Жанр: Боевик
Рота
...дэшэгэбэ" - шариатскую безопасность. Хамзат
уже успел, по счастью, уйти... Начальника приговорили к пятидесяти палкам: к двадцати - за
то, что пил сам, к тридцати - за то, что спаивал других. Он умер на тридцатой палке, а его
кафе отдали дагу Мусе, начальнику штаба. Отдали потому, что Муса был ваххабитом. А ведь
даже Салман ваххабитом не был... Хамзат не хотел верить, что такая вот справедливость - это
настоящий шариат и настоящий адат, завещанный предками. Справедливость должна быть в
сердце. Салман ничего не сказал, когда узнал, что дага Мусу сдали федералам - за тех ребят из
Аргуна, которых не удалось поменять из-за "брата Абду-Малика", и за японский
электродвижок, работавший хоть на владикавказской водке. Радуев даже подписал донесение,
что Муса ушел сам... Салмана, правда, тоже стало заносить, его отношения с Басаевым
испортились окончательно, а Радуев еще и "брал на себя" все, что только можно, без конца
встречаясь с русскими и иностранными журналистами, ему нравилась известность, он хотел
власти. Он много "шумел". В девяносто седьмом, когда Салман с Хамзатом поехали
договариваться с Басаевым, их ждала засада. Потом, конечно, говорили, что засаду эту
организовали спецслужбы федералов. В это мало кто верил. Не верил и Хамзат, хоть он и не
видел, кто стрелял. Но знал - стреляли чеченцы. Получив тогда пулю от своих, вспомнил
Хамзат слова отца: "Пока здесь русские - чеченцы не будут стрелять друг в друга". А вот,
начали же... Салману тогда отстрелили кусок головы, его долго лечили где-то, якобы даже
титановую пластину вставили в кости черепа, за что сразу же прозвали Титаником... Хамзат
тоже долго лечился - сначала в Панкиси, потом в Турции. Там было тихо и спокойно, но денег
не платили. И в Турции двадцатитрехлетний Хамзат впервые почувствовал тяжелую, почти
стариковскую усталость от бесконечных скитаний. Как жить? Ни денег, ни жены, только
каменные четки, которые он купил еще у талибов. В Турции после выздоровления его
направили в еще один заброшенный военный лагерь, выйти из которого было нельзя - дороги
перекрывала полиция, якобы искавшая курдов. В том лагере произошел странный случай.
Хамзат прилег на продавленную кровать и всю ночь не мог уснуть, а утром пригляделся и
понял по обрывкам привязанных к кровати цепей, что она - из пыточной. Хамзат горько
усмехался про себя - одни все время воюют, других все время учат воевать - может быть, для
каких-то особых, суперважных заданий? Хамзат хотел войны. От нее, конечно, устаешь, но без
нее устаешь еще больше...
Вернувшись в Чечню, Хамзат долгое время болтался в неопределенности, но потом ему
удалось наладить отношения с ребятами из отряда Хаттаба. Снова забрезжила какая-то
перспектива. Потом и Салман вернулся - правда, уже совсем дурной. Но именно тогда Хамзат
стал получать первые задания на поездки в Россию. Это было как награда. В России, которую
он ненавидел, Хамзат смог наконец-то по-настоящему оттянуться - командировочные платили
хорошие, было много женщин, были хорошие дома и гостиницы. Некоторые осевшие в России
чеченцы чувствовали свою вину перед воюющими братьями - Хамзату приятно было это
ощущать. Чаще других городов Хамзат постепенно стал навещать Питер - фактически для
того, чтобы выяснять, как местная чеченская община помогает многострадальной родине. Тем
более что не последнюю роль в питерской диаспоре играл дальний родственник Алихаджиева.
К этому времени в жизни Хамзата случилось еще одно событие, которое он сам, наверное, не
мог долгое время как-то оценить.
Однажды, еще под конец "первой чеченской", Хамзат встретил на базаре Алика -
соседского мальчишку, который очень любил петь, причем песни не чеченские, а какие-то
иностранные. Даже итальянские. Алик был странным, ходил в пиджаке с бабочкой, пытался
учить детей, и дети его любили, хотя большинство взрослых и. считали "учителя" почти
придурком.
