Лариса Павловна оказала сопротивление, и
тот, или те, со страху или по злобе ударили ее чем-то тяжелым и тупым по
виску.
Амирхан Даутович невольно видел эту картину и слышал душераздирающий
крик жены о помощи.
— У нее должен был быть с собой еще один фотоаппарат, более дорогой,
западногерманский "Кодак", — подсказал он капитану.
Джураев внимательно выслушал прокурора.
— Этого я не знал. И никто мне о втором аппарате ничего не говорил,
не оказалось "Кодака" при ней, не было его и в сумке, где лежали деньги. И
это меняет дело. Она сошла с "рафика" на автостанции, где, я уже установил,
в тот час было многолюдно. Человек, понимающий толк в аппаратуре, склонный
к преступлению, увидев ценную вещь у хрупкой женщины, к тому же одинокой,
мог пойти за ней следом. Но человек, знающий цену "Кодака", — он скорее
всего не из местных. С "Полароидом" проще: его явная необычность могла
привлечь и местного — это сужало, по-моему, круг поиска. Но если человек,
которого мы ищем, пошел вслед за Ларисой Павловной с автостанции, сегодня он
вполне может гулять по Москве или Ростову, в любой точке нашей страны... --
Тут Джураев осекся: — Амирхан-ака, клянусь вам, я добуду негодяя хоть
из-под земли — такие преступления не должны прощаться... — и с
покрасневшими глазами выскочил из комнаты.
Азларханов просидел в комнате час, другой — телефон молчал, новостей
не было. Он держал в руках фотографию и вглядывался в добродушные лица
стариков, которые беседовали с Ларисой всего шестнадцать часов назад, всего
шестнадцать... И при этой мысли он как бы наперед почувствовал всю
предстоящую горечь жизни, одиночество, пустоту, ибо знал, что до конца дней
своих будет прибавлять к этим шестнадцати сначала часы, затем дни, месяцы,
годы... Ему вдруг так захотелось увидеть стариков, последних, с кем
говорила его жена, увидеть без всякой цели, без намека на допрос, ибо ничего
нового они ему сказать не могли — все, что нужно, уже выспросил дотошный
Джураев.
Он выглянул в коридор — у двери дежурил милиционер — так, наверное,
распорядилось местное начальство, на всякий случай. Передал милиционеру
фотографию, чтобы вернули ее тому, у кого взял Джураев, — он не хотел
отнимать подарок жены; попросил собрать стариков в чайхане через полчаса.
Машина вернулась минут через десять — старики, оказывается, в чайхане
с утра и готовы встретиться с ним. Но старики были явно чем-то напуганы, и
разговора не получилось, хотя Амирхан Даутович понимал, что вряд ли их
напугал Джураев — не та школа, не тот стиль. Настораживало его и то, что
старики прятали свой испуг. Одно прояснилось: был у Ларисы и второй
фотоаппарат, и они точно описали его. Значит, версия с человеком с
автостанции могла быть верная.
Когда Амирхан Даутович шел к машине, на высокой скорости подскочил
милицейский мотоцикл. Сержант, не слезая с сиденья, выпалил:
— Поймали, товарищ прокурор. Поймали...
Амирхан Даутович нырнул в кабину, и машина рванула с места.
В милиции толпился народ в штатском и в форме. Когда в узком коридоре
появился Азларханов, толпа расступилась, растекаясь вдоль обшарпанных стен,
и Амирхан Даутович шел как сквозь строй, но он вряд ли кого видел — взгляд
его тянулся к полковнику, стоявшему у распахнутой настежь двери в середине
длинного безоконного прохода. Полковник широким жестом хозяина пригласил
Амирхана Даутовича в кабинет и, торопливо, боясь, что его опередит кто-то из
местных должностных лиц, мигом заполнивших помещение, выпалил:
— Признался, подлец, признался. Все бумаги подписал.
Посреди комнаты, на стуле, сидел неопрятного вида мужчина средних лет,
по виду бродяга. Шум, гам, толчея в коридоре и в кабинете его словно не
касались, его отрешенный взгляд анашиста говорил о покорности любой судьбе,
лишь бы его оставили в покое. Амирхан Даутович лишь глянул мельком на
задержанного — сказал собравшимся:
— Оставьте меня с ним наедине.
Люди нехотя освободили помещение.
