Жанр: Боевик
Пешие прогулки
...сь желанием и умением работать в горячих и опасных цехах.
Странное это было социалистическое предприятие, и юрисконсульт откровенно
жалел и рабочих, и администрацию, и самого себя, потому что ему нередко
приходилось подменять то мастера, то технолога, учетчика или кладовщика --
текучка была здесь неимоверной: больше увольнялось, чем принималось,
недостающий персонал пополнялся досрочно освобожденными... Не проходило
недели без каких-либо происшествий или несчастных случаев. Работа Амирхана
Даутовича осложнялась тем, что уже на другой день после его появления на
территории все вольнопоселенцы знали, что он бывший областной прокурор;
это, мягко говоря, не вызывало симпатий у издерганных, озлобленных людей.
И Зоя Алексеевна с новой энергией принялась искать работу Амирхану
Даутовичу, но повсюду встречала то вежливый, то холодный отказ, хотя знала,
что юристы на тех предприятиях, куда она обращалась, были нужны.
— Стена, заговор какой-то против человека, — говорила она в отчаянии
своим подругам, тоже в свое время хорошо знавшим Ларису Павловну и
Азларханова.
Однажды Амирхан Даутович вернулся с работы поздно вечером — вышла из
строя обжиговая печь, и вся администрация принимала участие в ремонте,
потому что большинство рабочих не интересовал ни заработок, ни
производительность, ни качество; им лишь бы день прошел, среднее все равно
выведут, и пусть за все голова у начальства болит, им даже было лучше, если
завод не работал. Задержался он и на остановке — более часа прождал
автобус, хотя тут же висел график движения и объявленный интервал не
превышал десяти минут. Поведай ему кто в его бытность областным прокурором,
что автобусы в области ходят с часовым перерывом, что есть предприятия,
подобные кирпичному заводу, он бы наверняка сказал: сгущают краски, обобщают
частные, не типичные случаи.
И к той горестной вине, что признал он за собой в апрельскую ночь,
после ухода ночного посланника Бекходжаевых, он без жалости к себе
прибавлял и горе-завод, и автобус, который люди дожидаются часами. Ведь
все это должно было находиться под контролем прокуратуры, а он возглавлял
ее десять лет.
Наверное, на кирпичном заводе у него впервые и зародилась мысль
продолжить свою теоретическую работу в области права, которую он вел и
учась в аспирантуре в Москве, и работая прокурором в Узбекистане, когда он
активно сотрудничал в крупных юридических изданиях, серьезно разрабатывал
новое законодательство, неоднократно обращался к руководству республики с
обстоятельными докладными о состоянии закона и права в стране.
Как человек, как гражданин он не имел права не обобщить опыт последних
трех лет жизни.
В почтовом ящике вместе с газетой лежало письмо. Писем Амирхан
Даутович ни от кого не ждал, потому удивился. Не имело письмо и обратного
адреса.
На миг ему подумалось: может, Бекходжаевы еще чем-нибудь решили
порадовать, но он ошибся. Письмо оказалось от доброжелателя, от анонимного
доброжелателя. Это обрадовало и огорчило Амирхана Даутовича одновременно.
Если даже добро люди пытаются делать тайно, это еще раз говорило о
неблагополучии нравственной атмосферы вокруг. В письме была вырезка из
газеты и краткая записка, отпечатанная на машинке. Амирхан Даутович сразу
узнал пишущую машинку из прокуратуры, потому что часто сам печатал на ней и
видел сейчас четкий дефект, свойственный только ее шрифту: у буквы "ф" не
хватало одного кругляша. В записке говорилось, что отправитель письма знает
о трудном положении Амирхана Даутовича; ему вряд ли найти в области
подходящую работу, потому что его недоброжелатели широко распространили
слух о его нервном заболевании — оттого-то ему везде и отказывают.
Доброжелатель предлагал обратить внимание на объявление в газете,
вырезку из которой прилагал.
Более того, он сообщал, что Амирхан Даутович туда уже рекомендован и
там его ждут. Объявление в газете гласило: "Консервному заводу срочно
требуется опытный юрисконсульт. Оплата по штатному расписанию.
Предоставляется жилплощадь в ведомственном доме".