У Хамзата не было младшего брата, да у него и старших-то, как он считал, не осталось -
Ису убили, а Ахмат - он все равно что умер. Даже хуже, чем если бы умер.
Алик, происходивший из того же тейпа Аллерой, непонятно как сумел всколыхнуть
что-то в покрывшемся коростой сердце Хамзата. Всколыхнул настолько, что поначалу Хамзат
старался даже избегать встреч с соседом, которого многие просто даже за мужчину не считали,
с его ариями, песнями и попытками уроков для детей. Хамзат же начал постепенно
подкармливать вечно голодного Алика и - постепенно привязался. Наверное, так можно
привязаться только к очень никчемному человеку. А может быть, Хамзату казалось, что,
помогая этому полублаженному, он отдает какие-то свои еще не до конца даже осознанные
долги... Странные у них были разговоры во время нечастых встреч. Хамзат больше молчал,
слушал и усмехался, когда Алик мечтал вслух. А мечтал он стать ни много ни мало оперным
певцом и покорить весь мир. Не силой оружия, а силой голоса и искусства. О войне Алик не
говорил почти никогда - казалось, он вообще даже не замечал ее приметы, хотя их не заметить
было просто невозможно...
У Алика погибли все близкие родственники, бомба федералов разрушила его дом. Хамзат
переселил его в тот дом, где когда-то жила большая семья Алихаджиевых. В хозяйстве Алик
был человеком бесполезным, но теперь Хамзат, приезжая в Гудермес, уже не боялся заходить в
пустые стены. У него появился человек, смотревший на него глазами младшего брата. Пусть и
не совсем нормальными, по мнению многих, глазами...
"Вторая чеченская" вернула Хамзату много надежд, но многое и разбила. Он личным
мужеством вновь заработал себе "офицерство", стал полевым командиром - его отдельный
отряд выполнял в том числе и коммуникативные функции между штабами более крупных
соединений. Все оно было так. Но был и выход из Грозного. Были потери. Было ощущение
того, что слишком многие в Чечне устали от войны и совсем по-другому начинали относиться к
муджахедам. Не то чтобы плохо... Но - по-другому. Хамзат перестал ощущать уверенность в
близкой победе. За себя он не боялся - не боялся искренне, давно научившись очень грамотно
и профессионально выживать. Фактором его беспокойства стал Алик - а он мог стать жертвой
кого угодно... Алик не вписывался в жизнь Чечни. Он вообще жил, словно на Луне. Может
быть, Хамзат именно в этом ему и завидовал. Однажды Алик заикнулся о женитьбе на девушке,
которую совсем соплюшкой знал и Хамзат. Деньги на свадьбу Алик придумал - ни много ни
мало - попросить у богатого родственника из питерской диаспоры, попросить в долг, с
возвратом, когда сам Алик станет знаменитым певцом, чьи билеты на концерты по всему миру
будут стоить очень дорого... Хамзат, слушая весь этот бред, сначала даже и не собирался
реагировать, а потом вдруг подумал: но ведь Алика же действительно можно хотя бы спрятать
на какое-то время в Питере. В Чечне от него толку все равно не будет. Однажды его, Хамзата,
спросят: почему молодой, здоровый парень, твой родственник, сидит дома, не берет автомат, не
борется рядом со своими братьями? И что отвечать? Что Алик особенный? Что Хамзату
кажется, будто он не такой уж малахольный, а наоборот, Аллах поцеловал его в голову? Кому
все это объяснять?..
Утащить с собой в "командировку" Алика Хамзату было нелегко. Но все получилось. Все
шло даже слишком хорошо - пока прямо в аэропорту "Пулково" Хамзат не встретил своего
брата Ахмата. Они встретились лоб в лоб. Ахмат был в форме лейтенанта милиции. Несколько
секунд братья смотрели друг другу в глаза, и Хамзат даже подумал, что Ахмат его задержит. Он
напрягся, надеясь только на то, что старший брат вряд ли хочет информировать свое начальство
о таком вот родстве. Оказалось, Ахмат вообще думал о другом. Не поздоровавшись, он сказал
чужим голосом одну- единственную фразу, кстати, совсем без акцента:
- У Ленки умерла Ольга. Завтра сорок дней...
