Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
...подавно... Вариант маловероятен.
Скорее олигарх попал под зачистку. А его, Данилова, играют втемную,
используя сложившуюся ситуацию на всю катушку. Если кто-то не сконструировал ее
изначально и оч-ч-чень прицельно. И этот
кто-то
кушал свой хлебушек на
казенном коште той еще страны не год и не два: профессиональная разработка и
безукоризненное исполнение.
Кто? Упомянутый Сергей Оттович Гриф? Сомнительно. Хотя... Если власти
решили
пошуршать по олигарху
, завязавшему почти матримониальные сепаратные
связи с Москвой и Минском, и за устранением оного прибрать к рукам не такой уж
махонький бизнес, почему бы им не попользоваться Грифом как ширмой? Понятно,
почему: Гриф человечек умный, игру распробует если не
на раз
, то
на два
,
станет непредсказуем, начнет свою, будет плодить проблемы... Хотя нет человека
— нет проблемы. Сгоревшую лампочку второй раз можно использовать только как
кляп. Спишут Грифа, если начнет мудрить.
А Головин, по сути, уже устранен. Как бы выдержан человечек ни был, им
правят эмоции. Даша его единственная дочь. Ему уже не до газа, нефти, денег.
Скорее всего, он сумеет собраться и решить вопросы с теми, кто... Если найдет.
А время упустит. Время — категория невосполнимая. А пока — очень удобно
подставить ему Данилова. Лучше покойного. Это значит, что Гриф все-таки вполне
может
руководить процессом
. И списывать он приготовился именно его, Олега, на
пару с незадачливым технарем Корниловым.
Другой вариант. Если Даша Головина — вовсе не Головина, а Мухобоева,
Любомудрова или вовсе Смирнова-Ласточкина! Тогда... именно он, Данилов, цель и
средство всей комбинации? Не-ет, не по птичке капканы сработаны, много чести.
Такое может статься лишь в одном случае: если его, Данилова, олигархи
используют разменной пешкой в междусобойчике, науськивая притом друг на друга
силовиков. Понабирали себе разработчиков из контор, а те просто и конструктивно
думать давно разучились, им схемы подавай! Впрочем, и при таком раскладе итог
печален: до чистосердечных признаний и искренних раскаяний ему дожить не дадут:
план. Пусть не пятилетний, но выполнять надо.
Олег вздохнул. А есть еще варианты четвертый, пятый, двенадцатый... Вот
только парочка пустячков логику ломает напрочь и делает картинку простой и
конструктивной, как автомат Калашникова, и совсем не такой, что вырисовывается.
И все это не важно! А важны только девчонка, вкус вина, свет солнца сквозь
деревья, будущая осень, золотая, как подсолнухи, и хрусткая от первого морозца,
черные изломы кустов из-под первого снега, волчьи ягоды, кровавые на белом...
Иначе — опять, опять в тот круг, из которого он вырвался... Или он вырвался из
круга, чтобы... вернуться? И рок играет с ним свою обычную шутку? И нет ему
жизни вне войны?
Круг. Самая одинокая фигура. Бесконечное множество бесконечно малых
прямых, замкнутых в бесконечности.
— Мы ездим по кругу, — подал голос инженер.
— Ты наблюдателен, — отозвался Олег. — Я езжу по кругу.
— Почему?
— Думаю.
— И что решили?
— Ничего.
— Так решайте!
— Не нервничай так, технарь! Используй время по назначению.
— Кто может знать назначение времени?
— Ха-ха. В каждом из нас существуют по меньшей мере два человека. И они —
непримиримы. И — своевольны. Но только один распоряжается твоей жизнью. Другой
— молчит. И корчит из себя недовольного. Ты никогда не хотел бы поменять их
местами, инженер?
— Стать ботаником?
— Хотя бы.
— Они как тени, те, что живут в нас. Они не могут поменяться, у каждого
его место. Один — в душе, другой...
— Ты хороший парень, инженер. Умный. Но дал самому хлипкому из своих двоих
взять верх.
— Жить как-то надо.
— Жить надо не
как-то
, а счастливо.
— Ты герой, да? И у тебя получается жить счастливо?
— Нет.
— К чему тогда все? Хотя... Я знаю назначение времени.
— Да? Какое?
— Жить.
— Ну так живи.
— Запястья связаны.
— Может, это для того, чтобы лучше почувствовать биение пульса?
— Перед смертью?
— Инженер, что-то ты больно мрачен.
— Ночь. И асфальт какой-то маслянистый. Словно в машинной крови.
