Жанр: Боевик
Любовь и доблесть
...лся на стуле,
обвел взглядом кабинет, закончил: — Хорошо. Кажется, О'Генри сформулировал:
если тебя окружает роскошь, то не важно, кому она принадлежит.
— Ваш О'Генри был всего лишь слюнявый писака и словоблуд. А потому не
уразумел смысла этой жизни: кому что принадлежит — это и есть самое важное.
— Каждый в жизни самое важное выбирает сам.
— Как бы не так. Посадить тебя, Данилов, за
колючку
да не покормить с
месяцок — что запоешь?
— Это философский выпад или конкретное предложение?
— Это жизнь. А как она для тебя сложится в дальнейшем...
— Блестяще. С божьей помощью. Так и будет.
Некоторое время Бокун сидел в кресле неподвижно. Гнев прошел, красные
пятна потускнели, он спросил деловито и вполне миролюбиво:
— Вернемся к нашим делам?
— Как сказал некий герой в одном фильме:
Да какие у нас с вами могут быть
дела?
— Кто вам заказал статью, Данилов?
— Никто. Личная инициатива.
Бокун вновь закаменел лицом, пожевал губами:
— Вы не хотите идти нам навстречу.
— Я же говорил, господин Бокун, я скажу вам чистую правду, но вы мне не
поверите.
— Хорошо. Сформулируйте так, чтобы я поверил. Или ответьте на вопрос:
зачем вы это сделали?
— Коротко?
— Да как получится.
— По глупости.
—Да?
—- Такие, как вы, Фокий Лукич, чувство собственного достоинства считают
глупостью, не так?
— Ну-ну, я слушаю.
— Мне надоело читать здешние газеты и смотреть здешний
ящик
... Заказные
статьи, заказные передачи...
— В Москве по-другому?
— В Москве так же. И в Берлине, и в Лондоне, и в Нью-Йорке... Кто платит,
тот и заказывает музыку.
— Любую, включая похоронную, — ощерился Бокун.
— Не рано ли вам, Фокий Лукич, вспоминать о похоронах? Смотрите,
накаркаете.
— Итак, вас взъела гордыня, Данилов, — оставил его реплику без внимания
Бокун.
— Да нет. Просто хотелось в слово
демократия
вложить конкретное Глава 12
Хлопок двери показался Бокуну выстрелом; он оплыл в кресле бессильным
жирно-ватным комом и замер. Брыли тряслись, щеки сделались мокрыми, очертания
комнаты он видел словно сквозь грязную пелену: зыбкими и неровными... Выдавив
из себя какой-то странный звук, он кое-как поднялся из-за стола, мелкими
шажками просеменил к большому шкафу, открыл бар, взял большой хрустальный
графин, торопливо и судорожно наплескал широкий стакан до краев и выпил коньяк,
как воду, не переводя дыхания, в три глотка. Всхлипнул, хлюпнул даже носом,
будто наказанный ребенок, налил еще и снова выпил — на этот раз медленнее,
ощущая, как сама жизнь вливается с каждым глотком солнечным виноградным огнем.
— М-да, Фока, эка тебя развезло... Прямо не президент холдинга, а фиговый
студень. Кисель. Как сказали бы сдержанные англосаксы, пу-у-удинг.
Высокий человек, одетый в черную тройку, появился из двери в углу
кабинета, ведущей в комнаты отдыха.
Бокун вздрогнул, повернулся всем телом, в глазах еще тлели угольки страха,
а он уже орал, брызгая слюной:
— Вели его убить, Гриф! Прикажи!
— И голос у тебя какой-то... бабий, — брезгливо поморщился вошедший. —
Вытри сопли, Фока.
Мужчина, которого Бокун назвал Грифом, был сухопар, высок, плечист; редкие
пегие волосы были гладко зачесаны набок, лицо было невыразительным и блеклым,
глаза казались пустыми и безразличными. Но только казались: острый, как жало
стилета, взгляд заставлял любого из собеседников чувствовать тревожное и
тревожащее беспокойство, словно этот человек знал о жизни или, скорее, о смерти
что-то такое, что делало его жесткость оправданной, а положение — неуязвимым. И
еще — брови, сросшиеся над горбинкой носа, черные как смоль; они усиливали
повелительность и властность его странного взгляда. Фокий Лукич вдруг понял, ч
т о он всегда подсознательно пририсовывал к породистому лицу и статной фигуре
Грифа: монокль и генеральскую форму вермахта. Да-да, именно вермахта, а не СС:
этот человек выглядел аристократом, а не мелким провинциальным бюргером,
пробившимся к вершинам власти: такому власть принадлежала по праву рождения.