Амирхан Даутович долго мял в руках письмо и понимал, как оно оказалось
кстати: после двух инфарктов и тяжелейшей пневмонии работать в горячих
цехах среди пыли, да еще среди озлобленных людей у него уже не было сил.
Иногда среди дня ему казалось, что он сейчас упадет или на узкоколейку, или
на вагонетки с горячими кирпичами и уже больше никогда не поднимется.
Пробегая трижды на дню по территории склада готовой продукции, он каждый раз
думал: вот сейчас этот криво-косо уложенный штабель кирпича рухнет на него,
и это будет конец. Но как ни странно, он не испытывал страха, хотя знал, что
такие происшествия бывали, и все списывалось — несчастный случай на
производстве. Да и попробуй отыскать виновника, когда над территорией
склада целый день не опадает пыльный туман, а от лязга и скрежета старых
вагонеток не слышно ничего уже в двух шагах, и народ тут тертый: найдет
время и место поудачнее, чтобы свалить на голову что-нибудь потяжелее, если
задумает.
Да и был ли смысл, ради чего стоило держаться за такую работу? Тому,
что он попал сюда, могли радоваться только Бекходжаевы.
Поэтому, долго не раздумывая, утром из заводоуправления он позвонил в
соседнюю область по телефону, указанному в газетном объявлении. По тону
разговора сразу уловил, что о нем кто-то ходатайствовал и там его
действительно ждали. Не возникло проблем и с переездом: машина с консервного
завода через день доставляет сюда на областную базу свою продукцию и может
перевезти вещи прокурора хоть в один прием, хоть в два, как будет удобно
самому Азларханову, пусть только назовет день. На том и согласились.
Амирхан Даутович поспешил подать заявление, и уже через день получил
расчет, потому что в понедельник он ждал машину с консервного завода. В
воскресенье, упаковав книги и сложив свои нехитрые пожитки, Амирхан Даутович
поехал на кладбище попрощаться с Ларисой.
Ему нравился этот памятник из темно-зеленого с красными прожилками
гранита, сделанный братьями Григорянами. Как и обещали, поработали они от
души. Памятник Григорянов вряд ли напоминал кладбищенское надгробие, он
вполне мог быть выставлен на любой художественной выставке --
чувствовалась твердая рука и вкус настоящих скульпторов. Хороша была и
низкая, отлитая по их эскизам, бронзовая ограда. На кладбищенской земле и
деревья растут быстро, и сейчас вокруг могилы тополя и дубы заметно
поднялись, а кусты роз так щедро разрослись, что скрывали соседние ограды.
Амирхан Даутович бывал здесь часто, почти каждое воскресенье, потому
могила Ларисы Павловны была ухожена. У памятника он пробыл долго и спустился
с кладбищенского холма, когда начало смеркаться.
Возвращаясь, он решил заглянуть на Лахути, попрощаться с домом, где он
вырастил сад, где прожил почти десять лет и где был так счастлив с Ларисой.
Все эти годы, послушный совету Зои Алексеевны, он избегал не только
разговоров, даже мыслей о своем бывшем доме.
Кто живет или жил там в эти трудные для него времена?
Свернув на Лахути, Амирхан Даутович не увидел привычной высокой стены
живой изгороди. И это так ошеломило его, что он невольно замедлил шаг. Кусты
ограды, так радовавшие его и Ларису, были безжалостно выкорчеваны, а двор со
всех сторон окружала мощная бетонная ограда из плит перекрытия, поставленных
вертикально: прямо-таки железобетонная крепость возникла перед прокурором.
"Видно, большой начальник живет, раз целую пятиэтажку оставил без
панелей перекрытия", — подумал Амирхан Даутович, подходя к своему бывшему
дому.
Азларханов долго ходил вокруг коттеджа, ему хотелось заглянуть во двор,
но это оказалось не просто. Прежней зеленой калитки, обычно не запертой,
теперь не было, ее заменили мощные железные глухие ворота, выкрашенные в
зловещий черный цвет. Все крепко, надежно, на века, нигде ни щелочки — ни в
заборе, ни в воротах.
