Жанр: Боевик
Рота
...ел головой, пытаясь понять, кто это крикнул, конечно, не понял,
махнул рукой и забормотал уже тише, так, что и не разобрать почти было:
- ...Сказали: сел - не выключайся, сразу - взлет. В темноте... нижняя кромка...
"скальпель" херов... над Бамутом...
На него не обращали внимания.
Старлей быстро сделал Димке Гущину, пришедшему в себя только на "бугорке", укол и
одобряюще улыбнулся:
- Погоди, земляк... Это - тьфу, царапина... Мы щас...
Гущин дрогнул уголками губ и снова закрыл глаза.
...Старлей глянул на окровавленный циферблат часов - они были надеты прямо поверх
длинных (до локтей) перчаток - и закричал почему-то не Самохвалову, а прапорщику-медику
Марченко:
- Слышите, фельдшер?! Все! Ни "двухсотых", ни с иссечением не беру. Все! У меня
места нет - бак в салоне! Все! Майер - поднимайте "крокодилов"!
Ми-8 и два Ми-24 быстро ушли в темнеющее небо, оставив на бугорке убитых - им все
равно уже нельзя было помочь - и посеченного осколками пулеметчика Феофанова, ранения
которого допускали, по крайней мере, не срочную эвакуацию...
Феофанов сидел, привалившись к колесу "таблетки" . Он кутался в синее солдатское
одеяло, из-под которого виднелась разорванная окровавленная майка. Его трясло, а когда затих
шум вертолетов, стало слышно, что парень рыдает во весь голос. Самохвалов молча погладил
раненого по голове, вздохнул и пошел прочь. Прапорщик Марченко накинул на Феофанова
свой необъятный бушлат и попытался успокоить парня:
- Ну-ну... Щас. Мы тебя в нашу санчасть... Не хуже госпиталя. Только баб нет... Еще
мазью смажем, перебинтуем начисто...
Феофанов продолжал плакать, и прапор заговорщицки подмигнул ему:
- Сто грамм примешь? Тебе и не надо в госпиталь...
Феофанов кивнул, но заревел почему-то еще громче. Отчаявшись, Марченко пнул
пулеметчика сапогом под коленку, потом под другую:
- Видишь, ноги - целы! И руки, блядь, на месте! Для пущей убедительности прапор еще
сунул Феофанову под нос здоровенный кулачище:
- А это видишь?!
- Да-а, - сказал Феофанов, догадливо перемогая свою истерику. Марченко кивнул и
перевел взгляд на завернутые в плащ-палатки тела.
- А пацаны вот уже ни хера не увидят...
...Вечернее построение проходило уже в темноте, как только в роту примчался полковник
Примаков. Голос Самохвалова срывался на февральском ветру:
- ...Головные уборы снять! Вечная память десантникам разведвзвода, павшим смертью
храбрых при выполнении боевого задания. Младший сержант Крестовский Виктор Павлович.
Ефрейтор Петров Александр Петрович. Рядовой Кныш Юрий Евгеньевич. Рядовой Сухоручко
Виталий Иванович...
(Сухоручко умер от ранений уже на "бугорке". Марченко еще говорил, что это ранение, в
принципе, не было смертельным, просто "сердце шока не приняло".)
- ...Головные уборы надеть!..
Погибших поминали ночью - кто как. Бойцы в основном, конечно, "всухую". Но у
некоторых были заначки. Маугли, Веселый и Ара отправились к разведчикам с половиной
фляжки водки. Веселый, Грызун и погибший Крестовский корешились, так как были "земами"
- все трое из Питера. На всех водки хватило, буквально чтобы чуть лизнуть. Выпили молча.
Потом, закурив, Маугли сказал:
- Да... У Вити классный дембельский альбом был. Аккуратный такой. Маленький, но все
- чики-чики...
Через паузу Кузьмин помянул Кныша:
- Кнышка, кабы жив был - опять бы пошел на покойников смотреть. Он говорил -
волю закаляет.
Помолчали еще, потом шмыгнул носом Грызун:
- А Петров мне говорил, что у него деваха "залетела". Когда он в отпуск ездил. Еще
советовался, типа, может, написать, чтоб оставила? Я отсоветовал...