Гриф подошел к бару, выбрал себе шотландское виски, открыл холодильник,
насыпал льда, долил спиртным, сделал глоток.
— Что за дичь ты нес, Фока? Какие скоты, какие хищники? Ты чего, Ницше
вечор обчитался, белокурую бестию решил из себя тут изобразить? Так бедный
Фридрих свои творения в дурдоме сочинял, где и сидел безвылазно. И — кончил
плохо. То ли паралик его гэкнул, то ли кондратий хватанул. Ну да ладно он,
неукротимый шизофренствующий германоид, а тебя с чего сегодня перемкнуло эдак,
селянин, колхоз тебе папа?
Вместо ответа, Фокий Лукич выпил еще коньяку и, казалось, охмелел
совершенно. Он надул губы по-детски и слезливо пожаловался:
— А чего он?
Всхлипнул, пошел к своему креслу, долго всматривался в дорогую кожу,
словно проверяя, не оставил ли там посетитель змею, вздохнул и прямо-таки
ухнулся задницей в кресло. Иноземная мебель податливо прогнулась дюралем
каркаса и приняла форму тела сидельца. Сейчас Фокий Лукич почувствовал бы себя
вполне уютно, если бы не Гриф: во время всего разговора он сидел в комнате
отдыха, скрытой декоративной панелью, и слышал весь разговор. Вот это, как и
присутствие Грифа сейчас в кабинете, было Фокию Лукичу неприятно.
— Н а теперь чего надулся, как копеечный презерватив? Брось. Крутизну
качать будешь перед своими тщедушными писаками. А я тебя, Фока, как
облупленного знаю. И успокойся: ты стал играть с этим пареньком в те игры, в
каких он дока.
— У него взгляд убийцы, — хрипло выговорил Бокун.
— Вот-вот. Кто на что учился. Территория войны — его территория. А ты ему
грозить вздумал.
— А чего он...
— Прекращай сетовать. Давай по делу поговорим.
Бокун пожал плечами.
— Где ты вообще подобрал этого самородка?
— Порекомендовал кто-то. Из моих. — Бокун наморщил лоб. — Гусина Валентина
Ивановна.
— Она что за птица?
— Заведующая отделом культуры. В
Курьере
.
— Серьезная тетка?
— Весьма.
— Так что ж она, серьезная, тебе такого котенка в мешке подложила? Который
вполне может сойти за леопарда? Да не морщись ты! Мужское обаяние с бабами
черт-те что творит.
— Да какой там — она в годах женщина.
— Годы любви не помеха.
— Брось, Сергей Оттович. Ты же видел этого франта. Позарится он на
шестидесятилетнюю дебелую клушу...
— Он на нее — нет, она на него — запросто. Она же не нынешних нравов
матрона, ей, может статься, иметь в протеже этакого тарзана просто для души
приятно.
— Да какой уж там тарзан... Нет. Она его сразу привела как аналитика. И
перо, надо признать, у парня бойкое.
— То-то оно нам боком и вышло. Откуда этот Данилов?
— Родом?
—Да.
— Не знаю. А приехал из Москвы.
— И что он в Княжинске потерял?
— Квартира ему здесь осталась. От какой-то родственницы. А в Москве,
видать, что-то не сложилось.
—
Видать
,
надысь
,
небось
... Где ты этого набрался, аппаратчик? А
разузнать загодя? Ты же не на картофельной ферме, Фока, заправляешь, ты у нас
общественное мнение формируешь. Халатно подбираешь сотрудников, вот и
результат.
— Не мое это дело — вникать в мелочи... — приосанился Бокун.
— Мелочи?.. Люди не мелочь, Фока, совсем не мелочь! — Казалось, Гриф едва
сдерживает нахлынувшую внезапно ярость. — Помнишь, некогда был такой усатый
кормчий в бывшей стране? Или забыл уже?
Кадры решают все!
А что такое кадры,
Фока? Кадры — это люди, расставленные по тем или иным должностям в соответствии
с их способностями или неспособностями. Только правильная расстановка людей по
местам и рангам позволяет любому общественному институту, будь то предприятие,
служба или государство, функционировать хорошо отлаженным механизмом. Если
винтик-болтик от
КамАЗа
в
Запорожец
сунуть, что будет? Срамота и бестолочь
будет, Фока, и никакого движения. — Гриф поболтал льдинками в полупустом
бокале, закончил: — Ну а то, что устроил нам твой Данилов, это тем более не
мелочь.