У соседнего дома в переулке стояла пустая железная бочка, и Амирхан
Даутович подкатил ее к бетонной ограде. Освещение во дворе, видно, не
убрали, и сейчас кое-где на дорожках уже горели огни. Двор свой прокурор не
узнал. От того двора, задуманного Ларисой, не осталось и следа, да и зачем
он был нужен новому, наверное, с крепкой хваткой, хозяину. Не осталось ни
одного карликового деревца, с такими трудами собранных отовсюду и так долго
приживавшихся. Не было уже и бассейна, выложенного голубым кафелем, исчезли
и английские лужайки. Спилили могучий дуб в углу двора, в тени которого по
весне расцветали крокусы, ни одного редкого, экзотического дерева, которыми
так гордилась Лариса. Сказать, что двор пришел в упадок, зачах, Амирхан
Даутович не мог; здесь царил новый порядок: грядки, грядки, грядки — и ни
одного бесполезного цветка.
Дом сиял огнями, из распахнутых настежь окон слышалась музыка.
"Наверное, смотрят телевизор, — подумал Амирхан Даутович, оглядывая
напоследок безлюдный двор. — Надо будет спросить, кто же это оградился от
мира таким железобетонным забором?"
Но в этот момент щелкнул выключатель на открытой веранде, и в свете
огней Азларханов увидел знакомую фигуру в полосатой пижаме. Амирхан
Даутович поначалу подумал, что обознался, но тучный человек властно крикнул
кому-то в доме, чтобы выносили самовар, и последние сомнения прокурора
развеялись. Да, он не ошибся: в его доме жил и здравствовал полковник
Иргашев.
Теперь Амирхан Даутович понимал, что прав оказался тот ночной гость,
когда сказал: нынче время Бекходжаевых, и все его попытки добиться
справедливости заранее обречены на провал. На справедливость он мог
рассчитывать только при изменении общей обстановки в стране, когда само
время больше не сможет терпеть Бекходжаевых и насаждаемых ими порядков и
нравов.
Неожиданная ревизия собственной жизни как бы укрепила его дух,
утвердила еще раз в мысли, что работа его над юридическим исследованием
необходима, нужна людям.
И он понимал, что должен спешить, спешить из-за здоровья — все чаще и
чаще сердце давало знать о себе. Была еще одна причина, почему он торопился.
Чувствовал Амирхан Даутович, особенно после того, как оставил пост
областного прокурора и жил жизнью большинства людей, разделяя с ними тревоги
и заботы, что в стране на первый план неожиданно выдвинулись люди, подобные
Бекходжаевым. Правда, в газетах и по телевидению еще продолжали восхищаться
"бегом на месте" под бурные аплодисменты, и Бекходжаевы еще крепко сидели
в своих креслах, но недовольство все растущей социальной несправедливостью
уже витало в воздухе, и Амирхан Даутович не мог этого не замечать. Да и как
не заметишь день и ночь переполненные рестораны городка, пьяные оргии,
картежную игру по-крупному и все растущую вольность нравов — словно пир во
время чумы.
И если Амирхан Даутович при всем желании не мог укоротить время
царствования Бекходжаевых, то к новому, грядущему времени он хотел прийти не
с пустыми руками — он понимал, что придется перестраивать многое.
Глава IV. "ЛАС-ВЕГАС"
В середине сентября неожиданно пошли дожди, столь редкие в этих жарких
краях, и пыльный городок, выцветший за долгое азиатское лето от
немилосердного солнца, преобразился: исчезли с окон выгоревшие до хрупкой
желтизны газеты, распахнулись ставни, старившие и без того неказистые
здания, вымытая ночными ливнями листва деревьев обрела подобающий осени
цвет.
Обозначились истинные цвета железных крыш коттеджей и особняков,
утопавших в пыльных, млеющих от жары садах, — зеленые, темно-красные,
голубые; иные, крытые белой жестью, заиграли зеркальным блеском, а ведь
еще неделю назад все были на одно лицо под бархатистым слоем серой пыли.
Пыль преследовала горожан повсюду, забираясь даже в наглухо закрытые
комнаты, где с весны не отворяли окон. Конечно, будь полегче с водой, в
долгие летние вечера не составило бы труда выбрать минутку и обдать из
шланга палисадник под окнами, но воды в нынешнем году явно недоставало: иной
раз давали ее лишь в определенные часы, о чем заблаговременно оповещали
горожан по радио. Засушливым выдалось лето, резко обмелела Сыр-дарья --
главная поилица этих мест.