— В чем?
— Сколько машин разбилось на дорогах... Их разбили люди. Но никто не
замечает ни людской крови, ни крови машин. А дорога это помнит.
— Машины — живые?
— Конечно. У каждой свой нрав. Характер. Судьба. Среди них есть
счастливчики и бедолаги, любимые и отверженные. Есть пенсионеры, повесы,
чинуши, братки, катафалки. Та, на которой мы сейчас катим, — потаскушка. У нее
и нрав такой, и судьба.
— А ты, технарь, умница. Я буду называть тебя — умник.
— Не слабо. А я тебя — герой.
Олег глянул на Корнилова: глаза у того блестели, на губах играла улыбка
брезгливого превосходства и тайного знания.
— Сдается мне, зря я тебя порошочком баловал, инженер.
— Это не важно. Я только теперь понял. Ничего не важно. Тот, скрытый в
нас, хочет любви. Первый жаждет всего: поклонения, лести, могущества, секса,
вина, мяса, и снова — секса, и снова — успеха, власти, поклонения... И эта его
жажда разделена сочувственной завистью или презрением окружающих. А вот
второму, истинному, нужна только любовь. Поэтому он никогда не станет первым.
Он никому не нужен и никому не понятен. Даже нам самим. Мы его боимся. В
истории был пример.... И человек стал называться Любовь, и провозгласил свою
бесконечную власть! Вернее, он был Богом, но пришел к людям как человек, чтобы
быть понятым ими. Но кому нужна власть без могущества, без поклонения, без
лести? Его распяли. С тех пор все дороги во всех странах отливают кровью.
Потому что ведут в никуда.
Корнилов замолчал, глядя в ведомую ему точку на ветровом стекле. Потом
заговорил снова:
— Всю жизнь мы ищем любви, потому что боимся немощи! Даже не смерти, нет,
немощи, когда одинокая, загнанная душа окажется в дряхлой и никому не
интересной оболочке... Мы ищем ту, которая будет любить вот этого, сокрытого в
нас и бессильного, того, что не может причинять зла. А наш
первый
превращается из зудливого бесенка — в дьявола! Он изводит нас несостоявшимися
мнимыми успехами, он разрывает нам душу красотой и совершенством девчонок,
какие уже никогда не будут принадлежать нам! Ты спросил, почему я пошел на эту
работу? Деньги дают возможность потчевать этого,
первого
, всем, что он
возжелает!
— Бес ненасытен.
— Пусть! Но он дает иллюзию счастья. Она называется
довольство
. И —
зависть
. Чужая зависть.
— Не такой уж ты умный, умник.
— Не такой уж ты герой, герой. Вот я — трус. Поэтому мне нужен белый
порошок.
— Кокаин пробуждает доблесть?
— Кокаин делает больше: он раскрашивает мнимые иллюзии, делая их сущим!
Цветные, четырехмерные иллюзии славы, могущества и власти. Впрочем, и слава, и
могущество, и власть — всегда иллюзорны, люди просто роботы из костей и мяса, и
пуля одинаково крушит кость и разрывает сухожилия и у титанов, и у сволочи. —
Корнилов снова замолчал, глядя на несущуюся под колеса, влажно отливающую
дорогу остановившимся взглядом. — Мне кажется, я скоро умру. Развяжи мне руки,
герой. Я хочу умереть с иллюзией свободы.
— И с кровью на клыках?
— Что?
— Да нет, просто мелькнуло нечто. Наверное, из Киплинга. Повернись, умник.
Двумя движениями Данилов распустил стягивающий запястья пленника ремень.
Тот неловко развернулся на сиденье, замер, потирая затекшие пальцы:
— Можно понять тех, кто вышел из заключения. Моя не свобода длилась
недолго, а какой веер ощущений! Их — длится годами... Разве они готовы принять
свободу? Нет, только
волю! Свою волю над другими и — унижение всех, кто слабее... Как жаль... Я
умру. Я чувствую, что умру. И мои дети даже не узнают, каким я был! Словно меня
не было
вовсе! Плохо жить, ничего не воплощая. И мне уже не научиться.
— Прекрати кликушествовать, умник!
— Это тебя не касается, герой. Для тебя я — никто. Как и ты для меня.
Хотя... — Корнилов расхохотался, откинувшись на сиденье. — Ты можешь стать для
меня всем, если застрелишь меня! Помнишь слова песни, герой?
Кто был ничем,
тот станет всем!