Через полчаса Азларханов попросил зайти в кабинет начальника милиции.
Полковник, не отходивший от двери все это время, вошел, заметно волнуясь.
— Послушайте, Иргашев, я в области почти десять лет прокурор — и
разве я когда-нибудь давал повод, потакал раскрытию преступлений любой
ценой? Может, это практиковалось там, откуда вас перевели, но вы работаете
у нас в районе пять лет, пора бы и уяснить. Я не могу вас благодарить за
рвение, даже если в данном случае оно касается меня лично. Признание,
которое вы выбили у этого несчастного, ничего не стоит. Что же до ваших
методов — заглядывайте иногда в Уголовный кодекс, советую, иначе мы с вами
не сработаемся. — Потом, после долгой паузы, от которой полковника прошиб
пот, продолжил: — А этого человека определите на принудительное лечение и
не числите его фамилию в резерве, чтобы "закрыть" еще какое-нибудь
очередное преступление, память у меня крепкая, не советую испытывать ее.
Полковнику хорошо была знакома статья, которую имел в виду прокурор,
когда говорил об Уголовном кодексе: именно из-за должностных
злоупотреблений он с поста начальника областной милиции слетел сначала до
поста руководителя городской службы, затем районной в городе, пока не
докатился до сельской местности, что, впрочем, никак не отразилось на его
погонах — может, оттого, что ему до сих пор так открыто, в лицо, никто не
говорил о служебном несоответствии.
Едва закрылась дверь за полковником Иргашевым, в коридоре дружно
прошагали к выходу сопровождающие, еще через несколько минут захлопали во
дворе дверцы машин, и площадь перед зданием быстро опустела. В зарешеченное
окно прокурор видел, как по двору тащился задержанный, он испуганно
оглядывался, все еще не веря в свое освобождение, ждал: сейчас из
какого-нибудь окна раздастся грозный окрик и наручники снова сомкнутся на
его трясущихся руках, как бывало прежде, когда ему уже приходилось отвечать
за чужие дела. И только дойдя до калитки и оглянувшись в последний раз, он
неожиданно побежал, хотя жалкую дерготню больного человека вряд ли можно
было назвать бегом. "В каждом человеке, даже таком, где до распада личности
остался какой-то шажок, живуч инстинкт самосохранения", — почему-то подумал
вдруг Амирхан Даутович.
Наступил вечер, милиция опустела, исчез даже старшина, стоявший весь
день у двери временного кабинета Азларханова, тишина легла в длинном и
мрачном коридоре бывшего барака. Только у входной двери, в комнате
дежурного, то и дело раздавались телефонные звонки, но телефон перед
Амирханом Даутовичем молчал. Дежурный по райотделу время от времени заносил
в кабинет прокурора маленький чайник чая, но заговорить с ним не решался,
не спрашивал его ни о чем и прокурор. Обхватив голову руками, он сидел,
упершись локтями в залитый чернилами грязный стол, и, казалось, дремал, но
это было не так: он вздрагивал от каждого телефонного звонка в конце
коридора, от каждой проехавшей мимо милиции машины. Он ждал вестей от
Джураева, но от того не было сообщений с самого утра.
Скоро опустились легкие дымные сумерки, и во дворе милиции появился
садовник со шлангом. Быстро и ловко он обдал мощной струей воды свободную
от машин площадь, запылившиеся за долгий день розарии и даже нижние ветви
мощных дубов, наверное, посаженных первыми жильцами этого мрачного,
уходящего окнами в землю старого барака.
Прокурор не видел, как управлялся во дворе садовник, хотя все
происходило у него под окном, но неожиданную свежесть из распахнутой настежь
форточки он почувствовал. Наверное, Амирхан Даутович потому особенно остро
ощутил спасительную свежесть, что уже часа два-три чувствовал, как ему
отчего-то не хватает воздуха, хотя никогда прежде не жаловался, легко
переносил жару и духоту.
У розария уже зажглись фонари, в ярком освещении жирно поблескивал
свежевымытый асфальт, над лужицами тянулась легкая пелена пара.
"Дождь, что ли, прошел?" — очнулся прокурор, но тут же отбросил эту
мысль: дождь летом в этих краях — большая редкость. Он подошел к форточке,
расстегнул ворот рубашки и жадно дышал; потом подумал, что ему ведь ничто не
мешает выйти из душного кабинета во двор, телефон он услышит — лишь бы
позвонили.