- А Сухоручко все сеструхе своей писал. Ага. Она близняшка его. Он еще прикалывался,
что такой приказ вроде есть в Министерстве обороны - чтобы во время срочной службы
близнецов не разлучать. Так он говорил, что сеструха евоная тут бы шороху навела...
- Ладно, пацаны... Хорош, а то... А им-то теперь все уже по барабану...
...Офицеры, прапорщики и несколько контрактников постарше собрались в завьяловской
палатке. У Мити - потому что все погибшие были из его взвода. Не было только Самохвалова
и Числова. Импровизированный - из ящиков - стол накрыли "трофейной" ковровой
дорожкой. В центре в четырех небольших кучках - личные вещи погибших: групповые
фотографии, крестики, игрушка "Тетрис", разбитые часы, зажигалки, письма, смятая фляга,
какая-то непонятная фигурка из кости. И только в одной кучке - медаль "За боевые заслуги" и
удостоверение к ней. Это была медаль снайпера Крестовского. На остальных "наградные" не
писали. Вокруг этих нехитрых пожитков стояли колпачки от мин с налитым в них спиртом. Их
пока никто в руки не брал. Все сидели молча, в основном глядя в раскисший земляной пол.
Завьялов в который раз уже сказал:
- Самосвал сейчас будет. Они с Примаковым долаются... Щас уже...
Тут как раз и зашли Примаков с Самохваловым. Все молча встали, разобрали колпачки от
мин. Примаков, как старший по званию, вздохнул тяжело:
- Ну что, помянем?
Молча выпили, не чокаясь и не закусывая. Завьялов кивнул на кучку с медалью:
- Крестовский должен был к 8 марта уехать... Из пайков подарки собирал...
Повисла пауза, которую нарушил Панкевич:
- Он еще спирт сухой выменивал: рыбак...
Пока расплескивали по второй, Примаков тяжело сопел, сердито глядя на Рыдлевку, но
сказал лишь снова о погибших:
- Вечная им память. Умерли как герои...
Пока закусывали, Примаков вдруг обвел еще раз всех глазами и нахмурился:
- А где Числов?
Все как-то начали отводить глаза, лишь Самохвалов ответил:
- Он... у себя, товарищ полковник.
- Поня-ятно, - протянул Примаков и снова сердито посмотрел на Рыдлевку. Ротный
этот взгляд перехватил и через несколько минут наклонился к Панкевичу и тихонько сказал:
- Сейчас по третьей выпьем и... давай... уебывай... не мозоль ты ему глаза...
Полковник эти слова услышал и ротного остановил:
- Погоди... Пусть Числова позовет...
Панкевич вспыхнул, молча встал и, не дожидаясь третьей рюмки, выскочил из палатки.
...Числова он обнаружил лежащим на кровати в обмундировании, но без ботинок. У
изголовья на полу стояли бутылка, уже полупустая, и открытая банка тушенки. Негромко
хрипел раздолбанный магнитофон - в песне были слова: "За все прости себя".
Капитан тяжело оторвал голову от подушки и трезвыми, но мутными от полопавшихся в
белках сосудов глазами посмотрел на старлея:
- Тебе че, Левка?
Панкевич присел на свободную кровать, стоявшую напротив койки Числова:
- Там... Зовут тебя.
- Куда? - спросил Сергей, хотя прекрасно понимал - куда.
- На поминки... по ребятам. Примус зовет. И ротный тоже...
Числов уронил голову обратно на подушку, помолчал немного и, наконец, сказал:
- А пошли ты их в жопу...
Панкевич мотнул головой и напрягся:
- Не понял... Как - "в жопу"?
- А так, просто, - хмыкнул Числов. - Приходишь и докладываешь: товарищ
полковник, в ответ на ваше сердечное приглашение капитан Числов послал вас в жопу. И вас,
товарищ майор, тоже... Теперь - понял?
Рыдлевка тяжело вздохнул, помолчал - тихо сказал, глядя в пол:
- Кончай пить, Сережа... Все понятно, но... Наше дело телячье - обосрали, жди, когда
говно смоют...
