Жанр: Боевик
Жестокие игры 1-2.
...у этого
недостойного субъекта. — Я вежливо улыбнулся и развел руками, как бы говоря —
жаль, но ничем не могу помочь, выбирайтесь из собственного дерьма сами.
На лице моего собеседника стали проступать первые признаки нервного
возбуждения в виде склеротического румянца. Похоже, что этот господин
маленького роста, в свободное от основной работы время далеко не безупречен,
подвержен, так сказать, мелким порочным страстишкам, употребляет и даже очень.
— Значит, не хотите по хорошему, — с нескрываемой угрозой проговорил
каменный алкоголик.
В споре интеллектов всегда проигрывает тот, кто прибегает к последнему
доводу — демонстрации силы. И я почувствовал себя победителем. Кроме того, в
нашем споре я имел определенное преимущество. Он не знал, чем все это для него
закончится. А потому, нервничал. Я же наверняка знал, что случится с тем
зерном, попавшем между двумя мощными жерновами. А потому, был спокоен.
— По хорошему — это как? — спросил с наивной улыбкой.
И этого невежду, долгое время рядившегося в тогу добропорядочного
джентльмена, прорвало, и он показал свою истинную звериную сущность. Даже его
стеклянные глаза ожили и теперь горели не утоленным волчьим огнем. Он вскочил
и, подступая ко мне, закричал, заразмахивал руками:
— Молчать, так-перетак! Ты кому это, сученок?!… Ты кому это лапшу?…
Кому?! — Его пудовые кулаки уже мельтешили перед моими глазами. Я не успевал за
ними следить.
— Ну зачем же так расстраиваться! —
посочувствовал
я. — Вы какой-то,
право слово, Ушат Настырович, нервный. Выпейте водички, брома наконец,
успокойтесь.
Мое
сочувствие
его окончательно доконало. Он схватил меня за грудки,
легко оторвал от дивана и так сжал мне горло тяжелой десницей, что я
почувствовал себя маленьким и жалким Дон Гуаном в объятиях
Каменного гостя
.
Проблема оказаться вместе с ним в преисподней меня отнюдь не прельщала. Нет. По
моему твердому убеждению Там меня должен ожидать более высокий уровень жизни.
Потому я воспротивился такому хамскому обращению и так ловко наладил ему
коленом в пах, что на какое-то время он полностью потерял ко мне всякий интерес
и всецело был занят собой — согнулся и хватал открытым ртом воздух. Похоже, это
ему долго не удавалось. Лицо стало ярко красным, как сидалище павиана, а из
горла вырывался клекот, напоминающий прощальный крик журавлей, покидающих милую
Родину.
— Вы, сэр, дурно воспитаны! — сказал я, придав своему голосу максимум
патетики и минимум сочувствия. — Я не говорю о гостеприимстве — оно здесь и не
ночевало, а об элементарной вежливости. Николай Рерих говорил:
Всякая грубость
потрясает не только своей жестокостью, но и бессмысленностью
. Я с ним
полностью согласен и считаю недостойным для себя продолжать наш разговор.
Наконец, этот любитель силовых методов спора обрел возможность не только
дышать, но и говорить. Сверля меня твердым, будто базальт, горящим, как пасть
дракона, и порочным, как вавилонская блудница, взглядом, засвистел, будто
чайник со свистком:
— А те, бля, покажу… манеры!… Ишь ты… Козел! Ты у меня заговоришь. Еще
как… того.
Теперь он совсем стал походить на своего босса. В смысле красноречия.
Точно.
Я лишь легко и непринужденно рассмеялся его угрозам. Я был очень доволен
собой. Магнитофон работает. Пленка добросовестно фиксирует все это безобразие.
Пусть Сосновский послушает насколько непрофессионально работают его люди.
Насколько они не выдержаны, грубы и эксцентричны. И как легко я кладу их на
лопатки по всем правилам борьбы интеллектов. Пусть.
— Вам, сударь, лечиться надо, — сказал, не переставая смеяться. —
Лечиться глубоко и основательно! Иначе очень скоро закончите свою весьма не
безупречную жизнь в психиатрической лечебнице, изображая Александра
Македонского или просто сукиного сына.