Первая горячая волна от вымытого асфальта и освеженной земли прошла, и
все вокруг уже не исторгало накопленный за день жар, как час назад, а дышало
свежестью; в палисаднике, под окнами, и чуть дальше, у розариев, пахло
землей и садом, как после дождя. "Волшебная сила воды!" — отметил Амирхан
Даутович. Он стоял во дворе, напротив ярко освещенного зева распахнутых
настежь дверей затихшей к ночи милиции, и вглядывался в темноту — не
вынырнет ли вдруг из-за высоких кустов колючей живой изгороди ловкая и
бесшумная фигура лучшего розыскника области Джураева, не раздастся ли шум
спешащей машины, не засветятся ли фары вдалеке.
Дежурный районной милиции, заступивший в ночь, видел через окно
областного прокурора, вышагивавшего вдоль розария. Ему нравилось, как тот
по-мужски держался в горб, нравилось, как отчитал он сегодня полковника
Иргашева, как поступил с бродягой. Милиционер был молод, заочно учился на
юридическом факультете университета и, конечно, как все юристы в этом крае,
мечтал стать прокурором. Оттого и вглядывался он пристально в молчаливого
Азларханова, о котором достаточно был наслышан и от коллег по службе, и от
товарищей по университету. Дежурный жалел, что должен всю ночь просидеть за
столом, он знал, что сегодня все силы милиции, вплоть до работников
вневедомственной охраны, брошены на розыск убийцы, и не сомневался, что
сейчас, в эти минуты, несмотря на позднее время, идет напряженный поиск, и
не только у них в районе или области.
Заступив на дежурство, он прочитал в журнале две телефонограммы,
переданные капитаном Джураевым в Министерство внутренних дел республики и во
всесоюзный уголовный розыск. Первая была зарегистрирована еще до приезда
областного прокурора на место происшествия:
"Прошу обратить внимание на всех подозрительных лиц, имеющих при себе
фотоаппарат "Полароид", делающий моментальные цветные фотографии".
И вторая:
"Разыскиваемый с "Полароидом" может иметь также и другой фотоаппарат,
последней модели "Кодак", купленный недавно в Швейцарии".
"Жаль, нет пока никакого следа, — подумал дежурный. — Как хорошо бы
сейчас выйти к нему и сказать: не волнуйтесь, товарищ прокурор, нащупали
кое-что ребята, надо только ждать". Но не мог он сказать этого и, снова
заварив свежий чай, взял чайничек, стул и вышел к прокурору.
Ни от чая, ни от стула прокурор не отказался и, поблагодарив кивком
головы, продолжал вышагивать вдоль забора. Но когда дежурный направился к
себе, прокурор все же спросил:
— Нет ли вестей от капитана Джураева?
Милиционер вздохнул:
— Нет, к сожалению, товарищ прокурор... — Затем, подумав секунду --
говорить или не говорить, — все же стал докладывать: — Час назад звонил
лейтенант Мусаев — его отрядили в помощь капитану Джураеву, как только тот
прилетел утром на вертолете. Он с обидой сказал, что Джураев оставил его в
дураках и без машины, и рассказал следующее... Обедали они у Мусаева дома.
Джураев попросил вдруг гражданскую одежду, переоделся очень простецки, под
кишлачного парня. После обеда они выехали на личной машине Мусаева, был у
них кое-какой совместный план, но неожиданно Джураев изменил его, попросил
подъехать к автостанции. Пропадал он там минут двадцать, затем вернулся в
машину и приказал лейтенанту, чтобы тот занял удобную позицию в чайхане при
автостанции, и, если появится человек, приметы которого он ему довольно
подробно описал, велел задержать его любой ценой. А он, мол, сам на машине
поедет к вам, поставит обо всем в известность и тотчас же вернется на
подмогу. Наказав не покидать пост ни при каких обстоятельствах, Джураев
уехал. Наш Мусаев просидел в чайхане семь часов, до самого закрытия, и
понял, что Джураев почему-то решил от него избавиться и что ему нужны были
лишь "Жигули" с местным номером. Вот и все, товарищ прокурор, а Джураев
сюда не заезжал, как обещал Мусаеву.