После дождей обрели цвет разбитые мостовые и тротуары, омылись бордюры
из светлого местного камня — за лето прибило к ним всяких бумажек, окурков,
опавших листьев и опять же пыли, оседающей лишь к ночи. Темнота и скорее
подразумеваемая вечерняя свежесть, которую, кроме старожилов, вряд ли кто
ощущал, как бы гасили запах пыли, заставляли забыть о ней до утра.
А тут, как после генеральной уборки в хорошем доме, отмылись
подоконники, карнизы, фасады, заблестели стекла, и теперь по вечерам
городок, словно обновленный, светился огнями, гремел музыкой.
Поселок обрел статус города лет двадцать назад, но таковым по существу
не стал, и теперь вряд ли когда-нибудь станет, потому что рудник, благодаря
которому поспешили назвать городом захолустный райцентр, быстро оказался
выработанным, хотя геологи, а затем министерства и ведомства возвестили на
всю страну о якобы уникальном заложении, неисчерпаемых запасах, о
промышленных разработках на сотни лет, о самой качественной и дешевой руде в
мире. И поселок, заметно расстроившийся, но так и не ставший настоящим
городом, имел почти все, что положено городу.
За десять лет, что работал рудник, успели построить кинотеатры, Дворец
горняков, рестораны, музыкальную школу, помпезное здание рудоуправления,
стадион, две гостиницы. Не обделили себя и местные власти: здание городского
суда и прокуратуры, которое в городке называли Домом правосудия, впору
было столице. Из местного белого камня отстроили и горком партии, и
горисполком, на их фасады мрамора тоже не пожалели. Не успели достроить
только драмтеатр и больницу — финансирование прекратилось сразу, как
только на руднике пошли сбои с планом. И стояли наполовину поднятые корпуса
как напоминание о былой финансовой мощи городка и его некогда стремительном
росте, и окрестный люд, выждав, по его мнению, приличное время, потихоньку
начал тащить со стройки все, что только можно.
Успели за эти годы отстроить два микрорайона из пятиэтажек, как и всюду
по бедности фантазии нареченные Черемушками — первыми и вторыми, и
несколько улиц с уютными коттеджами и особняками для технической
интеллигенции и руководства комбината.
Когда рудник закрыли, специалисты и часть рабочих сразу же уехали на
новые разработки, а часть их осталась в городке, какая часть, сказать
трудно, скорее всего из местных, тех, что за десять лет успели стать
шахтерами или работали на многих вспомогательных участках комбината и на
стройках. Как бы там ни было, ни одна квартира в Черемушках не пустовала. За
те десять лет, пока работал рудник и бурно расстраивался городок, воды
всегда хватало вдоволь — комбинату было под силу содержать мощные насосные
станции и решать любые, подчас сложные вопросы снабжения водой. И в эти
десять лет городок не только рос, но и щедро озеленялся — отцы города денег
не жалели, с управления благоустройства спрашивали строго, и город утопал в
зелени.
Рудоуправление свернуло свои дела и откочевало в неизвестном
направлении, оставив новоявленному городу множество коммунальных и прочих
проблем, день ото дня нарастающих, словно снежный ком. Наверное, и в
области, и в республике долго не могли опомниться от шока после закрытия
прибыльного рудника, и от всех запросов города отбивались как от
назойливой мухи, оттого проблемы и множились год от года. Вернуть городу
прежний статус поселка никто не решался — такого прецедента, пожалуй, не
было в стране, шаг назад, даже разумный, не поощряется, да и местное
начальство вряд ли одобрило бы такую идею: кто же станет рубить сук, на
котором сидит.
В городе имелся какой-то маломощный авторемонтный заводик областного
значения, комбинат прохладительных напитков, куда входил пивзавод, станция
технического обслуживания "Жигулей", фабрика постельного белья и
керамической посуды, шелкомотальные цехи, которые даже с натяжкой трудно
было назвать фабрикой, хотя именно так они официально именовались, но все
это были предприятия мелкие, с незначительным штатом, устаревшим
оборудованием, по преимуществу полукустарные. Раньше, до получения статуса
города, они числились артелями и вели свою родословную из далеких тридцатых
годов, когда звались еще товариществами. Все эти слабосильные предприятия,
как и по-городскому разветвленная сеть бытового обслуживания, общественного
питания, конечно, не могли дать работы всем жителям полудеревни-полугорода,
на две трети состоящего из частных усадеб, где кое-кто до сих пор держал
корову, свиней или пяток овец и жил или за счет сада, или за счет огорода, а
чаще за счет того и другого. В давние времена, когда зарождался поселок,
делили байскую землю щедро, и подворья оказались и по пятнадцать и по
двадцать соток, словно люди тогда еще предчувствовали, что кормиться здесь
придется все-таки с земли.