Лучший способ стать самым значимым человеком в чьей-то жизни
— это прервать её! Сделаться палачом! — Нервный хохот прекратился так же быстро
и неожиданно, как и начался: Корнилов закрыл исказившееся лицо ладонями,
произнес сипло: — Господи, как страшно, когда любой может стать твоим палачом!
Как страшно жить!
Корнилов сник примороженным папоротником; Олег даже подосадовать не успел
на кумарно-неуравновешенное поведение визави, как тот вскинулся, сузил глаза:
— Почему ты меня развязал, герой?
— Я добрый.
— Врешь! Все люди злы!
— Тебе очень не везло в жизни, умник.
— А тебе везло, да? То-то ты катишь по ночному городу, не ведая куда и
зачем! Ничего ты не найдешь, кроме пули! Покрытые кровью дороги ведут только в
преисподнюю.
Глава 27
Черный, с тонированными зеркальными стеклами
крузер
, громоздкий,
несуразный, размерами походивший на школьный американский автобус, а колером —
на католический катафалк, проплыл мимо величаво, словно в нем проследовал сам
князь мира сего. Номера тоже были подобраны в масть:
число зверя
.
— На обывателей этот гроб на колесах должен действовать устрашающе, а,
умник? — весело спросил Олег Корнилова. — К какой категории тварей ты его
отнесешь? К мастодонтам? Или — к жукам-скарабеям? Помнится, в Египте этих
вдумчивых навозных чтили. Наверное, было за что. Нет, к ним никак.
Ответа Олег не услышал: вынужденный попутчик сидел бледнее тени, вжавшись
в спинку кресла.
— У тебя, технарь, богатое воображение. Или тебя испугали цифры на этой
мыльнице
? И с кокаином нужно полегче, а то для тебя и пули не потребуется:
сам с моста сиганешь!
— Гони... — с натугой разлепив побелевшие до синевы губы, произнес
Корнилов.
— На Лысую гору? — иронично осведомился Олег.
— Куда угодно! Скорее... Они разворачиваются. За нами.
Олег бросил взгляд в зеркальце заднего вида: и правда, черный диплодок,
исполнив сложный, но полный тяжкого изящества пируэт, действительно поехал за
фордом
.
— И что такого? — прокомментировал Данилов. — Явно водила сигареты купить
решил. Или — по бейсболке пассажирам: рожки прикрыть.
— Гони! — На этот раз выкрик Корнилова был истеричным, словно железкой
скрежетнули по стеклу.
Впереди была рабочая окраина Княжинска, полная бетонных заборов, тупиков,
сквозных ребер разоренных ангаров, брошенных, продуваемых всеми ветрами цехов
недостроенных еще в советской пятилетке заводов. Дальше дорога уходила в
хлипкий молодой бор.
— Куда ты правишь, герой? Если они нас догонят,
смерти героя
тебе не
видать, тебя просто зажарят, как телячью тушу! И меня тоже!
— Старые знакомые? Друзья? Сослуживцы?
— Эдичка Сытин! И его жмуркоманда!
— Этим атлетам что, наше иноземное корытце глянулось?
— Им нужны мы! Вернее, ты! А меня заколют, как падаль — чисто за компанию.
— Так уж
чиста-конкретна
и заколют?
— Они не умеют по-другому! Это убийцы! — Корнилов сорвался на визг.
— А как хорошо рассуждал, умник!.. О смыслах и материях.
Убийцы
. Я тоже
не шахматный гроссмейстер. Все, не зуди под руку, абзац заученный!
— Нужно в центр, там...
— Заткнись. А то ведь и вправду догонят. Только раньше я тебя приколю.
Тупой авторучкой.
Корнилов вздрогнул, забегал глазами по панели, но никакой авторучки не
увидел. Потом беспокойно глянул в зеркальце: фары
крузера
вырастали и
виделись ему, наверное, в этот миг глазами жуткого ночного монстра. Инженер
икнул, сполз в кресле.
— Сиденье не описай, умник. Авто дипломатическое.
Машины шли с одинаковой скоростью. В свете фар мелькали выхватываемые из
тьмы щербатые бетонные ограждения, обрамленные сверху арматурой и неопрятно
проржавевшей и висевшей кусками
колючкой
, откуда-то доносился лай псов, в
днище
эскорта
стучала выброшенная колесами щебенка, а порой и само днище
жалобно взвизгивало, притираясь о низкие края разбитой дорожной ямы.
Крузер
нагонял. Он шел ходко и мощно, как скоростной колесный танк, лишь
щебень похрустывал под широкими протекторами.