Видимо, более важного в тот момент для него ничего не существовало. Хамзат сглотнул
ком в горле и спросил:
- Отец... здоров?
- Да.
Братья посмотрели друг другу еще раз в глаза и разошлись. Алик не смог понять, почему
Хамзат позволил себе в тот вечер пить водку. Алик умел, когда надо, ни о чем не спрашивать.
Встреча Хамзата и Ахмата в Питере произошла как раз накануне боя группы Числова с
отрядом Хамзата, временно оставшимся без командира.
Самолет завалился на крыло и пошел на снижение, пробив облака. Серега увидел море
огней и понял, что под ними - Питер. Рядом с Числовым возбужденно сопел лейтенант
"вэвэшник". Летеха тоже вез "двухсотого", но в Мурманск, а потому завидовал Числову.
Лейтенант, как и Сергей, в Петербурге никогда не был...
Когда самолет сел и вырулил на место стоянки, к нему быстро подъехал "уазик" с
медицинскими крестами. Оттуда повыпрыгивали шестеро солдатиков. Они испуганно,
по-детски вытягивали шеи и заглядывали в темное чрево медленно открывавшегося грузового
люка - там, надежно закрепленные, стояли два больших ящика.
Числов пожал руку "вэвэшному" лейтенанту, закинул за плечо вещмешок, сунул под
мышку папку с документами на Витю Крестовского и быстро спустился на мокрый бетон. В
Питере было слякотно и дождливо, несмотря на то, что февраль еще не закончился. Видимо,
заметив его, из "таблетки" вылез полный старлей с недовольным лицом, подошел вразвалку к
Числову и представился, не козырнув:
- Помощник начальника второго отделения Выборгского РВК старший лейтенант
Филиппов. Ты "двухсотого" привез? Одного?
Числов молча кивнул.
- Поня-ятно, - протянул Филиппов и тут же задал новый вопрос: - А сколько с собой
привез?
Числов непонимающе мотнул головой:
- Я же говорю - одного!
- Да я не об этом, - махнул рукой Филиппов. - Сколько денег?
- А... - дошло наконец до капитана. - Полторы тысячи...
- Сколько?! - почти ужаснулся Филиппов и тяжело, безнадежно вздохнул: - А на
машину? В пятницу из Сертолова не пришла. Сами заказывали.
Старлей обернулся к солдатикам и раздраженно закричал:
- Первый ящик выгружаем, второй оставляем, не перепутайте! Второй - на Мурманск.
Шевелись, вояки!
Филиппов забрал документы у Числова, сверил маркировки на гробу и в документах,
удовлетворенно кивнул и приглашающим жестом махнул Числову:
- Прошу! До госпиталя довезем, заночуешь там. У тебя в Питере есть кто-то?
- Нет, - покачал головой Сергей. - Никого. Так, может, из ребят кого-нибудь найду.
Филиппов философски пожал плечами. Пока они ехали по городу, Числов жадно
рассматривал улицы, заполненные огромным количеством иномарок, рекламные щиты и,
конечно, женщин. Женщин было очень много, и все они, несмотря на зимнюю одежду, казались
Сергею одетыми очень сексуально. Филиппов пару раз перехватил диковатый взгляд капитана
и еле заметно улыбался - скорее сочувственно, чем насмешливо. Порывшись в кармане,
старлей достал пачку диковинных сигарет - "Собрание". Числов таких в Чечне никогда не
видел. Сигареты были разноцветными, очень манерными. Поколебавшись, Сергей выбрал
зеленую и закурил, по-прежнему разглядывая улицы.
- У нас, конечно, не Москва, но тоже - ничего, - нарушил молчание Филиппов.
- Я бы в Москву не полетел, - отозвался Числов. - Я там уже бывал раза три.
Филиппов хмыкнул:
- А в Питере, что же, в первый раз?
- В первый.
- М-да... И с не самым веселым поводом. Ладно, не переживай... Побываешь еще и
по-нормальному. Сюда надо в мае приезжать, в белые ночи. Вот тогда тут - сказка. Веришь?
- Верю, - отозвался Сергей, дожигая сигарету до фильтра. - У нас там - тоже сказка.