Числов вскинулся на своей койке:
- А что мне ждать? Я, что ли, обосрался? Нет, скажи, я?
Панкевич вздохнул снова:
- Серега... Я слышал, как ты кричал, когда вы втроем с ротным и Примусом стояли... И
про рапорт на увольнение, и про протокольных мудаков, и... И чего ты добился? Только себе
нагадил. Как ты дальше-то будешь?
- Как-никак, - сказал Числов в потолок. - Как-нибудь. Все. Хорош. Послужили...
Он перевернулся на бок, свесил с койки руку и, уцепив бутылку за горлышко,
приглашающе качнул ею в сторону Рыдлевки:
- Выпьешь?
Панкевич замялся:
- Нет... Я - там... Пойду... раз ты идти не хочешь...
Капитан внимательно посмотрел на него и усмехнулся - нехорошей такой, недоброй
усмешечкой:
- Что, Лева... ссышь со мной выпить? А? Нет, ну скажи - ссышь ведь? Боишься, что
узнают и не одобрят?
- Нет, - сказал Рыдлевка, отводя глаза. - Я просто... Не хочу просто. Не лезет.
- А-а-а... - довольно протянул Числов. - Не ссышь, а просто - не хочешь... Слушай,
Левон... Я давно тебя хотел спросить: ты чего такой тихий? Не дебил вроде, книжки читаешь,
говоришь нормально, когда начальства рядом нет... А чуть что... Тебе что - все так нравится?
А?
Панкевич долго молчал, потом посмотрел Числову в глаза:
- Когда что-то не нравится - знаешь, как говорят? "Не нравится - пиши рапорт!" А я
служить хочу.
- Служить? Дело хорошее... Генералом, поди, стать хочешь?!
- Нет, Сережа, - спокойно ответил Рыдлевка. - На генерала я, пожалуй, рылом не
вышел. Генералом у нас, наверное, только ты бы и смог стать. Если по справедливости. А
служить... Я ведь просто больше ничего не умею.
- Ну-ну, - все так же несправедливо зло откликнулся Числов. - А служить, стало быть,
умеешь. Ну иди, служи... Выполняй распоряжения... Может, до майора дослужишься, как
Самосвал. На хер такая служба... Что, много она тебе дала? У тебя хоть квартира-то есть?
- Нет.
- О! Нет квартиры. Господин офицер - бомж. А с деньгами как, ваше благородие? Ась?
Рыдлевка понимал, что Числов, издеваясь над ним, просто выговаривается, поэтому
ответил спокойно:
- Нету у меня денег. Жена, вон, беременность прервать хочет...
Числов сплюнул на пол.
- Так и на кой же ты хрен служишь, Левон?
Панкевич долго молчал, перебарывая в себе желание ответить резко. Переборол не до
конца:
- А ты, Сережа, раз сам уходить решил, считаешь, что и все за тобой должны? А кто
будет Родину защищать?
Числов зашелся в кашляющем смехе, отхлебнул из бутылки, отдышался и протянул:
- Вона как... Родину защищать... А как она выглядит, твоя Родина? Эти пидоры
обожравшиеся в Москве - Родина? Которые здесь всю эту кашу... Или, может быть, для тебя
Родина - это та бабища на плакате, которая мать и зовет? Я этого плаката почему-то с детства
боялся, там у тетки лицо, как у... жрицы какого-то жуткого культа - с обязательными
человеческими жертвоприношениями. Родина...
Панкевич встал:
- Пойду я, Сережа. Все понятно. Не тебе одному... А только насчет Родины - зря ты
это. Ты во многом прав, но где-то не прав. Я тебя не переспорю. Ты грамотнее. Только -
подумай.
- Я уже все подумал, Левон. Погодь-ка...
Панкевич остановился. Числов покопался в нагрудном кармане и вытащил оттуда
сложенный вчетверо лист бумаги:
- На-ка... Отдай заодно Примакову...
Панкевич покачал головой, но бумагу взял. Потом вздохнул и молча вышел.