После этого он потерял всяческий контроль над собой. Подскочил и точно
выверенным ударом послал меня в нокдаун. Я лежал на полу, в голове шумело,
будто там только-что открыли бутылку шампанского, в глазах плясали веселые
зеленные чертики. Вставать совсем не хотелось. Вот так бы лежал и лежал. А мой
мучитель стоял с самодовольным видом над поверженым врагом, плотоядно ухмылялся
и потирал ушибленную об меня руку. Как же ему мало надо для ощущения полного
счастья. И мне искренне стало его жаль.
Наконец, я уговорил себя встать. Окинул своего врага очень красноречивым
взглядом.
— Хоминэм нон оди, сэд эюс вициа (не человека вижу, а его пороки). Очень
сомневаюсь, что ваш босс останется доволен вашим безответственным поведением. Я
бы на месте Виктора Ильича вам не только возглавлять службу безопасности, а
свиней пасти не доверил.
Потому, как вновь окаменело лицо моего оппонента, я понял, что попал в
самую точку. Этот экипированный в добротный деловой костюм господин с манерами
каннибала очень испугался и вынлючил магнитофон.
Поздно, дорогой! — мысленно усмехнулся я. — Тебе надо было его вообще не
включать. Факт! Ты-то думал, что имеешь дело с мальчиком для битья, а нарвался
на несгибаемого обстояльствами разведчика. В этом была твоя главная ошибка.
Бывает. И выключил ты магнитофон в самый неподходящий момент. В очень
неподходящий. Ведь твой босс непременно захочет узнать, что я ещё о нем сказал
интересного. И вряд ли поверит тебе на слово. Ты допустил большой ляпсус,
милейший, и очутился, как говорится, интэр маллюм эт инкудэм (между молотом и
наковальней). Сочувствую!
Однако, поняв свою ошибку, господин вновь включил магнитофон.
— Откуда ты знаешь моего босса? — вновь зарычал он, подступая с
серьезными намерениями на лице.
И я понял, что наступил тот самый сомент, когда надо рисковать самым
решительным образом, идти, что называется, — ва-банк.
Или грудь в крестах, или
голова в кустах
. Другого не дано. Надо было как следует задеть самого босса,
до основания тряхнуть его самолюбие. Рисковано? Согласен. Но уж очень
заманчиво. Вдохновенно ответил:
— Я этого не знаю, а лишь предполагаю. Мой умозрительный процесс, что, к
сожалению, вам неведомо, привел меня к подобному выводу. У кого могут служить
подобные хомо вульгарис с мышлением пятилетнего ребенка и с манерами ломового
извозчика? — спросил я себя. Ответ напрашивался сам собой. Квалис рэкс, талис
грэкс (каков пастырь, таково и стадо). А говоря по-русски —
каков поп, таков и
приход
. Понятно?
— Парни! — заорал он благим матом.
Его подручные ворвались в зал, готовые выполнить любой приказ шефа. Он
указал на меня и коротко сказал:
— Действуйте!
Их не нужно было долго упрашивать и они тут же принялись за дело.
Поначалу они избивали меня исключительно руками. Один поддерживал меня сзади, а
другой отрабатывал на мне приемы рукопашного боя. Затем они поменялись. А когда
оба притомились, бросили мое вялое и податливое тело на пол и принялись
отделывать его пинками. А потом я уже ничего не помнил.
Очнулся я от резкого запаха нашатыря, и обнаружил себя лежащим все на том
же полу. Ныло тело, шумела голова, звенело в правом ухе. В детстве, когда
звенело в ухе, мы, пацаны, загадывали желание и просили кого-нибудь отгадать в
каком ухе звенит. Если угадывали, то верили, что желание неприменно сбудется.
Вспомнилось детство, родное и такое теперь далекое село Спирино, родители. В
сознании всплыли есенинские строчки:
Бедные, бедные родители! Вы наверно стали
некрасивыми. Все также боитесь лешего и болотных недр… О, если б вы знали, что
сын ваш…
, что сын ваш, без достаточных к тому оснований слишком уверовавший
однажды в свою счастливую планиду, теперь, как выброшенная на берег медуза,
лежит беспомощный и жалкий, ни в состоянии пошевелить ни одним членом.
— Очнулся, шеф, — доложил тот из боевиков, кто имел преимущественное
право голоса.
— Посадите его, — распорятился тот.
Меня подхватили под мышки, легко подняли и посадили на диван, прислонив
для большей устойчивости к спинке. Но голова моя была настолько тяжелой, что
тут же безвольно повисла, уперевшись подбородком в грудь. Глаза самопроизвольно
слипались.