Причем - круглый год. Я иногда думаю: может, у нас по всей стране - сказка? Просто такая
вот сказочная страна... А?
Филиппов улыбнулся было, но потом повнимательнее посмотрел на лицо Числова и
улыбаться перестал. Помолчав, он спросил тихо и серьезно:
- Ты как сам думаешь, когда там - конец? Я из-за этих груз "200 - 300"... бабу
трахнуть не могу. Нервяк внутри. А после похорон - вообще... Когда все это похерят-то уже?
Числов развел руками:
- Нашел, кого спрашивать... Оттуда тебе это никто не скажет. Не знают. И начальство не
знает, и местные. Все говорят - недолго осталось, и никто в это на самом деле не верит. Там
тупик. С нами - не хотят, без нас - еще больше боятся... Черная дыра. Провал во времени.
Понимаешь?
- Нет, - честно ответил Филиппов. - Не понимаю.
Они доехали до госпиталя, постояли во дворе, пока солдаты выгружали гроб, покурили.
Потом Филиппов, растоптав окурок, сказал:
- Сейчас домой к покойнику, конечно, не стоит идти - поздно уже... Тем более что у
твоего - одна только мать... Вообще-то, у нас к ним домой Палыч ходит. Он - спец, еще с
Афгана, даже психолога с собой никогда не берет. Но он сейчас на больничном. Так что
придется нам с тобой. Заночуешь здесь, в госпитале. А завтра давай-ка, чтобы не тянуть,
часиков в десять утра у адреса. Лады?
- Лады.
- Тогда давай сюда деньги.
Числов молча подал Филиппову тоненький, почти невесомый конверт. Старший
лейтенант взял его в руку, взвесил, вдруг скривился и отдал его обратно:
- Ладно. Машину уж как-нибудь. А эти - на похороны... Все, бывай...
Числов устроился в госпитале - ему даже удалось помыться в довольно приличном
душе, потом его покормила совсем уже немолодая толстая сестра, а потом Сергей еле добрался
до своей койки и даже не мог с утра вспомнить, как разделся и улегся, - хотя ведь и не пил ни
капли.
К дому Вити Крестовского Числов не опоздал, но Филиппова во дворе не встретил.
Вместо старшего лейтенанта на скамейке в детской песочнице сидел майор огромного роста.
Заметив Сергея, майор встал и, глянув на часы, кивнул:
- Филиппова ищешь?
- Да.
- Я вместо него. Майор Пожидаев.
- Капитан Числов.
Офицеры обменялись рукопожатиями. Майор угрюмо заглянул Числову в глаза и спросил
негромко:
- Анестезию принес?
- Что?
Пожидаев вздохнул, вынул из кармана плоскую бутылку водки и два маленьких
металлических стаканчика.
- Первый раз, что ли?
- Первый.
- Ладно. Давай-ка, для профилактики.
Они выпили, не чокаясь и не закусывая, потом майор сразу снова наполнил стаканчики и
завинтил на бутылке пробку:
- Сто грамм надо оставить. На всякий случай.
- На какой? - не понял Сергей.
- На тот самый, - угрюмо буркнул Пожидаев, опрокинув в себя водку. - Всему вас
учить.
Числов выпил и закурил.
- Хорошая водка.
- Хорошая, - согласился майор. - Иногда мне кажется, что производители водки -
единственные, кто в нашей стране о народе думает. А по нашим делам без водки никак нельзя.
Что бы там врачи ни говорили. Ты в следующий раз со своей анестезией приходи, понял? Меня
одного на всех не хватит. У меня дети тоже есть хотят.
- Парни? - спросил Сергей, чтобы хоть как-то поддержать разговор.
Пожидаев перекрестился:
- Слава Богу, девки. Хоть в этом Господь помог. Ну что, пойдем?
- Сейчас, - отозвался Числов. - Чего-то голова закружилась.
- А, - хмыкнул Пожидаев. - Это ты намекаешь, что я поздоровее тебя? Сижу вот такой
здоровый, пью в песочнице, а ты - в Чечне воюешь. На это намекаешь?
- Нет, - сказал Числов.