...В палатке Завьялова становилось все шумнее, а Числов лежал один в полумраке. Время
от времени капитан отхлебывал из горлышка бутылки разведенный спирт, смотрел невидящими
глазами в потолок и вспоминал...
...Сергей Николаевич Числов за свои двадцать восемь лет жизнь успел прожить, может
быть, и не самую интересную, но уж по крайней мере - нескучную. Он родился в
Новосибирске и к началу восьмидесятых успел даже пойти в первый класс школы номер семь в
Гусинобродском жилмассиве. Самые светлые воспоминания детства уносили Числова на
богатый соблазнами пустырь за кинотеатром "Горизонт". Пустырь этот располагался на
полпути между школой и домом и служил для мальчишек естественным полигоном для
испытания самодельных пиротехнических средств из магния-марганца-серы-селитры.
До окончания первого класса доучиться в Новосибирске не довелось. Сережиного отца
закончившего Новосибирский электротехнический, призвали офицером-двухгодичником на
флот, и вся небольшая семья переехала в Петропавловск-Камчатский. Мать даже довольна была
- и "камчатские" идут, и за квартиру платить не надо... Жили они в общежитии
военно-морской базы на полуострове Завойко. Все сначала шло хорошо - родилась сестра
Ленка, у отца были перспективы по службе, и он хотел остаться на действительной службе...
Но осенью 1981 года старший лейтенант Тихоокеанского флота Николай Числов погиб при
исполнении служебных обязанностей, испытывая какое-то "изделие". Сергею тогда было
восемь лет, сестренке - два месяца. Именно тогда Сережа впервые услышал словосочетание
"груз двести" - наверное, из Афгана занесло его в Петропавловск-Камчатский... От Камчатки
остались путаные воспоминания - снежная буря в июне и чей-то рассказ об
англо-французском десанте 1855 года: двое англичан поднимались на безлюдную сопку, из
кустов выскочил камчадал, пустил две стрелы - по одной в глаз каждому англичанину - и
снова скрылся в кустах... Когда летели в Новосибирск, Сережа иногда плакал, очень
по-взрослому переживая семейную трагедию. Отца похоронили на родине, а потом мать с
двумя детьми переехала к своим родителям в Междуреченск.
...Спустя два года новый муж матери Василий Ваганович Арзуманов не смог ужиться с
дедушкой-шахтером, недолюбливавшим армян. Арзуманов забрал все семейство и привез к
себе на родину, но не в Армению, а в Таджикистан. Там на алюминиевом заводе в Гисаре давно
уже пустила корни армянская диаспора, в основном выходцы из Карабаха. О Междуреченске
жалела только мать, удачно устроившаяся там преподавателем в музыкальной школе...
Впрочем, очень быстро все семейство перебралось в Душанбе. К Сереге и Ленке отчим
относился как к родным. Когда бывший командир отца, переведясь в Питер, неожиданно
позвонил матери и непередаваемым тоном командира подлодки сказал: "Сажай Серегу в
самолет. Он принят в нахимовское", Василий Ваганович просто встал на дыбы. Так что в Питер
Серега так и не попал.
...Один раз его чуть было не выгнали из элитной душанбинской школы - за взрыв
аппарата Киппа. Сергей решил на лабораторной по химии самостоятельно изучить свойства
бертолетовой соли... Спасла мать - бросилась за помощью к соседу, бывшему камчадалу и
чуть ли не единственному в Таджикистане капитану второго ранга - военкоматскому
начальнику. Тот поговорил с кем надо... За Серегой ненадолго закрепилась первая в его жизни
кличка Ляпкин - тогда в известной команде "Химик" играл хоккеист с такой фамилией. А сам
школьный химик, семидесятилетний Лев Борисович Фельдман (из врачей-вредителей), называл
его не иначе как "Мендзелеев".
Конечно, рая на земле не бывает, но по доброжелательности отношений между людьми
разных национальностей, не слишком испорченных квартирным вопросом, малозаметный
Душанбе слыл весьма благополучным городом. Цены были низкие, население - воистину
интернациональное, и все уважали людей ученых и служивых. Уже потом, много позже,
офицер Числов как фантастику вспомнил слова соседа-военкоматчика, адресованные
отслужившему до запаса в Заполярье подполковнику:
- Трехкомнатную подождать придется... Бывает, что и три месяца...