Хорошо бы сейчас поспать минут шестьсот, — подумал с тоскою. — Или, хотя
бы, полежать.
— Желаете ли продолжить
беседу
с моими ребятами, Максим Казимирович? —
донесся до меня сквозь дрему хорошо поставленный голос оперного дива.
Я поднял голову и разлепил тяжелые веки. В зыбком колеблющемся призрачном
свете, я с трудом разглядел вполне конкретного шефа безопасности конкурирующего
предприятия, любителя аргумэнтум ад рэм (палочного аргумента). За время моего
избиения он успел
почистить перышки
и вновь стал походить на гангстера
тридцатых годов. Вот если бы ему набриолинить волосы, то сходство было бы
абсолютным. Он стоял ко мне вполоборота, а смотревший на меня выпуклый глаз его
горел торжеством и вдохновением. Из этого я сделал вывод, что он по природе
своей — садист, по натуре — палач, а по призванию — большой сукин сын. Он
хорошо себя чувствует лишь тогда, когда делает другим плохо. Факт. А мне было
не просто плохо, а — отвратительно. Кружилась голова. Подташнивало. По всему,
эти бравые ребята что-то сдвинули в моей умной головеке. Как же мне худо!
Доколь ещё терпеть муки адовы?!
И делал я благое дело среди царюющего зла
, —
некстати всплыли в сознании строчки из стихотворения Николая Добролюбова
Памяти отца
. Похоже на то, что я уже свое дело сделал. Очень похоже.
И тут поймал себя на мысли, что жалуюсь самому себе на жизненные
обстоятельства. Это разозлило и привело меня в чувство. Ну, во-первых, меня
никто не понуждал браться за столь опасное и трудное дело. Шел я на это по
доброй воле и собственному разумению. Во-вторых, жаловаться на обстоятельства —
привилегия слабаков. Настоящие мужики должны быть выше этого. В-третьих,
временная слабость может перерасти в слабость постоянную. А это уже душевный
надлом и все, связанные с ним неприятности. Мне это надо? Нет, мне этого не
надо. Я взял себя в руки и попытался изобразить на лице беспечную улыбку. Что
из этого получилось — не мне судить.
— А вы, Ушат Настырович, считаете, что я могу из этих приматов, — я
указал на боевиков, — сделать людей? Полноте. Вы, вероятно, пошутили. Они
обижены ещё при рождении. А там где поработали боги, человеку делать нечего.
Поэтому, считаю беседу с ними совершенно бесполезной и безрезультатной. Вы все
поняли или требуется повторить?
Его, обращенный ко мне, глаз налился теперь лютой злобой. Вслед за этим
раздался звериный рык:
— Молчать, сука!
— Хорошо, — тут же согласился я. — Так бы сразу и сказали. Зачем кричать
и портить нервы, когда можно обо все договориться по хорошему. Верно?
Бушевавшая в нем ненависть ко мне окончательно смяла его личность,
изуродовала лицо, а затем и тело. И он стал походить на страдающего за кулисами
песенного арлекина, завидующего силачам. Такой разнесчастный, обреченный до
конца дней своих смешить почтенную публику.
— Молчать! — затопал он ногами, трясясь так, будто ехал на велосипеде по
Потемкинской лестнице.
— Вы, сударь, недалеко ушли от своих помощников. Если они яркие
представители мезозойской эры, то вы прибыли к нам из юрского периода. Разница
всего каких-то сто семьдесят — сто восемьдесят миллионов лет. Вы ведь
совершенно не понимаете человеческих слов.
Он подскочил ко мне и уже замахнулся, чтобы ударить, но в последний
момент раздумал. Вместо этого очень удивил меня вопросом:
— За что ты получил от Потаева миллион долларов?
Если они и это знают, то плохи мои дела, из рук вон. Надо
колоться
.
Персонаж, которого я играл, в подобном моменте обязательно бы сказал:
Не долго
музыка играла. Не долго фраер танцевал
. Хорошо, что я о нем вспомнил. Надо
напомнить им о своем
лагерном
прошлом.
— Туфта это, начальник. Та меня на гоп-стоп не бери. Ты забивай
баки
своим шимпанзе, — я кивнул на боевиков, — а мне не надо. Миллион долларов! Да
если бы у меня был миллион, то я бы сейчас здесь с тобой не разговаривал, а
давно бы слинял на цивилизованный Запад. Понял?