- На это... - усмехнулся майор. - Я привык. Я давно ни на кого не обижаюсь. У меня
психики нет. Вообще. Вот поэтому я здесь, а ты - там. Это там у тебя - любые сгодятся. А
здесь - только такие, как я. Без психики и высокие ростом. Чтобы до рожи трудно было
дотянуться. Все, пойдем, Клаус.
- Я не Клаус, - удивился Числов. - Меня зовут Сергей.
- Какая разница... Сергей, Ваня... Клаус ты. И я - Клаус. Два Клауса, в смысле -
Санта-Клаусы. Подарки ходим делать. Пошли к Зинаиде Степановне. Лучше не тянуть,
побыстрее отмучиться. Лицо береги - все по-разному реагируют. Бывает, и вцепиться могут.
На третий этаж они поднялись быстро, и Пожидаев сразу же нажал на кнопку звонка.
Дверь открылась почти сразу, на пороге стояла еще совсем не старая аккуратная женщина, у
которой как-то сразу неуловимо дрогнуло что-то в лице, как только она увидела офицеров.
Майор кашлянул:
- Зинаида Степановна Крестовская? Мы к вам. Я из военкомата, а капитан - из части,
где служил ваш сын.
Зинаида Степановна быстро прижала руки к груди:
- Служил?
- Так точно.
- Значит... значит, больше не служит?!
- Зинаида Степановна, - не выдержал Числов. - Ваш сын...
Договорить он не успел - дверь с грохотом захлопнулась, и офицеры остались стоять на
лестничной площадке. Майор снял фуражку, отер лоб рукавом и перевел дух. Числов поднял
было руку к звонку, но майор молча остановил его, покачав головой. Через несколько секунд
дверь снова распахнулась.
- Проходите, - мертвым голосом сказала Зинаида Степановна.
Офицеры вошли в маленькую однокомнатную квартиру, поражавшую неприкрытой
бедностью и большим количеством книг, часть из которых были просто сложены в стопки на
полу. А еще везде, где только можно было, стояли фигурки собачек - деревянные,
пластмассовые, резиновые, фарфоровые... На старом круглом столе в центре комнаты лежали
папки ученических тетрадей. Зинаида Степановна села на стул, не отрывая взгляда от
офицеров:
- Извините, у меня не прибрано. Я никого не ждала. Я учительница, работы очень
много... Вот собираюсь в школу зайти. Я совсем рядом работаю, но времени совсем не
хватает... Я дополнительно занятия беру. Надо Витеньке что-то откладывать. Сколько могу.
Немного, конечно, могу... Но на первое время... У него же невеста есть, вы знаете?
Женщина говорила все более лихорадочно - лишь бы не заговорили два молчаливых
офицера. Ей было страшно, и она инстинктивно тянула время, заглушала сама себя какими-то
сумбурно слетавшими с языка фразами. На самом деле она, конечно, уже все поняла. Понять
поняла, а поверить - еще не поверила. Числов почувствовал, как по спине у него поползли
капли пота.
- Зинаида Сергеевна, - хрипло сказал майор, даже не заметив, что оговорился в
отчестве.
Женщина резко встала и закричала, показывая на фигурки собачек:
- Что?! Что?! А с этим что теперь делать?! Он же их всю жизнь собирал! Выкинуть их
теперь? Он же с ними и разговаривал... Выкинем их теперь? Да? Да?!
Она метнулась к серванту и смела несколько собачьих фигурок на пол. Числов шагнул
было вперед, но женщина не дала ему ничего сказать, погрозив пальцем:
- Молчите! Молчите! Не говорите мне ничего. Вы же живой! Вот и молчите! А
Витенька... Он ведь тоже живой, да?
Зинаида Степановна резко обернулась к майору:
- Я тебя помню! Что смотришь, думаешь, не узнала? Когда забирали Витеньку... Ты
речи говорил - долг, честь, Отечество. Что смотришь? Садись, пей. Я налью. Ты же пьян, я
вижу!
Зинаида Степановна резко, по-мужски толкнула майора на стул, подбежала к серванту,
открыла его рывком и достала початую бутылку водки.
- На, пей, вояка!