К рождению второй сестренки Мариэтты вся семья Сергея тоже уже давно жила в
трехкомнатной квартире в 28-м квартале Душанбе. Деньги на "кооператив" заработал отчим -
в Сибири и Гисаре. Читал Сережа всегда много, но не очень системно. Отчим только толстых
журналов выписывал штук пять. Может быть, потому Серегина самостоятельность и
самодостаточность не превратилась в "уличность". Учился он выше среднего, но с поведением
были постоянные проблемы - любил "качать права", и часто совсем не вовремя. Честно
говоря, он мог бы быть круглым отличником, но ленился. В десятом классе лучшая ученица
школы Фатима Назаршоева привезла с московской математической олимпиады варианты
заданий. Серега единственный справился с ними за первый урок, чем вызвал к себе уважение
очень многих, в том числе и самолюбивой Фатимы. Они с ней даже после этого в кино ходили и
в Театр имени Айни, но как-то дальше не сложилось...
...На смену "химическим" пришли другие увлечения - легкая атлетика, аэроклуб и,
конечно, фильмы. К середине восьмидесятых в Душанбе, едва ли даже не раньше, чем в
Москве, стали появляться частные видеозалы с непременными боевиками. Тогда слово
"боевик" еще имело другой смысл. Взрослый билет стоил пятьдесят копеек, детский -
двадцать.
А с аэроклубом было еще проще - до 1992 года в местных авиационных службах
традиционно работало очень много армян, которые Серегу считали за "своего". Они-то вот и
организовали клуб для подростков - самый массовый в Средней Азии...
...После школы Сергей без особого напряга поступил на физмат Душанбинского
университета, уже начинавшего понемногу хиреть, оттого что сильные преподаватели один за
другим потянулись кто в Россию, а кто и на Запад. Шел девяностый год - последний год
таджикского благополучия...
В 1991 году министром внутренних дел Таджикистана был назначен генерал
Навджуванов. Почему Горбачев поставил памирца на традиционно "ленинабадский" пост -
теперь уже никто, наверное, не объяснит, но именно это назначение сыграло роль запала в
бомбе гражданской войны. Ведь в Таджикистане испокон веков сложилась жесткая система
территориально-кланового распределения высоких постов: памирец мог быть министром
культуры, образования, здравоохранения, ректором института, но не прокурором и уж тем
более - не министром-силовиком. Именно после назначения Навджуванова в Душанбе,
впрочем, как и по всему Союзу, начали искать виноватых за ту нашу жизнь, которая тогда
казалась собачьей. Начали не особо оригинально - с армян, которых считали транссоюзными
"мафиозниками". В университете армян было очень много, в некоторых группах - даже
больше, чем таджиков... Сергей слушал рассказы, которые сначала казались
нереально-фантастическими: какие-то приезжие (зачастую - диковатые хатлонцы) заходили в
армянские квартиры, иногда даже с милицией, и предъявляли "документы", подтверждающие
незаконность занимания жильцами их домов. Как правило, аргументация была проста -
армяне-де получили квартиры в нарушение очередности... Жильцам давали срок - одну-две
недели, чтобы съехали по-хорошему. Если не съезжали сами - заставляли силой. Иногда
выкидывали жильцов (и не только армян) прямо из окон... Так погиб профессор Погосов.
известный в республике хирург... И все это называлось углублением перестройки,
демократизацией и вообще "оздоровлением".
В 1992 году последний просоветский лидер республики, а потом президент суверенного
Таджикистана Набиев подписал отречение в душанбинском аэропорту. Во главе страны вместо
привычного ленинабадского оказался памирско-хатлонский клан, называющий себя
"правительством демоисламского возрождения". Возрождаться начали лихо. Сначала вырезали
12-ю погранзаставу. Потом на улице Чапаева, у дома радио, на глазах у Сереги расстреляли
машину заместителя командира 201-й дивизии... В тот же вечер братья Арзумановы стали
собирать вещи в дорогу. Василий Ваганович деловито складывал и Серегины вещи. Собирались
перебраться сначала в Ереван, а там видно будет. Сергей соглашался... Тогда же в Душанбе
прилетел главный примиритель от России питерский мэр Собчак. Он красиво говорил о
трудностях демократии на всем постсоветском пространстве. А также пообещал покупать для
Питера исключительно таджикский лук. Его нарядили в красивый халат, и он улетел под
аплодисменты. Фактически это была отмашка, потому что демоисламисты поняли: ничего
Москва не предпримет...