Олег вытащил из-за пояса отобранный у Гриши
стечкин
, сбросил
флажок
предохранителя, положил пистолет рядом.
— Ходко идут. И музычку, поди, слушают!
— Что вы сказали? — С перепугу Корнилов снова перешел на
вы
.
— Молись, умник. Молись! Чтобы наша италийская профурсетка на здешних
колдобинах колесо не утеряла!
— Все пропало... Нас списали. Я же говорил. Нас убьют. — Корнилов дошел до
той стадии психомоторного ступора, когда смерть кажется спасением и
единственным выходом. Олег всерьез заопасался, как бы его невольный попутчик не
вывернул вгорячах руль и не направил авто в железобетонный забор.
— Что-то ты нервный, технарь. Куришь?
— Бросил.
— Можешь закуривать. Здоровью это уже не повредит.
Корнилов машинально кивнул, вытянул из брошенной ему на колени пачки
сигарету, вставил в щель между плотно сомкнутыми губами, чиркнул колесиком
зажигалки. Олег кивнул: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не икало под руку!
Дорога выровнялась, пошла в гору.
— Не боись, умник. Скоро трасса. А на большаке нашу кокетливую итальянку
такой урод никак не догонит!
— Мы не уйдем... — прошептал Корнилов обреченно. — У этого
крузера
заказной движок. Разгоняет до ста двадцати.
Данилов присвистнул.
— Миль! — мстительно добавил инженер.
— Озадачил. Да это просто Шумахер какой-то!
Формула-один
на тропе
носорога! Сколько там людей?
— Может, двое, а может, и двенадцать! Габариты позволяют.
— То, что габариты позволяют, я и сам вижу! Как обычно этот твой...
— Сытин.
— ...этот Сытин выезжает?
— Сам, с ним двое и шофер.
— Из амуниции?
— Стрелковое, автоматы. Иногда гранатомет берут.
Муху
.
— Жужжать — не пережужжать! Держись, технарь!
Эскорт
газелью выскочил на шоссе, чудом разминувшись с большегрузной
фурой: Олег даже успел заметить красные веки водителя над ошалевшими от чифиря
и бессонницы глазами; Фура помчалась дальше призраком ирреального мегамира
ночных трасс.
Шоссе под низким, сочащимся моросью небом было пустынно, черно, влажно и
отливало в свете фар лоснящейся ртутью. Стрелка спидометра быстро упорхнула за
сто пятьдесят.
— Ты сошел с ума! По такой дороге!
— Технарь, ты определись, чего ты больше боишься! — рявкнул в ответ Олег.
— Своих сослуживцев, пардон, товарищей по работе, или — езды по шоссе!
— Это все безумие... безумие.
— Философствовать, умник, будешь на покое, — процедил Олег, бросив взгляд
в зеркальце. — Наводка на дипломатное авто, как и на Дашу, — тоже твоя, поэтому
— лучше не зли меня, академик!
Данилов, сцепив зубы, внимательно следил за дорогой.
Крузер
, сначала
приотставший, потихонечку нагонял. Он шел ходко, уверенно и тяжело. Шоссе здесь
было ровным, как стрела. Под колеса стелилась слегка выщербленная бетонка;
длина ее была достаточной для взлета не только истребителей-перехватчиков, но и
дальних бомбардировщиков. Шлам, покрывавший бетонку в лучшие времена, давно
стерся; время от времени мелкие камешки со свистом впивались в днище и машина,
казалось, обиженно замирала. Ну-ну, милая, не все по автобанам шустрить, нужно
иногда и простушкой пошуршать по нашим затертым трактам!
Олег потихоньку сбрасывал скорость, внимательно наблюдая за
преследователями. До них оставалось метров десять—двенадцать.
Крузер
приветливо-издевательски помигал фарами. Этот даже обгонять не станет, поддаст
легкомысленную итальянку бампером, и закрутит она на мокром шоссе грациозный и
грустный вальс-бостон...
Дорога пошла под уклон. Олег вдохнул, выдохнул и —
отпустил вожжи
.
Легкая машина понеслась стрелой.
Крузер
резко отстал, взъярился, взревел
турбинами и — ринулся следом.
— Тут ограничение скорости... Знак,. — безучастно-механическим голосом
сообщил примирившийся со злою судьбой Корнилов. — Дальше...
—
Резкий поворот и косого-о-ор
, — едва слышно напел Олег. — О чем и
мечталось.