Числов забыл все, о чем хотел рассказать матери Вити. Самое главное - он понял, что ей
просто бесполезно рассказывать о последнем бое ее сына. И уж тем более бессмысленно
говорить о том, что тот бой чуть не стал последним и для него самого. Чуть было... но ведь не
стал же. Маленькое отличие - размером в жизнь, и не в одну. Витя Крестовский погиб в
Чечне, а его мать умерла на глазах Сергея. И никто уже не мог ничем помочь этой женщине.
Зинаида Степановна тяжело, неумело глотнула водки прямо из горлышка. Числову
показалось, что Пожидаев вздохнул с чуть заметным облегчением.
Женщина вытерла губы тыльной стороной ладони и вдруг посмотрела Числову прямо в
глаза:
- Где... Витя? Где мой мальчик? Он там где-то в горах, в лесу... Там холодно... Он
голодный, у него болят ножки и горло и голова... Нет? Или он, где там у вас, - в казарме? В
тепле, с товарищами, смотрит телевизор в ленинской комнате, или как это теперь называется...
Концерт по заявкам... Для солдат, которые пошли служить своей... Родине... Что вы молчите?!
Пожидаев встал, набрал в грудь воздуха и отчеканил:
- Зинаида Сергеевна, ваш сын пал смертью храбрых на поле боя. Тело находится в морге
военного госпиталя имени...
Договорить майор не успел - женщина бросилась к нему и попыталась ударить рукой,
свободной от бутылки:
- Степановна! Степановна я, а не Сергеевна! Хоть это-то ты мог запомнить! Хоть это?!
Майор пошел красными пятнами и опустил голову:
- Простите... Ради бога простите... За все... Я...
У Зинаиды Степановны начали стучать зубы. Числов на негнущихся ногах подошел к ней
и достал из кармана плоский конверт:
- Вот. Это - от роты. Сколько могли... все...
Зинаида Степановна безумными, непонимающими глазами посмотрела на конверт, потом
осторожно взяла его:
- Что это? Это письмо от Вити? Спасибо. Я почитаю. Он мне редко писал. Своей
девушке писал, а она ко мне ходила, рассказывала... Она здесь рядом живет... Вы к ней не
пошли, вы ко мне... А вы бы к ней сходили...
Зинаида Степановна снова отхлебнула из бутылки, поставила ее на стол и неловкими
движениями вскрыла конверт. Достав оттуда купюры, она с недоумением начала вертеть их в
руках.
- Что это? Ерунда какая-то... Мне это не надо... У нас все есть... Я Витеньке
откладываю, и на костюм, и на туфли, много чего... Нет, нет, не надо, заберите.
Вот тут Числов уже не выдержал и выскочил из квартиры. Он добежал до площадки
между первым и вторым этажами, вцепился руками в подоконник и упер лоб в холодное, давно
не мытое стекло.
"Как же так! - говорил себе Сергей. - Как же так..." Он хорошо помнил Витю
Крестовского - надежного, спокойного, от которого все время исходило ощущение какого-то
благополучия и уверенности. Витя казался взрослее и разумнее других солдат. И он был
хорошим снайпером. Числов слышал что-то о том, что Крестовскому делали какие-то
интересные предложения на предмет продолжения службы - только уже не в ВДВ... А тут -
мама-учительница, коллекция собачек. Совсем другой рельеф жизни... Бывшей жизни...
Числов гнал от себя чувство вины. Конечно, у Крестовского подходил дембель, теоретически
его можно было бы и не брать на тот "выход". Ну а кого же тогда брать? У "стариков" на
выживание шансов больше, чем у молодых... Хотя все это, конечно, теория. Как взвесить эти
шансы? Как понять, где кому что выпадет? Мимо Сергея прошла вниз молодая мама с
мальчиком лет трех, что-то недовольно буркнула, покосившись на странную фигуру,
подхватила сына и засеменила каблуками по ступенькам.
Числов отдышался и уже хотел было, преодолев себя, вернуться в квартиру Зинаиды
Степановны, но в этот момент на третьем этаже хлопнула дверь и по ступеням забухали
тяжелые шаги Пожидаева. Майор тяжело посмотрел на Сергея и, не останавливаясь, буркнул:
- Чего стоишь? Пошли.