Демоисламисты получили кличку "вовчики", поскольку собирались у стены, где было
написано: "Ребята, я с вами. Вова". Сторонников свергнутого Набиева, да и всех, кто
противостоял "вовчикам", по неведомым причинам стали называть "юрчиками".
...Арзумановым повезло - им удалось продать квартиры, пусть даже и по цене комнаты.
Все уже находились в аэропорту, а Сергей все еще доделывал свои дела в университете:
собирал справки об окончании второго курса, еще какие-то бумажки... Он навсегда запомнил
выплаканные глаза Фатимы, толком даже не знавшей таджикского языка. Она с ненавидящей
завистью смотрела вслед уходящему навсегда русскому однокурснику и спрашивала у Числова:
- Вам хоть есть куда ехать... А нас кто возьмет?
В аэропорт в тот день Сергей не добрался. К площади Путовского, уже переименованной
в Шахидон (площадь павших за веру), двигалась огромная толпа демоисламистов. Началось...
Через базар за гостиницей "Таджикистан" на одном инстинкте самосохранения Сергей
добрался до "дусаде якум" - 201-й дивизии. В ней тогда спасались многие, в том числе и те,
кто еще вчера требовал немедленного изгнания оккупантов. (...Только в кургантюбинском
полку укрывалась чуть ли не четверть пятидесятитысячного города. Командир полковник
Меркулов держал "вовчиков" на футбольном поле, "юрчиков" на вертолетной площадке, а
между ними поставил бронетранспортеры...) Замкомдива по воспитательной части полковник
Ивлев вывел на улицы Душанбе танки - чтобы хоть как-то кого-то охладить. Но люди словно
обезумели... (Кстати, над психиатрической больницей в Новабаде, где войска не стояли, были
подняты два флага: зеленый подняли врачи-"вовчики", а красный - больные-"юрчики"...)
Именно тогда Серега, немного высокомерно относившийся к армии, впервые посмотрел на нее
с неожиданной стороны.
В городе началась резня. Кого-то расстреливали, кого-то резали заточками из ложек,
кого-то сбрасывали с крыш. По улице Чапаева шастали пьяные дивизионные прапора,
собиравшие трупы...
...Сергей сумел дозвониться в аэропорт до хорошего знакомого их семьи дяди Ашота -
тот обрадовался, сообщил, что Арзумановы уже в Ереване, обещал сообщить им, чтобы не
психовали. До аэропорта Сергея подкинули на бэтээре лишь через два дня. Покидая 201-ю,
Числов видел русскую бабку, молившуюся на КПП, как на церковь божью... Город проезжать
было страшно, особенно когда ехали мимо наполненных трупами подземных переходов... В
аэропорту помог дядя Ашот. Ни одного рейса на Кавказ уже не было, и Сергея удалось засунуть
только к летчику-армянину на военный борт до Москвы...
(Уже потом дядю Ашота расстреляют "вовчики" в концлагере в 107-й автоколонне...
Потом будет неудачный, захлебнувшийся в крови "недопереворот"
антиисламистов-худжантцев. А еще через полгода в Душанбе ворвутся бронетранспортеры
кулябского пахана Сангака Сафарова - отсидевшего двадцать три года "бобо Сангака". Они
войдут под интересными лозунгами: "Нет - исламизму. Нет - демократии. Наша Родина -
Советский Союз". Когда у Сангака спрашивали, откуда, мол, бэтээры, он отвечал: дескать,
"товарищи помогли". Дико, но факт - "бобо Сангак" хоть и кровью, но остановил кровь еще
большую...)