— Вы самоубийца, — устало констатировал Корнилов. —
Крузер
тяжелее, он,
может, еще и удержится, а мы... Мы улетим. Навсегда. Ну что ж... — Он закрыл
лицо ладонями и зашептал с подвыванием, истово, словно заговор: —
Вези меня,
извозчик, по гулкой мостовой...
Данилов промолчал. Скорость росла. Голос Корнилова Олег воспринимал
отстраненно, словно был уже в другом мире. Гигантская доза адреналина пенила
кровь, превратив его в этот момент в готового к броску хищника. А в голове
звучало, повторяясь как эхо:
...он плевался словами молитвы неизвестным
французским богам...
Данилов бросил взгляд в зеркальце.
Крузер
нагонял.
— А ты азартен.
Автомобиль выскочил к повороту, Олег закусил губу, дернул рулем и отжал
тормоз. Легкую машину вынесло на встречную и закружило по мокрому асфальту под
щемящий визг сжигаемых покрышек. Водитель
крузера
догадался о ловушке, но
скорость гасить было поздно. Он попытался провести похожий маневр, но грузный
автомобиль развернуло неловко, боком, и поволокло к откосу. Проломив хлипкое
ограждение,
крузер
тонным снарядом вылетел с дороги, накренился еще в
полете... Автомобиль несколько раз перевернуло на склоне, пока с хрустом не
опустило на крышу.
Эскорт
тоже сбросило с дороги на обочину, только с другой стороны. Олег
посидел неподвижно, порыскал пачку, бросил в рот сигарету, откусил и выплюнул
фильтр. Некоторое время он нашаривал рукой зажигалку, пока не почувствовал во
рту вкус жеваного табака: зубами он истер сигарету почти до половины. Вышел из
машины, сплюнул вязкую массу, с удовольствием вдохнул полной грудью напитанный
запахами сосновой смолы воздух.
С другой стороны из машины выпал Корнилов. Его выворачивало наизнанку.
Шоссе оставалось пустынным. Олег перешел дорогу, протрусил метров
тридцать, поглядел вниз. Тяжелый
крузер
лежал под косогором вверх колесами,
как перевернутый на спину динозавр, основательно подмяв под себя находившуюся в
салоне компанию. Услышав приглушенные стоны, Олег начал спускаться к
поверженному
голиафу
, скользя по мокрой траве. Какое-то невнятное шипение
заставило его замереть на месте; тело отреагировало раньше разума, Данилов
ничком упал на землю, прикрыв руками голову. Ухнуло, обдав испепеляющим Жаром
так, что стало трудно дышать, следом громыхнуло несколько настоящих взрывов,
перекрывших скрежет разрываемого металла и разметавших оранжево-белое пламя в
тусклой сырой ночи.
Когда Олег поднял голову, то увидел лишь обгорающий остов автомобиля и под
ним — что-то черное, обугленное.
—
Нас извлекут из-под обломков, поднимут на руки каркас, и залпы
ба-а-ашенных орудий в последний путь проводят нас...
— услышал он хриплое
сипение Корнилова. Тот сидел на краю откоса с плоской четвертинкой
Хеннеси
в
руке; развернутый пергаментный квадратик с кокаином был пуст, и теперь инженер
догонялся спиртным. В емкости плескалось на донышке.
Олег глянул на дымящийся, разметанный остов, медленно поднялся по
скользкому откосу, достал из кармана сигареты, обломил фильтр, прикурил,
затянулся, выдохнул:
— У них что с собою, баллон с газом был?
— А пес их знает, что у них было. Но граната — точно.
— Граната была
вторым номером
программы. Сначала рванул газ.
— Пиротехника — это наука, — назидательно провозгласил Корнилов, туманно
взирая на Олега.
— Ты где спиртное добыл, умник?
— В бардачке нашей иноземной профурсетки. И совесть моя чиста. На войне —
как на войне. Хочешь?
— Нет.
— Ну да. Герои сыты дымом погребальных костров.
На лицо Корнилова пала тень неземной печали.
— Знаешь, куда я сейчас хочу, герой? В какой-нибудь
провинциально-захолустный дурдом. Где меня никто не найдет. Сойду я за психа?
Олег, занятый своими мыслями, пожал плечами.
— Сойду! Буду тихохонько сопеть в две дыры, кушать таблетуськи и
подпускать шептунов, чтобы теплее спалось. Глядишь, в санитары выбьюсь,
поселюсь где рядышком у какой давалкистой бабенки постбальзаковского возраста,
а?