- Куда? - непонимающе мотнул головой-Сергей.
- Куда хочешь, - ответил Пожидаев. - Первая серия закончилась, есть шанс отдохнуть
в буфете во время антракта. Похороны послезавтра, надеюсь, на вторую серию ты не
опоздаешь? Нежный ты, капитан. Деликатный. Тонко чувствующий. Не чета нам,
военкоматовским уебкам, правда? Нам-то что, окопались тут... Здоровые... И не воюем.
- Подождите, - сказал Числов, чувствуя в словах майора какую-то очень старую и
глубокую боль, и вспомнил слова вчерашнего старлея Филиппова о "спеце" Палыче с больным
сердцем. - Подождите...
- А чего мне ждать? - отрубил майор. - Я уже всего, чего только мог, дождался.
Пошли, капитан. Нечего тут. Я домой пойду, к девочкам своим - они меня только отогревать и
могут. Когда изнутри замерзаю. Тебя - извини, не приглашаю. Ты давай - к другим
девчонкам сходи. Сходи, сходи. Ты - парень молодой, тебе надо. Погуляй по Питеру,
посмотри, как симпатичные девчонки в "мерседесы" садятся, заодно оценишь - к кому
садятся. Так, глядишь, начнешь понемногу понимать, кому на Руси жить хорошо.
- А я и так догадываюсь, - кивнул Сергей.
Майор взглянул на него уже без прежней жесткости:
- Все мы... догадываемся... Ну и? В жопу себе только эти догадки засунуть...
Толку-то...
- Майор, - сказал Числов, когда они уже вышли во двор. - Ты прости, что так вышло.
Я... Я не знал...
- Ладно, - пожал ему руку Пожидаев. - Это дело такое. С непривычки и обмороки
бывали - я одного летеху вместе с папашей "двухсотого" водой отпаивал... Сначала мать, а
потом вот... сопровождавшего. Ладно. Бывает. Увидимся.
Числов вышел на незнакомую улицу незнакомого города и медленно побрел куда-то,
инстинктивно выруливая к центру. Питера он, конечно, не знал, но, как бы это сказать, не знал
лишь вживую. А вообще-то, он много читал - и об этом городе, и о разных вымышленных и
настоящих историях, которые в нем происходили. В этом смысле в "багаже" Сергея были
несколько городов, которые не представлялись ему такими уж чужими, Рим, например, Париж
или Лондон. Числов, вообще-то, даже и не мечтал побывать там, но почему-то был уверен, что
если бы занесла судьба - не заблудился бы. Слишком много ассоциаций из литературы
детства, из хороших книг, которые уходят не только в память, но и в подсознание. Вот так и с
Петербургом - вроде бы чужой город, а чем ближе к центру - тем больше инстинктивных
узнаваний.
Вот - Нева. А за Невой - Летний сад со знаменитой решеткой. А дальше -
Михайловский, или Инженерный, замок, где убили Павла I, убили люто, шумно, трусливо... А
вот Фонтанка - по ней можно выйти на Невский, вроде бы... Если верить Окуджаве, по
Фонтанке раньше любили гулять юнкера... Красивый город...
Числов шел, как по огромному музею, вот только наслаждаться всей этой
необыкновенной, странно-холодной красотой мешал так и не разжимающийся комок в груди.
Он как сжался там - в квартире Зинаиды Степановны, так и... "Анестезия", вспомнил Сергей
слова Пожидаева. Нужна "анестезия". Числов остановился, достал из кармана бушлата
потрепанный бумажник, прошелестел там убогими купюрами. Нет, конечно, на стакан в
каком-нибудь скромненьком заведении хватит, но... Есть минусы. Во-первых - пить в
одиночку. Бывало и такое. Ничего смертельного, но и радости немного. Во-вторых - со
стаканом во лбу уже куда-то в приличное место не пойдешь. А у Сергея мелькали мысли насчет
Эрмитажа или, скажем, Русского музея. При других бы обстоятельствах и настроениях он бы и
раздумывать не стал, но сейчас... Все-таки очень сильно жало в груди...
В таких вот сомнениях и размышлениях добрел капитан Числов по Фонтанке до Невского
проспекта - там н
...Закладка в соц.сетях