...Погожим майским днем Сергей Числов приземлился в подмосковном аэропорту
"Чкаловский". Сойдя с борта, он буквально столкнулся с бывшим соседом-военкоматчиком.
Только теперь сосед вырос уже до капраза и служил в главном штабе ВМФ. На "Чкаловском"
он оказался, чтобы как раз встретить борт из Душанбе. Капраз не забыл, что Сергей - сын
погибшего моряка. В тот же день Числов оказался в кабинете у станции метро
"Лермонтовская" - там располагался главный штаб ВМФ. Разговор был кратким, но
предметным:
- Хочешь, лети к своим в Ереван, это мы устроим... Но там тоже война. Устроить в
гражданский вуз не могу - ты вообще даже не гражданин России, хоть и русский. По
коммерческой линии... Боюсь, сам не вытянешь. Могу помочь с поступлением в "Рязань".
(Почему в училище ВДВ, а не в морское, - это объяснялось просто: от
"послегэкачепистских разборок" спас капраз одного хорошего мужика - "серьезного
десантурщика".)
Решать пришлось сразу. Сергей дозвонился матери в Ереван. Отчима и дяди рядом не
было, а мать всхлипнула:
- Ты уже взрослый, Сереженька... Решай сам. Мы, конечно, тебя очень ждем. Нас тут в
трехкомнатной квартире - двенадцать человек таких же, как мы...
Эта фраза поставила точку в сомнениях. Через месяц бывший студент-математик Сергей
Числов уже маршировал по рязанскому плацу. Вот так бывает... Хоть и было у Сергея в
бытность увлечения аэроклубом два парашютных прыжка, но никогда он даже и не
предполагал стать офицером ВДВ.
Учился Серега легко и не без интереса к отдельным предметам. Почти сразу его
поставили командиром отделения - приняли во внимание то, что он был почти на два года
старше основной массы сокурсников. Относились к нему... странно. Чужеродным он каким-то
был, слыл не то чтобы диссидентом, но... Вот не любит у нас начальство тех, кто с ним
разговаривает с достоинством. А еще его почему-то упорно считали блатным. Тогда, в 1992
году, блата еще стеснялись. Уже на первом курсе при коллективном разгадывании кроссворда
выяснилось, что младший сержант Числов откуда-то знает, кто такие Игнатий Лойола и
"Серапионовы братья"... Многих это раздражало. А тут еще Числов на занятиях по
вооружению и боевой технике (ВБТ) вслух усомнился в эффективности очередной боевой
машины:
- Может, лучше сделать надежной индивидуальную защиту солдата? Война ведь
становится другой - должен же Афган чему-то научить?
А потом еще и на занятии по тактике - "святая святых" военного образования - Сережа
"отличился":
- Везде и весьма эффективно воюют партизаны, а нас все готовят к очередному штурму
Берлина.
Между собой, конечно, курсанты на такие темы говорили, но чтоб в глаза
преподавателю?! Раз в месяц Числов ходил в рязанский театр, записался в городскую
библиотеку. На дискотеки, конечно, тоже ходил, и девки местные аж млели, глядя на него.
Но... Но не было в Рязани никого элегантнее юных таджичек, которые умели носить платья,
как в Париже...
Снисходительная ирония к местным барышням придавала Числову какой-то особый
"дворянский шик" и еще больше способствовала успеху у тех же барышень - старая история.
Однокурсники не любили знакомить своих девушек с Числовым, уж больно заинтересованно
они потом о нем - невзначай так - расспрашивали.
Когда Числов учился уже на третьем курсе, в Москву приехала сестра Лена. Сергей всеми
правдами и неправдами вырвался в первопрестольную, сопровождал сестренку все три дня,
обойдя чуть ли не все музеи и даже побывав на Таганке. Это к нему уже армянская традиция
прижилась - плотный родственный патронаж. Ни в один московский кабак он не зашел и даже
не счел нужным скрыть этот досадный факт от расспрашивавших его о московских
впечатлениях однокурсников... И на сборах в Иванове вместо того, чтобы с товарищами пойти
по-нормальному в пивбар "Премьер", поперся в какой-то музей ситца.
...Закладка в соц.сетях