— Уезжать надо. Громыхнуло крепко.
— Уезжать? Куда, позвольте спросить? Хотя — ты герой, берсерк, ты можешь
уйти в Валгаллу, страну вечных грез, легкокрылых валькирий и гр-р-розных
скандинавских богов... А я? Только в сумасшедший дом. Разве это справедливо? —
Корнилов улыбнулся глуповато, ответил: — Справедливо. Потому что мне там будет
хорошо.
— Умирать передумал?
— Как пел предводитель бременских музыкантов своей принцессе:
Пойдем со
мной в широкий мир, повсюду ты найдешь кое-что получше смерти…
- Что-то я не помню такой песни.
— Ты вспоминаешь милый мюзикл своего детства. А я цитирую стариков Гримм в
оригинале. Немецкая литература мудра и мистична, как их предания. Запомни,
герой:
Повсюду ты найдешь кое-что получше смерти
. Знаешь, в чем моя трагедия?
Все люди живут не так, как хотят, а так, как могут. Я же... У меня словно две
жизни. В одной я — тля навозная, мелкий соглядатай, статист, в другой... Нет, у
Державина громовее и раскатнее:
Я телом в прахе истлеваю, умом — громам
повелеваю!
Или это вирш Ломоносова? Да и пес их, громовержцев, разберет. А
я... У меня была всего лишь одна мечта: вырваться из этой жизни на волю! Вот
только беда: сам я — безволен, слаб и окаянен, а потому для меня дом
умалишенных — самая вольная воля и самое взлелеянное пристанище... Место тихое,
безопасное, бандиты домами скорби брезгуют, богатые и властные — стыдливо не
замечают, интеллектуалы относятся не как к жилищу, а лишь как к средству —
снятия кумара или ухода от воинской повинности... А это — мир, мир гротескный,
часто уродливый и безжалостный, но не уродливее мира сего. И — только там можно
встретить настоящих философов и художников: они не пишут полотен, они создают
их в своем воображении и гибнут, даже не потрудившись воплотить. Высокое
предназначение!
— Для дурдома ты хлипковат, умник. Там тебя будут больно бить.
— Бить? Это кто же?
— Да злые санитары.
— За что меня бить? По природе я хотя и пустомелей, но дисциплинирован. Да
и устроюсь соглядатаем, так сказать, по обретенной специальности, глядишь, и
скидка на побои мне выйдет, как думаешь, герой?
— Надежды юношу питают.
— Так то юношу. А меня... Меня питает скорбь.
— Есть о чем скорбеть?
— О жизни. О молодости, что прошла так бездарно.
— У кого иначе?
— Ты не понимаешь, герой! Мне пятьдесят. Что видел я тогда? Учебник
диалектического материализма? Сверху Энгельс, снизу Маркс — это наш советский
фарс... И все эти девочки-не-давалочки, и все эти идиотские собрания и
ленинские уроки, и вся эта дичь и бездарь... А ведь я был юн, я жить хотел!
Раздевать девчонок, беззаботствовать, безумствовать, куражиться, нестись
куда-то сломя голову, открывать земли, сочинять поэмы, петь, наконец!
— Ну петь-то тебе что мешало?
— Ты не понял, герой. Душа петь хотела, душа, а как ей воспарить в той
вялой мороси, что нас окружала?.. Что у меня было? Литр вонючего яблочного
пойла со стипендии, перепих с дежурной общажной шлюшкой, толстой и прыщавой,
вонючая комната в коммуналке? По такой юности не тосковать, по ней скорбеть
нужно! И ладно бы во всем мире было так... Запад дышал марихуаной, сексом и
роком, дышал раскованно и спонтанно, купался близ Ниццы и бесчинствовал на
студенческих баррикадах Парижа, напитывался любовью в тропиках Таиланда и
кровью — в джунглях Вьетнама... Они — жили, мы — выполняли пятилетние планы.
Черт, черт, черт! — Корнилов даже всхлипнул, приложился к бутылке, с шумом
выдохнул: — И — все это ложь. Лукавство. Просто я устал жить в своем мирке, в
своей раковине, поросшей изнутри улитками и дурно пахнущим перегноем! Я хотел
жизни! И — не смог. В своих предсонных грезах я представляю себя раскованным,
сильным, упорным, может быть, таким, как ты, герой, а на деле... Нет, никогда
мне не обладать ни красивыми девушками, ни деньгами, ни славой. Я урод. Калека.
Только душев
...Закладка в соц.сетях