Но Амирхан Даутович уже не слушал его. Что за трюки с переодеванием,
угоном машины? Все это никак не походило на Джураева — он как раз из всех
розыскников, а там подобрались неплохие ребята, меньше всего увлекался
внешними эффектами, хотя результаты его работы иногда поражали видавших
виды спецов. Отказаться от помощи местного человека? Казалось, не было в
этом никакой логики. Да, не было логики, если бы это был не Джураев!
"Значит, ему как раз местный в чем-то мешал, — подытожил Амирхан Даутович.
— Ждать! Ждать!" — приказал он себе и продолжал вышагивать вдоль высоких
кустов живой изгороди.
Неожиданно к милиции из темноты вырулила машина, на звук ее из дежурки
кинулся милиционер. Волнения оказались напрасными: приехал районный прокурор
и пригласил Амирхана Даутовича на ужин, но прокурор, перекинувшись с ним
двумя-тремя словами, отказался.
Ночь прочно вступала в свои права: погасли в соседней махалле огни,
угомонились поселковые псы и последние магнитофоны, все реже и реже шум
какой-нибудь случайной машины нарушал тишину поселка. Заметно посвежело, и
Амирхан Даутович вернулся в свой временный кабинет. "Теперь уже до утра не
будет вестей", — решил он, поглядев на молчавший телефон, и надолго
задумался, провалился памятью в какой-то давний, счастливый день с Ларисой.
Потому, верно, не услышал нарастающего шума двигателя. И только когда свет
фар влетевших во двор "Жигулей" полыхнул по стеклам, он, ослепленный на
миг, услышал визг тормозов и одновременно, еще из машины, голос Джураева,
который сегодня прокурор узнал бы из тысячи:
— Закрой ворота на замок — сейчас налетят родственнички! — громко
приказал он дежурному. — И не открывай никому с полчаса, слышишь, никому --
даже полковнику Иргашеву. Скажешь, ключ забрал Джураев, пусть лезут через
забор, если кому удастся. — И, уже обращаясь к кому-то еще, велел: — А вы
вытряхивайтесь из машины и живо в тот кабинет, где горит окно. Там вас ждут,
и очень давно.
Не успел Амирхан Даутович полностью очнуться от воспоминаний, вернуться
в настоящее, как Джураев энергично втолкнул в комнату двух парней. Каждый
жест, движение Эркина говорили, что он отчего-то очень спешит.
— Посмотрите за ними, и пусть не разговаривают! — бросил Джураев
появившемуся в дверях дежурному и жестом пригласил прокурора в соседний
кабинет начальника отдела.
Амирхан Даутович включил в комнате свет и, видя, как устал, издергался
розыскник, предложил ему сесть. Но Джураев жестом отказался от предложения
и, плотнее прикрыв дверь, сказал:
— Нет, товарищ прокурор, садитесь вы — вам предстоят нелегкие часы. Я
свое дело сделал, и, пожалуйста, выслушайте меня, не перебивая, — у нас
мало времени. Сейчас примчатся десятки машин, налетят родственники, друзья и
начальство, несмотря на полночь, и вряд ли тогда они дадут мне возможность
остаться с вами наедине.
Он чуть ли не силой усадил прокурора в драное кресло, протянул ему
фотографию.
— "Полароид"?! — вырвалось у Азларханова.
— Тише! — предупредил его капитан. — Да, "Полароид".
С примятой фотографии прокурору улыбались два парня, стоявшие в
обнимку. Один был рослый, перекормленный, барственно-надменный. Другой, не
достававший ему до плеча, — типичный дистрофик с таким подобострастным
лицом, что казалось, он вот-вот сорвется с фотографии и бросится исполнять
любое желание своего господина. И мысль о какой-то дружбе, взаимной
привязанности между ними как-то не возникала, сколько ни вглядывайся в их
счастливые лица.
— Запомнили? — почему-то настойчиво переспросил капитан.
Прокурор кивнул головой — именно эти парни сейчас находились в
соседней комнате. Джураев взял фотографию и, на глазах Амирхана Даутовича
изорвав на мелкие кусочки, положил их к себе в карман.