— Статью ему заказал Реймерс. Больше некому.
Гриф поморщился:
— Ты дурак, Фока. Этот малый тебе чистую правду сказал: никакой Реймерс
ему статью не заказывал.
— Тогда зачем он...
— Фока, он же тебе объяснил. А ты не понял. Потому и дурак. Только
могильщики людей одним аршином замеряют, а тебе бы пора уже стать попроще и
поумнее. А так — все плывешь щепкой по течению.
— Извини, Сергей Оттович, но... Я уже тридцать лет на руководящей
работе...
— На водящей, Фока. Просто — на водящей. Помнишь детские игры — в
догонялки там или в пряталки? Ты и водишь. Такая твоя работа. И не сверкай на
меня глазками. Твое дело зажмурить их крепко и считать сколько положено. В то
время, как другие каштаны таскают из огня. Каштанов тебе особо не перепадает,
но шкурка тоже хороша. — Гриф обвел глазами кабинет. — Славно живешь, справно.
А грешно ведь так жить, Фока, не имея за душой ни ума, ни фантазии, ни отваги.
— Был бы я так плох — вы бы меня здесь не держали.
— А кто говорит — плох? Я же сказал: людишек нужно расставлять по
способностям. За что тебе пеняю? Как раз за то, что на работу крысы ты тигра
взял да поинтересоваться не удосужился, откуда у него когти растут, а откуда —
лапы.
— Виноват, Сергей Оттович.
— А я — удосужился.
— Простите?
— Не поленился и здесь пошустрить, и в Москву человечка отправить, чтобы
он мне этого
писаку — золотое перо
Разъяснил.
— И что человечек? Принес материал?
— В клювике. Только это не материал. Слезы. Обманка.
Дурочка
.
— Простите?
— Работал в Москве твой Данилов в некоей структуре под малопонятным
названием
Анкор
.
— Ну, это и в трудовой его есть...
— Липа его трудовая! Понял? Чернуха!
— Как это?
— Так это. Молодой человечек сначала беспорочно трудился в гуманитарном
научно-исследовательском институте, потом корпел страноведом в каком-то фонде,
благополучно развалившемся, потом — в том самом
якоре
зацепился... Знаешь, в
чем тут
пуля
? Ни одно из названных заведений до нашего времени не дожило!
Полопались недужные, аки мыльные пузыри, без памяти и надгробных камней, и
никто о них ни слухом уже не знает, ни духом не ведает. Уразумел?
— Ну. Летун он. Неудачник. Looser. — Фокий Лукич напрягся, вылавливая в
неподатливой памяти ученое словцо, нащупал-таки, выдал авторитетно: — Маргинал.
— Маргинал, маринад, маргарин... Ты уж, Фокий Лукич, пожалуй, не умничай,
оно тебе не идет. Говоришь, статьи он для тебя справные кропал?
— Что да, то да. Отзывы от читателей были. Правда, всегда с душком легкого
скандалеза, но это же к лучшему? — Бокун преданно заглянул в глаза Грифу.
— Вот-вот. — Гриф налил себе еще виски, отхлебнул, откинулся в глубоком
кресле, выудил из кармана пачку, вытянул сигарету, прикурил, затянулся с
удовольствием, выдохнул вместе с дымом: — И статью в
Зерцало
он тоже
смастерил и умно, и хитро. Обо всем и ни о чем конкретно. И ни о ком. Но этим
вроде как на смех смастыренным и наугад пущенным бульником Данилов попал в
бочку с самым гнилым дерьмом. Да еще и брызги разлетелись и по нашим
коррупционерам, и по нашим нуворишам и достали ой до каких высоких кабинетов! А
с другого боку глянуть — философское эссе, да и только! У тебя газетенка эта
под рукой?
— Я сейчас Лилиане...
— Сиди уж, вождь краснорожих. Гриф извлек из
атташе
газету, развернутую
на нужной странице.
— Послушай.
Национальная идея без национального капитала — это гулящая
девка в лентах, монистах и с голой задницей, девка, которую имеют все, кто
платит. А платят, или, говоря по-ученому, кредитуют, только две стороны: наш
Гуманитарный Просвещенный Запад и наш Великий Восточный Сосед, бывший некогда
Старшим Братом и ставший теперь, с одной стороны, пугалом для самостийщиков, с
другой — Всегдашним Оправданием для всех наших политиков, политиканов и
мастеров политеса, списывающих на происки упомянутого Великого Соседа все свои
неудачи, махинации и прямое воровство.