В первый год по ликвидации рудника городок жил словно в оцепенении: что
же будет дальше — ведь жизнь свою люди прочно увязали с рудником. Те, кто
не представлял себе будущего без рудника, в основном горняки из пятиэтажек,
покинули поселок без особого сожаления, а оставшиеся стали приноравливаться
к новым обстоятельствам, и, надо сказать, небезуспешно. Уже через два года,
похоже, тут стали забывать и о руднике, и о высоких шахтерских заработках --
городок зажил новой, не похожей на прошлое жизнью. Резко вздорожали дома, и
город-поселок, лишенный работы, стал вновь бурно расстраиваться — правда,
теперь уже его частный сектор. Ставились добротные кирпичные дома с
просторными открытыми верандами, столь популярными в жарком краю. Появился
даже целый район, сразу прозванный почему-то Шанхаем — наверное, оттого,
что строились там преимущественно корейцы, неожиданно полюбившие
новоявленный город, на что у них имелись свои причины. Местные власти,
поначалу обеспокоенные трудоустройством потерявших работу жителей, вскоре
успокоились: жизнь как-то сама все утрясла.
Город неожиданно охватила бурная предпринимательская деятельность:
спешно возводились теплицы, оранжереи, парники, лимонарии, домашние
инкубаторы, размаху которых могли позавидовать иные государственные
предприятия. Появились и пчеловоды. Конечно, и раньше кое у кого в поселке
имелась пасека или теплица, но то было так, любительство, дилетантство;
новое же строилось основательно, так сказать, на индустриальной основе,
благо опыт имелся. Часть горожан специализировалась на цветоводстве: одни
занимались тюльпанами и гвоздиками, другие предпочитали зимние каллы и
весенние бульданежи, третьи выводили розы каких-то немыслимых сортов,
четвертые — хризантемы и гортензии. Были среди них занимавшиеся только
выведением семян и луковиц для продажи. У каждого дела стихийно объявлялись
лидеры, авторитеты, при них складывался совет, инициативная группа,
решавшая все вопросы — от конкуренции до объемов производства, они же
регулировали цены — оптовые и розничные. Одни занимались цветоводством
круглый год, другие выращивали цветы лишь к определенным датам — к Восьмому
марта, Новому году... А уж какие только ранние овощи не поспевали в парниках
и теплицах! И опять же люди старались специализироваться на чем-нибудь одном
или чередовали производство овощей с фруктами и зеленью. В конце февраля у
самых умелых уже поспевали помидоры, а огурцы не переводились всю зиму.
Ранняя редиска, капуста, обычная и цветная, сладкий болгарский перец и
острый мексиканский, которые до мая продают не на вес, а поштучно. А зелень!
Первый тонкий лучок, по-местному лук-барашек, укроп, киндза, кресс-салат,
называемый армянами кутен, а грузинами цицмати, молодой чеснок, первая
морковка, что продается в пучках рядом с зеленью, щавель, мята, трава
тархун, даже летом стоящая не менее пятидесяти копеек за пучок, — все росло
в просторных дворах-усадьбах.
А как тут растили рассаду! Какой селекцией занимались, чтобы снять
урожай пораньше да побольше, отдавая работе не только дни и ночи, но и свое
жилье до весны, до теплых дней. Этому энтузиазму и знаниям могла бы
позавидовать сама Академия сельскохозяйственных наук. Здесь не только знали
о гидропонике, но и широко использовали ее, особенно семьи, занимавшиеся
выращиванием рассады. Заключали договоры с овощными совхозами и продавали в
сезон до ста тысяч штук той или иной рассады, а иная рассада стоит по
двадцать копеек, — и все это на законных основаниях.