— Будем считать, что фотографии у нас нет: я дал слово, что снимок
нигде фигурировать не будет, иначе этой семье здесь не жить, но это вы сами
скоро поймете. Главное, что убийцы у нас в руках, и сейчас, пока не
понаехали их защитники, надо в присутствии дежурного успеть провести первый
допрос. У меня такое впечатление, что местная милиция вышла на них гораздо
раньше меня и они о чем-то уже столковались. В доме Бекходжаева, того,
мордатого, мелькнуло несколько важных лиц, мне кажется, я даже слышал голоса
полковника Иргашева и районного прокурора Исмаилова, но я на этом не
настаиваю. Несмотря на поздний час, находился там и второй, Худайкулов. Его
я собирался взять первым и допросить одного, но дома его не оказалось, мать
с гордостью объяснила, что два часа назад приехал на мотоцикле его друг
Анвар, сын очень больших людей, и пригласил в гости: мол, они сегодня
черного барана зарезали[1].
— Кто такие Бекходжаевы? — быстро спросил прокурор.
— Суюн Бекходжаев — председатель хлопководческого
колхоза-миллионера, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного
Совета республики. У него еще шесть братьев и две сестры, которых он
вырастил и поставил на ноги, и всех братьев и сестер его вы хорошо знаете --
они в области на больших должностях. Но и это не все: Бекходжаевы из самого
знатного и влиятельного рода в здешних краях, и много людей этого рода
поднялось благодаря финансовой помощи Суюна Бекходжаева.
— А вы, капитан, из рода ходжей[2]? — неожиданно спросил Амирхан
Даутович.
Джураев улыбнулся:
— Разве похож? Когда-то я любил девушку, оказавшуюся из очень
знатного рода. Нам не разрешили обручиться ее родители и братья — они с
дружками много раз избивали меня до полусмерти. Мужчина из знатного рода
может себе позволить жениться на простолюдинке, а вот женщине никогда не
разрешат выйти замуж за неровню. И вот тогда я на собственной судьбе... --
Джураев вдруг оборвал себя на полуслове. — Нам пора, уже едут.
В тишине слышалось, как вдали надсадно ревели моторы, машины — оба это
знали — спешили сюда.
Они вернулись в смежную комнату. Не успел Джураев приготовить бумаги
для первого допроса, как у высокой милицейской ограды появились первые
машины, лучи фар скрестились на единственном окне, где горел свет. Увидев
замок на воротах, приехавшие загомонили, закричали, нажимали на клаксоны,
раздалась брань. Перекрывая шум, послышалось уверенное и возмущенное:
— Что, если убили жену прокурора, можно допускать произвол, хватать
наших детей среди ночи?
— Знакомьтесь, это сам Суюн Бекходжаев, — объяснил капитан,
обращаясь к прокурору.
Шум, гвалт, автомобильные гудки подняли на ноги махаллю, залаяли
собаки, зажглись во дворах огни, кто-то уже молотком разбивал замок. А вот и
зычный бас полковника Иргашева:
— Немедленно откройте ворота! Приказываю открыть ворота!
Но дежурный по-прежнему стоял в дверях, смотрел на бледного Анвара
Бекходжаева, дававшего показания.
— Студент юридического факультета? — поразился Амирхан Даутович.
— Да, отец сказал: прокурором будешь, — промямлил трясущимися губами
Бекходжаев-младший.
Капитан пытался остановить вопрос прокурора, чтобы успеть задать свой
главный вопрос, но Амирхан Даутович не слышал его; поднявшись над столом,
вдруг закричал:
— Ты — будущий юрист?! — Затем, словно спохватившись, сел и сказал
капитану: — Продолжайте.
Но не успел Джураев задать новый вопрос, Амирхан Даутович встал из-за
стола и подошел к окну. Прямо напротив, у ворот, бесновалась родня и дружки
Бекходжаевых; увидев прокурора в окне, толпа зашумела пуще прежнего. Амирхан
Даутович повернулся и, оказавшись между капитаном и допрашиваемыми, стал
медленно надвигаться на дружков — те испуганно заскрипели стульями.
Джураев почувствовал неладное; зная, что прокурору в данном случае
нельзя допускать ни малейшей ошибки, он метнулся к нему. Когда Азларханов
поднял руку, то ли замахиваясь, то ли желая схватить за грудки закричавшего
от страха Анвара Бекходжаева, Джураев уже был рядом, готовый предупредить
любое опасное движение прокурора. Но Амирхан Даутови
...Поділитися у соцмережах