Кредитование со стороны Запада и Востока различное: первые кидают куски
пусть и скудные, но часто. Вторые — вливают содержимое в Трубу, благодаря
которой в домах граждан тепло и светло и к которой можно надежно присосаться. А
еще — обеспечивают заказами промышленные гиганты центра и востока страны.
Вот два источника формирования нашей доморощенной крупной буржуазии,
компрадорской или посреднической как по происхождению, так и по сути. Первые,
западники
, имеют мощную поддержку на всех этажах и во всех коридорах власти,
вторые — к ней рвутся. Экономическая мощь вторых против влияния и опыта
политических манипуляций первых: кто победит?
Впрочем, есть еще и служилые люди
— миллионная армия чиновников. Если
они кому-то и служат, то только себе. Пока суд да дело, государственная
бюрократия всех мастей и рангов мастерски доит и первых, и вторых. Прошлое
чинуш прозрачно, настоящее — стабильно, будущее — радужно. Но status quo в
хлипких плутократиях не длится вечно. Недалек день, когда две упомянутые группы
сойдутся в непримиримом противоборстве. И — горе побежденным
.
Глава 13
— Неплохо сказано, а? — Гриф смотрел на Фокия лучистым взглядом вчерашнего
выпускника.
— Эти выпады...
— Прекрати, Фока, даже ты должен понимать, это чистая правда. Все
остальное — независимость, демократия, реформы — пена. Причем не пивная, а...
наоборот. Впрочем, есть еще и оружейники, и валютные спекулянты, ну да это
совсем другая пьеса. А нам нужно доиграть эту. — Гриф устремил взгляд в
полуприкрытое жалюзи окно. — Доиграть и выиграть. А дальше... Я запамятовал,
что там дальше в статье?
— Нефть и газ. Газо- и нефтепроводы.
— Именно. Нефть и газ. Транзит. И — кровеносная система мира. Самое
смешное, что твой Данилов не упомянул всуе ни одного имени, а волну вызвал...
Да, по моим сведениям, пара западных таблоидов намерена статью у него
перезаказать, так сказать, с просьбой осветить интересные их публике аспекты.
Его разовый гонорар будет куда весомее, чем все твои
выплаты.
— Возможно, он этого и добивался? Скандальной известности?
— Все возможно. Но уж очень ко времени. Нет? Бокун пожал плечами.
— Меня же во всем этом беспокоят три вещи, — продолжил Гриф. — Первое:
почему
Зерцало
сие опубликовала. Там умный редактор, и он не мог не понимать,
что... Не в Швейцарии живем, у нас постреливают. Не так часто, как в северной
столице Большого Брата, но не менее фатально.
— Да руки у него не дошли, у главреда. Скорее всего, сам он материал не
читал.
— И такое может быть. Значит, имеет сейчас со своими не менее
содержательную беседу, чем ты со мной. Или — не имеет? Вопрос вопросов. — Гриф
вздохнул. — Второе: Данилов определенно сказал правду, ни от кого он заказа не
получал, а тогда... Тогда кто сыграл его втемную? И ведь хорошо сыграл, как по
нотам... Кто композитор и дирижер, вот что меня интересует! Ведь за Даниловым
увидят тебя, — Фокий Лукич при этих словах втянул голову в плечи, — а за тобой
меня! — Некоторое время Гриф задумчиво изучал прихотливые изгибы табачного
дыма, проговорил, словно размышляя вслух: — Ну что ж, войны все одно было не
избежать, хотя она и не ко времени, ну да все войны случаются не ко времени, и
каждый солдат кого-то недолюбил и что-то там недокурил... Ты готов к войне,
Фокий?
— Я? — Фокий Лукич еще глубже заполз в кресло, заморгал глазками, разом
представив себя в грязном окопе с
Калашниковым
— жалкого, завшивленного... А
на бруствер уже бегут страшные бородатые люди конкретной национальности и
собираются его захватывать и пытать, пытать... Кадык его лихорадочно
задергался, взгляд наткнулся на стакан с остатками коньяка, и Фокий его вылакал
жадно, прихлебывая, как пойло. Гриф поморщился:
— Манеры у тебя, Фокий... И как ты по сю пору не спился? Видно, страха в
жизни было немного, а? Настоящего, демонического страха... Странно... Ты ведь
человечек без особых фантазий, а боишься так, словно напредставлял уже себе
всякие напасти-мордасти вживе... Что и удивляет.