Моя речь очень его удивила. Он даже подобрел лицом. Точно. Такой я был
ему ближе и родней.
— Ну, ты даешь, приятель! — Он открыл лежавшую на столе папку, порылся в
каких-то бумагах, извлек одну, протянул мне. — вот же выписка из твоего
лицевого счета. Полюбуйся сам.
И я понял, что к встрече они подготовились основательно. Крыть мне было
нечем. Но я решил продолжать упорствовать и посмотреть, что из этого выйдет.
Делано рассмеялся и погрозил дяде пальцем.
— Не утруждайте себя, сэр. Не надо. Отдайте эту бумажку своим ребятам.
Они найдут ей применение. Я на компьютере таких вам сотню за полчаса сотворю.
Никак не меньше. Если вы имели анимус инъюрианди (намерение нанести обиду), то
зря старались — я на подобные детские приколы не попадаюсь. И вообще, давайте
прекратим этот бессмысленный разговор. Отнюдь я намерен разговоривать только с
вашим боссом.
Лицо его на какое-то время вновь окаменело. Он совсем не был подготовлен
к тому, что я буду отрицать очевидное. В мозгу у него коротнуло и он никак не
мог сообразить — что же ему делать дальше. А когда он чего-либо не понимал, то
начинал действовать. Сжав крепкие кулаки, он вновь самым решительным образом
двинулся на меня, будто на вражеский редут. Остановить его могло только чудо. И
оно случилось.
— Не надо, — раздался откуда-то из под потолка знакомый скриповатый
голос. — Чего уж тут ага… Если человек хочет того… Встретиться хочет. То, чего
уж тут… Ведите.
Голос вне всякого сомнения принадлежал пламенному
оратору
и ярому борцу
за утверждение идеалов пещерного капитализма на всей огромной территории нашей
с вами, дорогой читатель, Родины Виктору Ильичу Сосновскому. Он один, да ещё
разве — наш Всенародноизбранный, мог так вот — четко и ясно выражать свои
мысли.
А это означало лишь одно — в моей карьере разведчика начинался новый
этап.
Глава вторая: Козицина. Салон Зимняя вишня
.
Время от времени ловлю на себе какой-то странный, неподвижный взгляд
Сережи, и мне становится не по себе. И счастье мое кажется таким зыбким,
текучим — просочится вот так, сквозь пальцы, и все. Он будто сравнивает меня с
ней, с Катей. Неужели он до сих пор её любит?
Нет-нет, он любит меня. Только меня одну. А её он помнит. И это вполне
естественно. Это даже хорошо, что он у меня такой
, — пытаюсь я убедить себя в
такие минуты. Но у меня плохо получается. Так становится холодно, так болит
душа, что хочется убежать куда-нибудь подальше от всех и хорошенько выплакать и
эту боль, и эти сомнения.
Я стала верить в судьбу. Убеждена, что все значительные события в нашей
жизни заранее предопределены и от нашей воли не зависят. Сережа — моя судьба.
Без него у меня нет и ничего не может быть впереди. И совсем неважно поженимся
мы или нет. Даже если все расстроится, то он все равно до конца дней моих будет
у меня вот здесь вот, в моей душе, как был до нашей помолвки и как есть сейчас.
Это я знаю точно. Наша встреча была предначертана судьбой. Потому, очевидно, до
двадцати пяти лет я почти не замечала мужчин. Ну есть они и есть, какое мне до
них дело. Когда впервые увидела Сережу, то мне он показался поначалу очень
несерьезным, даже вызвал легкое раздражение. Я ещё подумала тогда:
Как можно в
таком возрасте быть таким несерьезным?!
А потом… Потом, как в омут с головой.
Даже стало страшно. Поняла, что это навсегда. Такая уж я ненормальная. И мне
совсем неважно было тогда — любит ли он кого, женат ли? Важно, что я его
любила. Это потом узнала, что он женат второй раз. От первого брака имеет сына,
а от второго — дочку, что безумно любит свою жену. Как же я завидовала его
Екатерине, как хотела на неё походить. Постоянно сравнивала себя с ней и почти
всегда проигрывала в этом сравнении. Мы были с ней совершенно разные. Она —
красивая, статная, женственная, с мягкими, плавными движениями и теплым светом
зеленоватых глаз — была для меня недостижимым идеалом женщины. Я же вся
сотканна из противоречий. В душе была наивной и мечтательной Марианной
виконтессой Дальской. В жизни — педантичной, строгой, деловой и постоянно
комплексующей. Еще в школе девчонки меня называли сухарем. Я страшно обижалась,
плакала, убеждала, что я не такая. А потом свыклась с этим. Сухарь, так сухарь.