Одни, начав с цветов или ранних помидоров, накопив достаточную сумму,
строили лимонарии, потому что в Ташкенте селекционер-самоучка вывел сорт
лимона, вызревающий в Средней Азии и по вкусу и размерами намного
превосходящий иные известные сорта. И не только вывел, а вырастил целые
промышленные плантации, и для желающих приобрести саженцы и консультацию
это не составляло труда — было бы желание. А уж вырасти десяток лимонных
деревьев, и они себя оправдают. Можно и на базар не возить --
потребкооперация охотно закупает лимоны, благо продукт не скоропортящийся.
Лимонарии горожанам казался беспроигрышной лотереей, самым надежным
вложением труда и средств.
Пожалуй, трудно даже перечесть их все — какими только промыслами не
занимались жители небольшого городка, на неопределенное время
предоставленные сами себе, пока городские власти готовили проекты,
предложения, просьбы в вышестоящие инстанции, выпрашивая для города
какое-нибудь крупное предприятие или завод, чтобы занять население. Но
такие предложения, даже самые благие, быстро не осуществляются: нужно
попасть в планы пятилетки, необходимы экономические обоснования и расчеты,
технические проекты, решения Госплана — в общем, годы и годы.
А пока кто-то умудрялся в погребе и старых темных хлевах выращивать
шампиньоны и без особых помех сдавать их в местные рестораны при
гостиницах. Другие без затей, без парников, теплиц и гидропоники просто
сажали капусту, огурцы, помидоры, и что не удавалось продать, солили и всю
зиму торговали солениями. Капуста, стоившая в сезон десять копеек, зимой,
квашенная с морковкой, тянула уже два рубля. Солили капусту с морковкой и
яблоками — летом их тоже некуда было девать, солили и по-гурийски, с
красной свеклой, целыми кочанами, солили вперемешку с арбузами — наверное,
вряд ли упустили какой-то рецепт, известный в народе.
Если овощами, фруктами, зеленью увлекались многие, то были в поселке и
люди, занимавшиеся промыслом редким: держали нутрий, песцов, кроликов. А
раз появился мех, появились и скорняки и шапочники, и вся округа щеголяла в
прилизанных нутриевых шапках мужских и женских, сразу вдруг ставших модными.
А одна семья разводила даже породистых собак — от комнатных болонок до
сторожевых овчарок, пользующихся особой любовью и спросом во всех окрестных
кишлаках. Так у них очередь на щенков была расписана на год вперед, и, чтобы
заполучить щенка, надо было заранее оставлять аванс, и наезжали к ним не
только из соседних городов, но даже из соседних республик — так далеко
разнесся слух о необычном собаководе.
Город, потерявший былую экономическую значимость, конечно, сняли с
щедрого государственного довольствия, коим по праву пользуются люди такой
тяжелой профессии, как шахтеры. Но жители, приспособившись к новым
обстоятельствам, вряд ли ощущали себя в чем-нибудь ущемленными, хотя,
памятуя о том, что большинство из них занято общественно полезным трудом,
время от времени, особенно перед выборами, давали наказы своим депутатам:
дескать, городу нужен завод или фабрика. Правда, вряд ли они верили в скорое
решение проблемы и потому не сидели сложа руки, а занимали их чем могли.
Была в городе улица, не самая главная, не самая шумная и оживленная, но
на ней всегда по вечерам, а иногда далеко за полночь из конца в конец
слышалась музыка. Так случилось, что на этой улице оказались все три
городских ресторана, и можно было прошагать ее всю, переходя от мелодии к
мелодии, словно участвуя в музыкальной эстафете. Улица эта ничем не
отличалась от остальных в центре городка, если не считать того, что на ней
располагалось управление благоустройства и только на ней и на площади, где
находились главные административные здания города, единственная поливальная
машина горкомхоза дважды в день щедро обдавала водой не только мостовую и
тротуары, но и деревья, цветы и клумбы у обеих гостиниц. Наверное, улица
эта была самой уютной, но местный люд предпочитал шумную, в огнях, главную
улицу имени Ленина, где располагались почти все магазины городка и два
однозальных кинотеатра, названные отчего-то "Арарат" и "Арагви", — здесь
по вечерам всегда было многолюдно. Кино в городке любили и ходили по
старинке целыми семьями:
...Поділитися у соцмережах