Бокун из своего кресла-засады лишь мрачно зыркнул на патрона, подавил
подступившую икоту, вдохнул, собираясь что-то сказать, но промолчал. Гриф этого
его поползновения, похоже, даже и не заметил.
— А третье, дорогой Фокий, по порядку, но не по значению: я думаю над тем,
как нам извлечь из всего происшедшего наибольшую выгоду. Ну, что ты нахохлился,
как саванный суслик? Прекращай уже переживать, включай аппарат мышления. Для
начала мы проведем разведку боем. И дадим серию статей. О Дидыке, Раковском,
Реймерсе, Ткаченко, Головине. Я никого не забыл?
— Может быть, стоит выждать?
— Чего? Как заметил еще Макиавелли, войны нельзя избежать, ее можно лишь
отложить — к выгоде противника. Ну а в свете грядущих выборов... Тот, кто
получает власть, получает и все остальное.
— Но сейчас... Ведь я тогда...
— Окажешься на
острие атаки
? Можно и так сказать. Не всё в сортирах
отсиживаться.
— Но Дидык, Реймерс и особенно Головин...
— Боишься? Не бойся, Бокун, живым мы тебя этим оглоедам не отдадим, —
оскалился Гриф. Фокий Лукич побледнел, икнул, закашлялся.
— Я... Мне... Я нездоров!
— Не мельтеши, Бокун. Нельзя выжидать, когда начался передел самого
сладкого здешнего пирога — Трубы! Нельзя быть настолько трусом, Бокун! Ты
привык вкусно жрать и крепко спать, но комсомольские времена давно минули! И
порой даже таким, как ты, нужно рискнуть — благо за жирный кусок! Или ты не
желаешь больше с нами работать? Устал? Рыбку захотел половить мирным
функционером?
Гриф упер немигающий взгляд Бокуну в переносицу, тот явственно услышал,
как под ложечкой что-то екнуло и оторвалось, раскрыл рот, вылупил глаза, словно
выброшенная на
мелкий пляжный песок глубоководная рыба камбала... Взгляд у Грифа был
другой, чем у Данилова. У того — горячий и острый, несущий огонь гнева, и страх
сгореть в этом огне только мгновение спустя превращался в грядущий ужас
небытия... Гриф же смотрел безразлично, как на падаль, словно смерть твоя уже
произошла... Некстати Бокуну вспомнилось вдруг, что Гриф когда-то служил
инструктором
девятки
, службы охраны, и славился умением вырывать у человека
кадык одним движением так, что жертве оставалось заживо захлебываться
собственной слизью.
Бокун почувствовал, как все тело разом покрылось липким, дурно пахнущим
потом, словно рыбьей чешуей; он знал, что Гриф тоже учуял этот гнилостный
запах, и оттого ему стало еще омерзительнее... Кое-как он справился с горловым
спазмом, заговорил, с трудом выталкивая слова сквозь стиснутые губы.
— Я просто переработал, — прохрипел Бокун совершенно чужим голосом. — Этот
Данилов утомил меня.
— И напугал, не так ли? — Гриф легко и непринужденно поднялся из кресла,
прошел к бару, плеснул себе еще виски, выпил медленно, с удовольствием. — Все
дело в том, милый Фока, кого мы больше боимся в этой жизни — врагов или
друзей... Враги — надежнее, друзья — опаснее. — Гриф неожиданно повернулся к
Бокуну, спросил быстро: — Я ведь тебе друг?
Тот не сумел подготовиться, лишь глубже втянул голову в плечи, опустил
взгляд в поверхность стола и — кивнул.
— Вот-вот, кивай. Но никогда не отвечай на такой вопрос утвердительно:
ответ будет ложью, и ложь эта в глазах вопрошающего будет явной. Как говаривал
старик Ришелье, предательство — лишь вопрос времени. Нет такого человека,
которого другой не предал бы. И даже не ради денег, славы, удовольствий и уж
подавно не по принуждению. Очень часто — по легкомыслию. Еще чаще — из зависти.
Зависть — самое людское из всех человеческих качеств. И самое прогрессивное.
Заставляет двигаться даже тех, кто ленив и нелюбопытен. — Гриф замолчал,
застыл, устремив взгляд в себя, потом снова обратился к Бокуну: — Не переживай,
Фока. Помнишь Влада и Эдика? Этих
братьев из ларца
? Они снова станут
приносить тебе готовые хохмочки и примочки, тебе не будет даже нужды их читать.