Какая, в принципе, разница.
Слух о нашей помолвке быстро распространился по управлению. Мои
сослуживицы отчего-то считали своим долгом поздравить меня. Многие делали
испуганные глаза и непременно спрашивали — не пугает ли меня разница в
возрасте? Я с беспечной улыбкой отвечала, что нет, не пугает. Уж эти мне
сочувствующие! Они, что, думали этим вопросом посеять в моей душе сомнения?
Какая глупость! И потом, я убеждена, что возраст — это не состояние тела, а
состояние души. А Сережа, он… А, да что об этом говорить! Мне часто кажется,
что во многих житейских вопросах я гораздо старше его и опытней.
Теперь мы каждый вечер забираем Верочку из детского сада и все вечера
проводим втроем. Никогда не думала, что это может быть так замечательно.
Верочка искренне ко мне привязалась, как, впрочем, и я к ней.
Чувствую, что во мне самой уже зародилась новая жизнь. Нет, никаких пока
симптомов. Просто, чувствую, что это так и есть. И все. Неужели же я скоро
стану матерью?! К этой мысли мне надо ещё привыкнуть. Сейчас вновь много
говорят о эмансипации, феминизации и прочем. Появилось даже направление моды —
деловой стиль. А деловые и независимые красавицы, стали примером для подражания
многих девушек. Я и сама до недавнего времени считала, что сделать карьеру —
значит утвердить себя в жизни, отстоять свою независимость. И лишь сейчас
понимаю — до чего это глупо и наивно. Да кому она нужна — наша независимость?
По моему, счастье женщины как раз в другом. Неужели же сделать карьеру для
женщины гораздо важнее и ценнее, чем родить детей и воспитать из них хороших
людей? Никогда с этим не соглашусь. Уверена, что женщина, достигшая самых
заоблачных высот политического и делового олимпа, будет чувствовать себя
одинокой и несчастной, если у ней нет хорошей и дружной семьи, внимания и любви
мужа и детей, если ей не о ком заботиться. О каком равноправии
с мужчинами можно говорить, когда женщины по природе своей другие. Ведь
именно нам Создатель дал высокое право передавать эстафету жизни новому
поколению. По сравнению с этим все заслуги мужчин настолько малы и ничтожны,
что и говорить о них не стоит. Деловая женщина также противоестественна
природе, как дымная фабрика или химический завод её, природу эту, отравляющие.
Не знаю, может быть я и ошибаюсь, но сейчас я думаю именно так.
Прежде чем идти в салон женской красоты
Зимняя вишня
я два дня изучала
биографию мадам Верхорученко Людмилы Яковлевны в девичестве Скворцовой. Ей
тридцать пять лет — балзаковский возраст. Красива. Деятельна. С большими
связями. В двадцать один, участь на четвертом вечернего факультета Института
народного хозяйства и работая секретарем учебной части этого интитута, была
судима за мошенничество. Брала у абитуриентов деньги, якобы для передачи
преподавателям, принимающим экзамены, и присваивала их. Была разоблачена и
судима — получила два года условно. Но институт каким-то образом умудрилась
закончить. В двадцать четыре, работая товароведом в торговом объединении
Новосибплодовощеторг
, вышла замуж за его генерального директора Цыплакова,
который через пару лет скоропостижно скончался при загадочных обятоятельствах
на своей даче, оставив молодой супруге квартиру, дачу, машину и многое другое.
После этого сменила где-то около десяти мест работы, но нигде долго не
задерживалась. Девять лет назад организовала фирму под названием
Интим
, но
едва не была привлечена за сводничество и содержание притонов. После этого
вышла замуж за директора охранной фирмы
Законность
Петра Ильича Верхорученко.
Но через три года он был убит у своего подъезда опытным киллером выстрелами в
грудь и голову. Убийство так и не было раскрыто. Именно муж купил на улице
Богдана Хмельницкого здание, где и организовал салон женской красоты,
возглавлять который стала Людмила Яковлевна. Женщина она сильная, энергичная,
волевая с необузданным темпераментом. С большими связями. Любит внимание
мужчин. Впрочем, не брезгует и женским вниманием. Лжива. Порочна. Охотно
раздает обещания, но почти никогда их не сдерживает.