Можешь продолжать квасить. И переживать. И не беспокойся понапрасну: и Дидык, и
Реймерс, и Раковский, и Головин, и остальные — люди слишком умные, чтобы
грешить на тебя... Будку не наказывают за то, что оттуда лает собака. Так что —
спи спокойно, друг. Хм... Звучит как эпитафия. Мрачно, но надежно.
За время пространного монолога Грифа Бокун почти полностью справился с
эмоциями. Лицо выглядело слегка помятым, но в целом он производил впечатление
собранного, пусть и застегнутого на все пуговицы вицмундира, функционера. Он
быстро, мельком взглянул на Грифа, произнес бесцветно и бесстрастно:
— А что ты предполагаешь делать с Даниловым, Сергей Оттович?
— Не беспокойся, Фока. — Если Гриф и был удивлен быстрой перемене,
произошедшей с Бокуном, то виду не подал: так, принял к сведению. — События,
предоставленные самим себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему.
Этого я допустить никак не могу. И Даниловым займусь.
— А если он представляет структуры?
— Все мы представляем структуры, Фокий.
— Я имею в виду — органы. Наши или российские.
— И что это меняет?
Бокун помялся:
— Прижать его надо хорошенько. Расколется, как сухой пряник.
— А если не расколется?
— Таких не бывает.
— Это верно. Вот только куда нам его девать, измордованного да наркотой
заколотого? Особенно если он представляет
структуры
?
— Ты ж сам, Сергей Оттович, поминал Виссарионыча.
Есть человек — есть
проблема, нет человека — нет проблемы
.
— А ты злопамятен, Фока, ох злопамятен! Нет, устранять Данилова не
разумно. Пока. Ведь кто-то подвиг его на деяние? Кто-то выставил перед нами
болванчиком и мальчиком для тумаков? Да и сам он — лошадка пока темная. Нет,
устранять рано. А вот посадить на
поводок
, да живцом... Да еще на такой, что
покажется клиенту
сладким пряником
. Ты ведь на своей наживке чувствуешь себя
большущим хищным карпом в собственном пруду, эдаким царьком... Такого
роскошества мы Данилову не предоставим, но кое-что могём. Он сам сказал, что
любит роскошь.
— А кто ж, барин, не любит?
—- Ты начал шутить, Бокун? Значит, ожил. Вот теперь я совершенно спокоен
за, так сказать,
план мероприятия
. — Гриф запрокинул голову, некоторое время
раздумчиво изучал подвесной потолок. — Как констатировал один ученый богослов,
все переменчиво в этом мире и в равной степени имеет задатки служить как добру,
так и злу. А что есть деньги? Добро или зло?
— Человека не так портят деньги, как их отсутствие.
— Ну да, вопрос риторический: количество денег порой определяет степень
нашей свободы в этом мире. Но не для всех. Не думай, что я пошлю твоему
собкору-махинатору человека с баулом
зелени
. Ты его здорово
раздергал
. Он
идеалист. Ну а поскольку времени перевоспитывать его в материалиста нет, да и
ни к чему это... Идеалы способствуют великим деяниям. А деньги — лишь
дисциплинируют. Так что... С идеалистами нужно лаской. Нежностью. Любовью. —
Гриф раздумчиво поиграл льдом в бокале, спросил: — У него есть кто-то? На тему
любви?
— Из редакции?
— Из редакции, со скамейки, с панели — не важно!
— Сплетен про него не слагают.
— Нужно посодействовать молодому человеку, ибо... — Гриф поднял свой
бокал, поболтал остатками льдинок, напел негромко: —
Жить без любви, быть
может, можно...
Но — как?.. Подберем мы твоему Данилову умницу, красавицу,
рукодельницу и чтобы писала чистым апельсиновым соком! Ты доволен, Фока?
Бокун неопределенно пожал плечами.
— Вижу — недоволен. По тебе — закопать супостата в ямку поглубже и
цементом сверху залить. У-у-у, Живодеров... — Гриф шутливо погрозил Бокуну
пальцем. — Закопать никогда никого не поздно, Фока. Никогда и никого. — Гриф
помолчал, рассеянно глядя в окно, закончил деловым тоном: — Кажется, мы все
обговорили?
— Да, Сергей Оттович.
— Не слышу энтузиазма в голосе.
— Энтузиазм — удел дураков.
&mdash
...Закладка в соц.сетях