Вот такую вот информацию мне удалось о ней почерпнуть. Она уже давно была
под пристальным вниманием ребят из ОБЭП, но конкретных фактов её
противозаконной деятельности у них на неё пока не было.
Сегодня мне предстояло впервые посетить салон
Зимняя вишня
и, если
повезет, познакомиться с самой мадам Верхорученко.
Ровно в четыре на служебных
жигулях
я подъехала к салону. Располагался
он в обычном типовом двухэтажном здании со стеклянным фасадом, где раньше, как
правило, на первом этаже был магазин, а на втором — ателье бытовых услуг.
Теперь, вместо силикатного кирпича, здание было облицовано бело-розовым
мрамором. Наверху красовалась внушительная и яркая цвета электрик вывеска:
Женский салон красоты Зимняя вишня
. Взойдя на крыльцо и открыв массивную
дубовую дверь, я попала в большой квадратный холл. Пол его был устлан коврами.
Стояла современная мягкая мебель. У стеклянной стены находился этакий
мини-дендрарий с карликовыми деревьями причудливых форм. Справа прямо в стену
был вмонтарован огромный аквариум с изумрудной подсветкой. В нем плавали
диковинные яркие рыбы. Красиво. И очень. Звучала тихая задушевная музыка. За
небольшой, обтянутой светло-бежевой кожей стойкой сидела красивая лет двадцати
девушка и дежурной улыбкой изображала радушие. Вероятно, это и было её основной
работой. Здесь находился высокий подвижной субъект лет тридцати. При моем
появлении его лицо типичного смазливого лакея также озарилось улыбкой. Слегка
накловнившись вперед он приветливо сказал:
— Здравствуйте, мадам! Я администратор Качалин Олег Викторович. Что
желаете?
— Здравствуйте! Я хотела бы к вам записаться.
В его карих выпуклых глазах засквозило сомнение. Вероятно, по каким-то
параметрам я им не подходила.
— А вы знакомы с наши прейскурантом? — спросил он.
— Да. А что?
— Нет, ничего, — несколько смутился он. — Просто решил уточнить. В таком
случае, заплатите в кассу двести рублей, — он указал на девицу, — и заполните
анкету. — Он придвинул ко мне бланк анкеты.
— Простите, А за что я должна платить двести рублей?
— Видите ли, мадам, каждый, кто желает у нас обслуживаться, становиться
автоматически членом клуба Зимняя вишня
. Наше руководство считает, что так
легче достигается задача — создания в коллективе нужного микроклимата,
способствующего поднятию жизненного тонуса, настороения, накопления
положительной энергии, так нам необходимой. У каждого члена клуба возникает
эффект сопричастности к происходящему. Вы понимаете?
— Допустим. А эти двести рублей?
— Это ваш первый членский взнос.
— Вот теперь понятно.
Я заплатила улыбчивой девушке, выполняющей по совместительству ещё и
обязанности кассира, двести рублей, заполнила анкету, вернулась к стойке,
протянула анкету администратору.
— Вот. Пожалуйста.
Тот взял анкету и стал читать, но дойдя до пункта: Место работы и
должность
, невольно вздрогнул, бросил на меня испуганный взгляд и, пробормотав
в замешательстве:
— Одну минуту, — вместе с анкетой исчез в боковой двери.
Ждать пришлось ни менее десяти минут. Наконец дверь распахнулась. Из неё
вылетел администратор и, держа дверь и почтительно склонившись, пропустил
вперед молодую красивую и статную женщину. Игра в открыту сразу дала
результаты. Это была несомненно сама мадам Верхорученко. Крашенная блондинка с
короткой молодежной стрижкой. Тонкий нос с небольшой горбинкой и нервными
ноздрями. Полные чувственные губы. Но самыми поразительными в её лице были
глаза — они были разными: один — голубой, другой — зеленый.
С подобной особой приметой
ей трудно будет скрыться от следствия и
суда
, — мысленно усмехнулась я.
Вишневое платье из дорогой бархатистой материи подчеркивало её сильную
гибкую фигуру с высокой грудью.
Она подошла, окинула меня с головы до ног восхищенным взглядом,
улыбнулась,...
Закладка в соц.сетях
